Дергачёв В.А. — О скипетрах, о лошадях, о войне

Полный текст (конверсия из .docx). OCR местами повреждён — в титульных данных и заголовках встречаются искажения («С еки Петрах», «кукутенз-трипо.-зской»); основной массив читаем.

Библиография: Дергачёв В.А. О скипетрах, о лошадях, о войне: этюды в защиту миграционной концепции М. Гимбутас. — СПб.: Нестор-История, 2007. — 488 с. Институт культурного наследия АН Республики Молдова; Университет «Высшая антропологическая школа» (Кишинёв). Отв. ред. Л.А. Мосионжник. Рец.: Ю.Ю. Пиотровский (Эрмитаж), Р.А. Рабинович. Решением Сената ВАШ рекомендована как учебное пособие по курсу «Археологическая процедура».

Позиционность

Традиция: молдавская/постсоветская академическая, школа Л.С. Клейна (посвящение — Клейну, Артамонову, Мавродину; тот же теоретический аппарат, что у Ткачёва). Контекст: прямая полемика с С. Ренфрю — Дергачёв указывает, что именно приглашение Ренфрю в Кембридж (2000) спровоцировало исследование, «увы, концептуально не в его пользу». Статус автора: В.А. Дергачёв — доктор истории, Институт культурного наследия АН РМ. Шар A (данные): метрика 16+ реалистичных наверший, археозоология по югу Восточной Европы и Карпато-Подунавью (3 приложения), сводка памятников Прекукутень-Кукутень-Триполье. Берём. Шар B (механизм): (1) процедура идентификации образа через индексы пропорций и корреляцию с независимыми корпусами изображений; (2) «визитная карточка непрошеного гостя» — набор маркеров вторжения; (3) модель археологизации домашних видов. Берём с именем автора. Шар C (рамка): защита миграционной концепции Гимбутас как таковой; философская надстройка Лосева, которая сама не фальсифицируема. Фиксируем, отделяем от процедуры. Асимметрия: книга заявлена как «этюды в защиту» — позиция объявлена в заголовке, что методологически честнее скрытой рамки. Но защищается только миграционная половина Гимбутас; «мирный матриархат» и «цивилизация Богини» автором не защищаются и фактически не упоминаются как аргумент.

Ключевое для проекта: третья позиция по семантике — не «тупик» (Палагута) и не «отложить» (Ткачёв), а процедура: символ раскладывается по Пирсу и Лосеву на два уровня реальности, а идентификация изображённого объекта верифицируется метрически (три индекса профиля головы, корреляция с корпусами Ковалевской 1977 и Leroi-Gourhan 1965).

ИНСТИТУТ КУЛЬТУРНОГО НАСЛЕДИЯ АН РЕСПУБЛИКИ МОЛДОВА УНИВЕРСИТЕТ «ВЫСШАЯ АНТРОПОЛОГИЧЕСКАЯ ШКОЛА»

В.А. Дергачёв

О СКИПЕТРАХ, О ЛОШАДЯХ, О ВОЙНЕ

Этюды в защиту миграционной концепции М. Гимбутас

Издательство «Нестор-История»

Санкт-Петербург

2007

УДК 930.26(4-12)

ББК 63.442(457)

Решением Сената Высшей Антропологической школы книга рекомендована в качестве учебного пособия по курсу «Археологическая процедура»

Дергачев В. А. С еки Петрах, о лошадях, о войне: Этюды в защиту миграционной конепции М. Гимбутас. (16.: Издательств: < Нестор-История», 2007. 488 с.

^ Монография поояшена верификации .миграционной концепции М. Гимбутас в отношении культур энеолита оЪ:-зового века южи й части Восточной Европы. В трех частях книги автор рассматривает динамику развития обше- сМэ кукутенз-трипо.-зской культуры, проблему культурной функции скипетров в контексте ранних цивилизаций ^‘тсн и юга Востощой Европы и ее оценки по имеющимся археологическим данным и письменным источникам, СосЕему одомашниыния лошади. Особое внимание уделяется методам анализа источников. Книга рассчитана на сАцчмисто?.-археол;гов, на студентов и аспирантов, осваивающих процедуру археологической интерпретации, а т”хе на всех, кто интересуется древнейшей историей Южной и Восточной Европы.

Ответственный редактор доктор истории Л.А. Мосионжник (Высшая Антропологическая школа, Кишинев)

Рецензенты зам. зав. Отдела археологии Восточной Европы и Сибири Государственного Эрмитажа

Ю.Ю. Пиотровский

доктор истории Р.А. Рабинович проректор по научной работе Высшей Антропологической школы

__© Издательство «Нестор-История», 2007

. Мне-за 60.

Пора долги молодости возвращать.

Посвящаю

эту книгу тем, кто поверил и помог моему переводу в Ленинградский университет, сыгравшему столь многое в обретении любимой профессии.

Их было шестеро.

В Кишиневе:

Георгий Дмитриевич РЕМЕНКО

В бытность - вице-президент Молдавского Общества охраны памятников истории и культуры;

Евгений Михайлович РУССЕВ

В бытность - директор Института истории АН МССР

Артем Маркович ЛАЗАРЕВ

В бытность - ректор Кишиневского университета

В Ленинграде:

Лев Самойлович КЛЕЙН

В 1969 г. - доцент кафедры археологии исторического факультета ЛГУ

Михаил Илларионович АРТАМОНОВ

В бытность - заведующий кафедрой археологии исторического факультета ЛГУ

Владимир Васильевич МАВРОДИН

В бытность - декан исторического факультета ЛГУ

СВЕТЛАЯ ПАМЯТЬ - ушедшим, ЗДОРОВЬЯ - здравствующим

СОДЕРЖАНИЕ

От автора .’ 17

Часть I

О миграционной концепции М. Гимбутас и ее отражении в материалах культуры Кукутень-Триполье

К проблеме взаимодействия раннескотоводческих и древнеземледельческих обществ энеолита - ранней бронзы Восточной и Юго-Восточной Европы

Введение в ситуацию 21

Примечания 24

О процедуре археологического исследования 25

Примечания : 29

О «гражданском» состоянии кукутень-трипольского общества 30

Задача исследования. Абстракции 30

Динамика развития культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье 30

О «гражданской обороне» кукутень-трипольского общества 36

Память народов (топонимика) ’ 42

Орудия войны 49

Визитная карточка непрошеного гостя 56

Примечания…/. 58

ПРИЛОЖЕНИЕ. Сводные данные о памятниках культуры Прекукутень-Кукутень- Триполье .’ 59

Часть II

О скипетрах

Введение 69

История изучения скипетров в контексте общих знаний по неолиту - ранней бронзе Восточной и Юго-Восточной Европы 70

П. 1.1. Период 1-й (до конца 50-х гг. XX в.) 70

П. 1.2. Период 2-й (60-е - 80-е годы) 78

1.3. Период 3-й (90-е годы) 87

1.4. Состояние проблемы 91

Примечания 93

Источники и их внешняя критика 94

Примечания 99

Проблема классификации «и» типологии 101

Из опыта классификации-типологии 101

И.3.2. И снова о процедуре, или Абстракции об абстрактах 103

П.3.3. И еще - о классификации и/или типологии 106

П.3.4. Реалистические и схематическиенавершия - категория-тип или категории-типы? 107

Классификация наверший на основе визуального восприятия морфологических.признаков 112

Классификация наверший на базе формально-статистических методов 119

П.3.7. Классификация наверший на основе корреляции метрических показателей … 127

Критерии верификации классификации 131

Итоги классификации и вопрос культурного контекста 142

Примечания 148

О функциональности наверший 150

Предварительные замечания 150

Функциональное предназначение наверший, или Простые констатации 151

Примечания 160

Культурная функция скипетров и .модель их возможной археологизации (по данным гомеровского эпоса) 161

Введение 161

И.5.1. Гомеровский эпос: проблема источников 162

Жезлы богов 169

Скипетры смертных 171

Скипетры в условиях мирной жизни 172

Скипетры в условиях Троянской войны 174

Скипетры в системе ритуала власти 179

Царская власть и скипетры в системе «наследования» 183

Модель возможного депонирования ахейских скипетров в археологических комплексах 185

Примечания 191

О знаках-символах и возможностях их расшифровки 192

О знаках и символах как таковых 192

Возможности раскрытия содержания знака-символа 194

Примечания 197

Идентификация образа, или Распознавание исходного Смысла 198

Историографические ретроспекции 199

П.7.2. Числовые параметры образа лошади 200

К вопросу об условностях и схематизмах 207

П.7.4. Навершия-скипетры как этнографические объекты 210

Примечания 212

Часть III

О лошадях

О лошадях, или О смыслах некоторых из «иных реальностей» 215

1.1. Немного историографии 215

1.2. Цели исследования, источники, методика 219

1.3. Культуры, хронология, предварительная характеристика данных археозоологии 221

1.4. Предварительные замечания: из опыта статистического анализа фауны 235

1.5. К критике источников: об информативности, сравнимости коллекций и рабочих признаках 239

1.6. Обоснование зональностей и эпицентр наибольшей значимости лошади по археозоологическим данным 249

1.7. Анализ внутризональных проявлений остатков лошади 262

I.8. Сравнительный анализ межзональных показателей и их возможная интерпретация .. 277

1.9. Проявление надзональных показателей, или Динамика процесса доместикации и распространения лошади 283

Ш. 1.10. Собственно археологические источники к проблеме лошади 287

Примечания 301

Ш.2. Верификация выводов, или Об особенностях археологизации домашних видов 303

Ш.2.1. Предварительные замечания 303

Ш.2,2. Представление дополнительного банка данных 307

2.3. Ненова о внутренней критике источников и рабочих признаках 313

Ш.2.4. Кости - особи, или Два свойства одного и того же отношения 315

Ш.2.5. О признаках-перевертышах, или Еще одна проблема, в которой не разобрались археозоологи 327

2.6. О логике внутреннего соотношения части к целому 331

2.7. Закономерность соотношения числа костей к числу особей 332

2.8. Оппозиция: домашние-дикие, или К модели основных закономерностей и противоположных тенденций 334

Ш.2.9. От модели к конкретным материалам 343

Ш.2.10. Особенности археозоологизации домашних видов 351

Ш.2.11. К верификации одомашненности нео-энеолитической лошади 369

Примечания 375

Ш.З. К динамике развития домашнего животноводства в эпохи неолита - бронзы юга Восточной Европы, или Лошадь в контексте других животных 376

Ш.3.1. Особенности развития комплекса домашних видов западной и восточной культурных зон 376

3.2. Особенности развития основных домашних видов западной и восточной культурных зон 379

3.3. Позональные особенности развития домашних видов 386

3.4. О временных особенностях и сбалансированности домашнего стада 391

3.5. Особенности развития домашнего стада в контексте природных явлений 396

Примечания 412

Приложения

Приложение 1. Сводные данные о коллекциях фаунистических остатков, известных для культур неолита - раннего и среднего энеолита

юга Восточной Европы и Карпато-Подунавья ( См. Карты 5-6) 415

Приложение 2. Реконверсия остатков костей по деформированным коллекциям 434

Приложение 3. Данные о фаунистических остатках, известных для культур позднего энеолита - эпохи бронзы юга Восточной Европы (см. Карту 12) 441

Резюме 455

Summary 460

Rezumat 465

Литература 470

Сокращения 487

CONTENTS

The Author’s Remarks ’ 17

Part One

On the Migration Concept by M. Gimbutas and its reflection in the Materials of the Cucuteni-Tripolye Culture

The Introduction into the Situation 21

Comments 24

On the Procedure of the Archeological Research 25

Comments 29

On the «Civil» State of the Cucuteni-Tripolye Community 30

The Tasks ofthe Research. Abstractions 30

The Development Dynamics of the Precucuteni-Cucuteni-Tripolye Culture 30

. 1.3.3. On the «Civil Defense» ofthe Cucuteni-Tripolye Community 36

The Memory ofthe Peoples (Toponymy) 42

The Implements ofthe War 49

The Visiting Card ofthe Unbidden Guest 56

Comments 58

Annex. The Summary Data on Cultural Sites Precucuteni-Cucuteni-Tripolye ; 59

Part Two

The Scepters

Introduction 69

The History of the Study in the Context of the General Knowledge Neolithic - the Early Bronze in the Eastern and the South-Eastern Europe 70

1.1 .The First Period (until the end of the 50ies of the XX century) 48 70

1.2. The Second Period (the 60ies - 80ies) 78

1.3. The Third Period (the 90ies) 87

1.4. The State ofthe Problem 91

Comments 93

E.2. The Sources and the External Criticisms 94

Comments 99

H.3. The Problem of the Classification “and” Typology 101

From the Experience ofthe Typology Classification 101

Once More on “the Procedure” or the Abstraction about the Abstracts 103

Once More - on the Classification and/or the Typology 106

The Realistic or Schematic Pommes - Type-category or Category-Type? 107

The Classification of the Pommes on the Basis of the Visual Perception ofthe morphological Attributes 112

The Classification of the Pommes on the Basis of the Formal Statistic Methods 119

The Classification of the Pommes ofthe Correlation of Metric Parameters 127

The Criteria for the Verification of the Classification 131

n.3.9. The results ofthe Classification and the Issue ofthe Cultural Context 142

Comments 143

On the Functionality of the Pommes 150

n.4.1. Preliminary Remarks 150

n.4.2.On Functional Purpose of the Pommes or Simple Statements 151

Comments ; 160

The Cultural Functions ofthe Scepters and the Model of their Possible Archeologization (on the data of the Homer Epos) 161

Introduction 161

The Homer Epos: Problems and Sources 162

The Batons ofthe Gods 169

The Sceptres oftheMortals 171

The Sceptres under the Conditions ofthe Peaceful Life 172

The Sceptres under the Conditions ofthe Trojan War 174

The Sceptres of the Power Ritual 179

The Tzar’s Rule and the Sceptres in the «Inheritance» System 183

H.5.8. The Model of the Possible Depositing ofthe Achean Sceptres in the Archeological Sites… 185

Comments 191

On theSigns-Symbols and the Possibilities of their Dicyphering 192

On Signs and Symbols as such 192

H.6.2. The Possibilities ofthe Disclosingofa Sign-Symbol 194

Comments 197

The Identification ofthe Image or the Recognition of the Initial Sense 198

H.7.1. The Historiographer Retrospectives 199

n.7.2. The Numeric Parameters of the Horse Image 200

On the Issue of Conventionalities and Sketchinesses 207

The Sceptres-Pommes as Ethnographic Objects 210

Comments 212

Part Three

The Horses

JU. 1. The Horses - on the Sense of Some of “Certain Realities” 215

HI. 1.1. A little of Historiography 215

ID. 12. The Research Objectives, Sources, Methods 219

ni.1.3. Cultures, Chronology, Tentative Characteristic ofthe Archeozoological Data 221

Hl. 1.4. Preliminary Remarks: from the Experience ofthe Statistic Analysis ofthe Fauna 235

Ш. 1.5. The Criticism of the Sources: on Informative Nature, the Comparability of the Collections, Working Attributes 239

1.6.The Substantiation of the Zone Categories and the Epicenter of the Supreme Significance

of the Horse on the Basis of the Archeozoological Data 249

Ш.1.7. The Analysis of the Internal Zonal Manifestation of the Horse Remains 262

HI. 1.8. The Comparative of the Inter-zonal Indices and their Possible Interpretation 277

1.9. The Manifestation of Super-zonal Indices or the Process of Domestication and the

Distribution of the Horse 283

1.10. The Proper Archeological Sources on the Horse Problem 287

Comments 301

Ш.2. The Verification of the Conclusions or On the Specific Features oftheArcheologization of the Domestic Species 303

Ш.2.1. Preliminary Remarks : 303

Ш.2.2. The Presentation of the Additional Database 307

Ш.2.З. Again on the Internal Criticism of the Sources and on the Working Attributes 313

Ш.2.4. Bones - Animals or Two Properties of One and the Same Relation 315

Ш.2.5. On the Overturned Attributes or Another Problem, which has not been solved by the

Archeo-zoologists 327

1П.2.6. On the Logic of the Internal Correlation of a Part and the Whole 331

Ш.2.7. The Regularity of the Correlation of the Bones and the Number of the Animals 332

Ш.2.8. Opposition: Domestic-Wild or on the Model ofthe Main Regularities and the Reverse Trends 334

1П.2.9. From the Model to the Concrete Materials 343

Ш.2.10. The Specific Pea tore of the Archeologization of Domestic Species 351

HI.2.11. On the Verification ofthe Domestication of the Neo-Eneolithic Horse 369

Comments 375

Ш.З. The Development Dynamics ofthe Domestic Livestock В reeding

during the Neolithic Period - the Bronze Age ofthe South-Eastern Europe or the Horse in the Context of Other Domes tic Animals 376

ni.3.1.The Specific Features in the Development ofthe Complex ofthe Domestic Species

ofthe Western and the Eastern Cultural Zone 376

Ш.З.2. The Specific Features in the Development ofthe Main Domestic Species 379

Ш.З.З. The Zonal Specific Features in the Development ofthe Domestic Herd 386

Ш.З.4. On the Time Specific Features and the Balance ofthe Domestic Herd 391

Ш.З.5. The Specific Features in the Development of the Domestic Herd in the Context of the Natural Phenomena 396

Comments 412

Annex 1 415

Annex 2 434

Annex 3 441

Резюме 455

Resume 460

Rezumat 465

Literature ■_ - 470

The List ofthe abbreviation i : 487

От автора

Эта работа писалась долгих пять лет и местами уже успела слегка состариться. Ее подготовка доставила мне массу счастливых творческих мгновений. Но административные обязанности, связанные с реорганизацией Института, вынуждают временно приостановить исследование.

Работа вбирает все ранее опубликованные этюды в защиту концепции М. Гимбутас, а также новый, объемный раздел, посвященный анализу и осмыслению зооморфных скипетров эпохи энеолита, а так же проблеме времени и места доместикации лошади, проблемам общих закономерностей проявления археозоологических материалов.

Исследование не завершено. Впереди еще раздел «О войне» - раздел, предполагающий осмысление памятников типа Новоданиловки и всего комплекса материалов, документирующих первую, по М. Гимбутас, миграционную волну восточного населения в Карпато-Подунавье и на Балканы.

Мои благодарности: сердечные, искренние и с улыбкой - всем, кто побудил, содействовал подготовке и выходу этой работы.

Лорду С. Renfrew, своим приглашением на конференцию в Кембридж в 2000 г. спровоцировавшему меня заняться этой проблематикой. Увы, концептуально не в его пользу.

М.Е. Ткачуку, J. Mallory, Н.Я. Мерперту и Е.Е. Кузьминой, морально поддержавшим мои первые начинания.

И.В. Манзуре и Ю.Я. Рассамакину, творчество которых послужило для меня источником постоянного вдохновления.

Л.А. Мосионжнику - научному редактору и просто - за всезнайство..

Л.К. Богатой и О.В. Лариной, откорректировавшим мой русский язык.

Друзьям-коллегам, оказавшим всестороннюю помощь в сборе информации, материалов, литературы: В.С. Бочкареву, Л.М. Всевиову, Ю.Ю. Пиотровскому, В.П. Никонову (С.-Петербург); С.Н. Кореневскому, Е.Е. Антипиной, Т.Н. Мишиной, Н.И. Шишлиной (Москва); В.А. Круц, С.Ж. Пустовалову, Ю.Я. Рассамакину, В.А. Колесниковой (Киев); И.Б. Васильеву, О.Д. Мочалову, О.В. Кузьминой, П.Ф. Кузнецову (Самара); В.П. Ванчугову, В.Г. Петренко (Одесса); Р. Roman (Бухарест); S. Hajmovici, N. Ursulescu, D. Monah, M. Alexianu (Яссы); Gh. Dumitroaia (Пятра-Нямц); В. Славчеву (Варна); Н. Тасич (Белград).

Мою признательность коллегам по Институту, где работа выполнялась, разумеется, в ущерб исполнению моих административных обязанностей.

Особая благодарность моим спонсорам - супругам Е.В. и Ю.О. Дерид, которые, однажды неосторожно пообещавши, два года терпеливо ждали завершения рукописи, чтобы издать ее. Оно и понятно, лучшая бумага в Молдове - фирма «МАРТ».

Что касается издателей - С.Е. Эрлиха и С.В. Марара, - предложивших растиражировать мою книгу «от Атлантики до Тихого океана», - тут просто слов нет. Спасибо!

Буду благодарным. Каждому и всем, кто откликнется деловой критикой и/или любыми соображениями по рассмотренным вопросам, в особенности - методического свойства.

23.01.2006

CUPRINS

Dinpartea autorului 17

Partea I

Despre conceptia migrationistä a M. Gimbutas §i reflectarea ei înmaterialele culturii Cucuteni-Tripolie

Introducere 21

Note 24

Despre procedura cercetärii arheologice 25

Note 29

Despre starea„civicâ” a comunitâtii Cucuteni-Tripolie 30

Scopulcercetärii. „Äbstractii” 30

Dinamicadezvoltärii culturii Precucuteni-Cucuteni-Tripolie 30

Despre „apärarea civilä” a comunitâtii Cucuteni-Tripolie 36

Memoria popoarelor (toponimica) 42

Mijloacelederäzboi 49

„Cartea de vizita” a oaspetelui nepoftit 56

Note 58

Anexâ: Date generale referitoare la monumentele culturii Precucuteni-Cucuteni-Tripolie 59

Partea a II-a Despre sceptre

Introducere 69

Istoria cercetärii sceptrelor în contextul cunoçtintelor generale despre neolitic - bronz timpuriu in Europa de Est §i Sud-Est 70

n.1.1. Perioada l-i(pâna la sfarçitul anilor ’50 ai secoluluiXX) 70

1.2. Perioada a 2-a (anii ’60 - ’80) 78

1.3. Perioada a 3-a (anii ’90) 88

IL 1.4. Starea problemei 91

Note 93

Izvoarele 51 cntica lor extemâ 94

Note 99

n.3. Problema clasificârii ,,çi” tipologiei 101

n.3.1. Dinexperientaclasifîcârii-tipologiei 101

$i din nou „despre procedura” sau abstractii despre abstracte 103

n.3.3. Çiîncâ-despre clasificareçi/sau tipologie 106

n.3.4. Sceptrele réaliste çi stilizate-categorie-tip sau categorii-tipuri? 107

E.3.5. Clasificarea sceptrelorpe baza pcrceptiei vizuale a particularitâtilor morfologice 112 n.3.6. C lasificarea sceptrelor în baza metodelor formal-statistice 119

U.3.7. Clasificarea sceptrelorpebazacorelärii datelormetrice 127

Criteriile verificarii clasificärii 131

Ü.3.9. Rezultatele clasificärii çi problema contextului cultural 142

Note 148

n.4. Despre functionalitatea sceptrelor 150

n.4.1. Observatii preliminare 150

H.4.2. Destinatia functionala a sceptrelor sau simple constatari 151

Note 160

H.5. Functia culturalä a sceptrelor çi modelul eventualei lor arheologizärii (dupä informatiile eposulul homeric) 161

Introducere 161

Eposul homeric: problema izvoarelor 162

n.5.2.Toiegelezeilor 169

D.5.3. Sceptre le muritorilor 171

Sceptrele în conditiile vietii paçnice 172

n.5.5. Sceptrele in conditiile Räzboiului Troian 174

H. 5.6. Sceptrele in sistemu 1 ri tu alu lu i pu terii 179

Puterea régala çi sceptrele in sistemu 1 „moçtenirii” 183

H.5.8. Modelul posibilei depuneri a sceptrelor aheiene in complexele arheologice 185

Note 191

H.6. Despresemnele-simboluriçiposibilitàtilededescifrarea lor 192

Despre semne çi simboluri ca atare 192

H.6.2. Posibilitätiledezväluiriicontinutuluisemnului-simbol 194

Note 197

H.7. Identificarea imaginii, sau Descoperirea Se/r^w/wz initial 198

n.7.1. Retrospectiiistoriografice 199

n.7.2. Parametrii cantitativi ai imaginii calului 200

D.7.3. Cu privire la chestiunea conventionalismelor çi schematismelor 207

Sceptrele in calitate de piese etnografice 210

Note 212

Partea a Ill-a

Despre cai

HI. 1. Despre cai, sau Despre Sensurile unor „alte realitäti” 215

IH. 1.1. Putinä istonografie 215

UI. 1.2. Scopurile cercetärii, izvoarele, metodica 219

HI. 1.3. Culturile, cronologia, caracterizarea preliminara a datelor arheozoologiei 221

HI. 1.4. Observatii preliminare: din experienta analizei statistice a faunei 235

IH. 1.5. Referitor la critica izvoarelor: despre informa tivi ta tea, compara tivitatea colectiilor çi indicii de lucru 239

IH. 1.6. Argumentarea zonelor çi epicentrul celei mai mari semnificajii a calului dupa datele arheozoologice 249

HI. 1.7. Analiza manifestärilor intrazonale a râmaçitelor osteologice de cai 262

IH. 1.8. Analiza comparativâ a indicilor interzona li çi eventuala lor interpretare 277

HI. 1.9. Manifestarea indicilor suprazona li sau dinamica procesului de domesticire çi râspândire a calului 283

HI. 1.10. Izvoarele arheologice propriu-zise cu referire la problematica calului 287

Note 301

Ш2 Verificarea concluziilor, sau Despre particularitätile arheologizärii speciilor domestice 303

Ш.2.1. Observatü preliminare 303

Ш.2.2. Prezentarea unor date suplimentare 307

Ш.2.З. larâçi despre critica intemäaizvoarelorjiindiciide lucru 313

Ш.2.4. Oase-indivizi, sau doua însuçiri ale aceleiaçirelatii 315

Ш.2.5. Despre indicii nestatomici, sau înca о problemä în care nu s-au clarifîcat arheozoologii 327

Ш.2.6. Referitorla logica corelatiei interioarea partiilaîntreg 331

Ш.2.7. Legitatea raportului numarului de oase la numärul de indivizi 332

Ш.2.8. Opozitia domestici - sâlbatici sau, eu privire la modelul legitâtilor de baza

tendintelorcontrare 334

Ш.2.9. De la model la materiale concrète 343

Ш.2.10. Particularitätile arheozoologizärii speciilor domestice 351

Ш.2.11. Despre verificarea domesticirii calului în neo-eneolitic 369

Note 375

Ш.З. Referitor la dinamica dezvoltarü creçterü animalelor domestice înepocile neoliticului - bronzului dm sudul Europei de Est, sau Calul în contextul altor animale 376

Ш.3.1. Particularitätile dezvoltarü complexului specülor domestice înzonele culturale

devestçideest 376

Ш.З.2. Specificulevolutiei speciilor domestice de baza 379

Ш.З.З. Particularitätile zonale ale dezvoltärii çeptelului 386

Ш.З.4. Despre particularitätile temporare çiecbilibrarea çeptelului 391

Ш.З.5. Specificul evolutaei ^eptelului în contextul fenomenelor naturale 396

Note 412

Алеха 1 415

Алеха 2 434

Anexa 3 441

Резюме 455

Résumé 460

Rezumat 465

Liceratura 470

Lista abrevierilor 487

ЧАСТЬ I

О МИГРАЦИОННОЙ КОНЦЕПЦИИ М. ГИМБУТАС И ЕЕ ОТРАЖЕНИИ В МАТЕРИАЛАХ КУЛЬТУРЫ КУКУТЕНЬ-ТРИПОЛЬЕ

К проблеме взаимодействия раннескотоводческих и древнеземледелъческих обществ энеолита - ранней бронзы Восточной и Юго-Восточной Европы

Введение в ситуацию

«Не единожды в жизни меня поражала резкая перемена в том, что можно было бы назвать общественным мнением… Люди внезапно начинают сплошь и рядам исповедовать новую веру… Наконец, диву даешься, как… претендующие на оригинальную философию, принимаются толковать об “истинно историческом моменте”. При этом присутствуешь при постепенной мутации мышления».

■ Эжен Ионеско. Из размышлений

«Но чтобы получить ответ, должен же я был задать себе вопрос. Вопрос. Как можно получить ответ, если не задан вопрос…»

Эжен Ионеско. Бред вдвоем

Еще каких-нибудь 10-15 лет назад казалось, что мнения специалистов, по крайней мере, по нескольким из принципиальных вопросов взаимодействия степных скотоводов Восточной Европы с раннеземледельческими цивилизациями энеолита - ранней бронзы Карпато-Подунавья и Балкан вполне устоялись. В данном случае речь идет, главным образом, об основных этапах и оценке характера и последствий проникновения степных скотоводов во внутренние районы ареала древнеземледельческих цивилизаций.

Напомню, что вопрос о неоднократном последовательном проникновении восточноевропейских скотоводов в среду древнеземледельческих цивилизаций «Старой Европы» впервые наиболее полно был сформулирован еще во второй половине 50-х годов ушедшего столетия М. Гимбутас (Gimbutas 1956; 1961). В последующих десятилетиях первоначальная концепция М. Гимбутас неоднократно модифицировалась, но на протяжении 70-х годов (1973а,Ь; 1977; 1979) и вплоть до по’ следних своих работ (1994) эта исследовательница последовательно и настойчиво отстаивала идею о трехкратности отмеченного процесса - концепцию трех волн.

СогласноМ. Гимбутас, все эти волны выступают как составляющие элементы единого, последовательно разворачивающегося во времени и пространстве процесса. Исходное звено этого процесса автор видела в носителях курганного обряда - памятниках типа Бережневки, которые генетически связывались с хвалынской и предшествующей последней самарской культурами лесостепного Поволжья.

На протяжении 4400-43 00 гг. до н.э. носители бережневских памятников из волжско-при каспий

ских степей распространяются на юг - в Предкавказье и на запад-в Нижнее Поднепровье, предопределяя формирование ряда промежуточных культурных образований (Средний Стог II), которые, или вместе с которыми, затем глубоко вклиниваются в ареал древнеземледельческих цивилизаций. Согласно М. Гимбутас, эта первая миграционная волна имела характер массового военного вторжения с катастрофическими последствиями для раннеземледельческих цивилизаций, сопровождаясь, с одной стороны, полным разрушением культуры Гумельнипа-Караново VI-Bap- на, а с другой - существенными преобразованиями культуры Кукутень-Триполье, продолжившей, однако, свое дальнейшее развитие (Gimbutas 1994, 21 и след.).

Вторая волна, поМ. Гимбутас (1973а; 1994,49 и след.), приходится на период3500-3300 гг. дон.э. Носителями этого процесса также выступают пастушеские племена с курганным обрядом погребения, но акцент здесь определенно делается на активность кавказского импульса: куро-аракс- скую культуру Закавказья и культуру Майкоп Северного Кавказа. Следствием разворачивания этой волны, по М. Гимбутас, было распространение в южной и западной Европе технологии мышьяковистых бронз (Gimbutas 1973b); формирование культуры типа Нижней Михайловки, а в ареале древнеземледельческих культур - полным переоформлением остаточных культурных явлений с традициями раннего земледелия и образованием комплексов типа Усатово, и далее - культуры Езеро и баден-вучедольского блока.

Наконец,третья волна-3100-2900 гг. до н.э. - связывается с носителями позднеямной культуры, массовая миграция которых сопровождается

окончательным переоформлением Карпато-По- дунавья и Балкан, содействует формированию культур воронковидных сосудов и культуры шаровидных амфор и тем самым завершается многовековой процесс индоевропеизации обществ Европейского континента (Gimbutas 1994, 89 и след ).

Известно, что отношение разнопрофильных специалистов к концепциям М. Гимбутас было различным - от крайне положительного до крайне отрицательного. Но бесспорным остается одно: благодаря оригинальности, многолетнему и плодотворному творчеству и, что показательно, последовательности в убеждениях, взгляды этого автора на протяжении почти полувека буквально довлели над каждым из специалистов-преисториков, обратившихся к рассматриваемой тематике, вынуждая их гласно или негласно определить собственную научную позицию по каждому из обозначенных, а точнее говоря, по заданным М. Гимбутас параметрам исследования; соотнести, сопоставить, соизмерить собственные оценки и интерпретации с мнением М. Гимбутас. Анализ научного творчества М. Гимбутас, убежден, - дело будущего. Моя же задача в данном случае иная.

Отчасти в силу отмеченных обстоятельств, т.е. влияния взглядов М. Гимбутас и, вне сомнения, как результат самостоятельного осмысления огромного, постепенно накапливавшегося фонда источников, на протяжении 70-х и вплоть до конца 80-х годов среди ведущих специалистов как степного скотоводческого ареала, так и специалистов ареала раннеземледельческих цивилизаций Карпато-Подунавья и Балкан,определенно прослеживается единогласие по двум изначально заданным М. Гимбутас параметрам, или мигрирующим на запад волнам скотоводческого населения.

С наименьшими дебатами и одной из первых была воспринята идея о миграционной волне носителей позднеямной культуры (третья волна, по М. Гимбутас). Оно и понятно. Сотни курганов, тысячи погребений, идентичных по всем основным показателям степным комплексам Восточной Европы, открытые и исследованные на самой периферии древнеземледельческого ареала - в Северо-Западном Причерноморье (Шмаглий, Черняков 1970), чуть позже и на территории Молдавии (Дергачев 1986), а также непосредственно во внутренних районах самого раннеземледельческого ареала - на территории Румынии 1, Болгарии (Панайотов 1989), Венгрии (Kalicz 1968; Ecsedy 1979) и Югославии (Brukner, Jovanovic, Tasic 1974, 175 и след.), делали этот процесс абсолютноочевидным. С другой стороны, столь же очевидным выступал и характер катастрофического последствия этого процесса. Ибо простое картографирование и хронологическое противопоставление археологических комплексов воочию

демонстрировало, что с распространением степных курганных погребений комплексы предшествующих им земледельческих культур полностью прекращают свое развитие.

Фактически полностью были проигнорированы идеи М. Гимбутас относительно второй миг- рационной волны, связанной с влияниями кавказского импульса. Хотя, если абстрагироваться от лингвистических построений этого автора и рассматривать эту проблему лишь с уровня приводимых ею археологических реалий, эти идеи вполне подтверждаются, по крайней мере, для территории Украины, исследованиями А.Л. Нечитайло (1991). Эти и другие обстоятельства дают мне основание полагать, что весьма продуктивная идея М. Гимбутас о роли кавказского фактора в культурном развитии Юго-Восточной Европы просто не была востребована.

Несколько иначе сложилось отношение специалистов-преисториков к идее о первой, по М. Гимбутас, волне скотоводческого населения, мигрирующего на юг и запад. Начиная с 60-х и вплоть до конца 80-х годов эта идея постепенно была воспринята подавляющим большинством ведущих специалистов по проблемам и раннескотоводческих, и раннеземледельческих культур. В весьма сдержанных оценках идея о ранней миграционной волне скотоводов непременно присутствует во всех основных работах Н.Я. Мер- перта (1965; 1974; 1980; 1982; 1984 и др.). Прямолинейно, в стиле М. Гимбутас, она фигурирует в работах В.Н. Даниленко (Даниленко, Шмаглш 1972; Даниленко 1974, 85 и след.). С некоторым запаздыванием, если не ошибаюсь, эта идея была полностью воспринята и Н.Я. Телегиным (1990, 10 и след.; 1993, 17 и след.).

Об инфильтрации или проникновении степных скотоводов, носителей культуры Средний Стог 11 или памятников новоданиловского типа, в ареал трипольской культуры и далее на юг, в Подуна- вье и на Балканы, в разные годы и в разных формах писало большинство специалистов по древнеземледельческим культурам Украины и Молдовы (Мовша, Чеботаренко 1969; Мовша 1981, 71 и след.; 1993,39 и след.; Массон, Черныш 1982, 204;3бенович 1973; Сорокин 1993,86-87; Субботин 1983 и след.). Эта идея.непременно присутствует во всех основных обобщающих работах по преистории Румынии (Pippidi, Berciu 1965,51 - 55; Dumitrescu, Bolomey, Mogo§anu 1983, 116 и след.; 127 и след.; Dumitrescu, Vulpe 1988, 39-40; Cornea 1987, 156; Petrescu-Dimbovita et al. 1995, 53,56-57) и Балкан (Тодорова 1979, 70-71; 1986, 221-227; Garasanin 1971; 1974; Tasic 1989,29-33; 1995.43 и след.) и многих, многих иных.

Не могу не отметить, что к этой идее на определенном этапе приобщился и автор этих строк (Дергачев 1986, 65-74; Дергачев, Сорокин 1986).

Между тем, следует обратить внимание, что с источниковедческой точки зрения эта первая

.миграционная волна скотоводческого населения проступала не столь очевидно, как третья, ранее упомянутая. Если’последняя хорошо документировалась сотнями, тысячами степных комплексов, относительно равномерно или отдельными компактными группами зафиксированными во всем древнеземледельческом ареале от Южного Буга до Карпат и далее до Центральных Балкан, Баната и Потисья, то энеолитические погребальные комплексы вплоть до 90-х годов (да и сейчас, если не считать Северо-Западное Причерноморье) были и остаются единичными. Причем все они разбросаны на сотни километров один от другого (Кэйнарь - Центральная Молдова; Касимча, Суворово - устье Дуная; Деча Му- решулуй - Центральная Трансильвания; Чонг- рад - низовья Тисы). Одни специалисты, в частности, по культуре Кукутень-Триполье, видели этот процесс в появлении или, точнее, во внедрении в культуру Кукутень А-Триполье В1 керамики с примесью ракушки. Но определение культурных истоков ракушечной керамики неоднократно корректировалось и продолжает дискутироваться. В аргументации этой миграционной волны немалую роль сыграл ряд специфичных категорий находок, как-то: зооморфные скипетры в виде лошадиных голов; крестовидные булавы мариупольского типа; своеобразные подвески с ушком, интерпретируемые В.Н. Даниленко как псалии; дисковидные украшения из раковин Unio и другие. Но при этом, скажем, скипетры в большинстве своем представляют случайные находки или находки без четко зафиксированного археологического контекста. Более того, как ныне хорошо известно, многие из перечисленных изделий имеют чрезвычайно широкий ареал распространения и встречаются от Среднего Поволжья и Кавказа до Центральных Балкан и верховьев Тисы.

Все это вместе взятое делало идею о первой волне мигрирующего на юг и запад скотоводческого населения весьма уязвимой для критики. И критика эта казалась вполне убедительной (Häusler 1981; 1982).

К сожалению, случилось так, что даже перечисленные выше и иные, упомянутые во многих работах, категории источников или отдельных типов изделий, «работающих» на рассматриваемую проблему, так и не были подвергнуты надлежащему единому исследованию с соответствующим анализом каждой и всех вместе взятых. Еще во второй половине 80-х годов в связи с разрабатывавшейся тогда темой контактности Кар- пато-Поднестровья автором было обнаружено, что процесс проникновения скотоводческих племен в среду древнеземледельческих энеолитичес- ких обществ «надежно документируется тремя самостоятельными и, что принципиально важно, взаимокоррелирующими разновидностями источников», с конкретными расшифровками некоторых из моментов этого заключения. Однако

в силу различных причин именно эта часть диссертационной работы (Дергачев 1989, 250) долгое время оставалась неопубликованной. Обнародованные же в сжатом виде спустя десять лет, где опять-таки курсивом повторяется вышеприведенная цитата (Дергачев 1999, 192) , разработки и аргументы автора не могли возыметь своевременный эффект. Момент был упущен. А сам материал, лишь отчасти обновленный, явно страдает многими анахронизмами.

Иными словами, если обратиться к литературе периода 80-х - начала 90-х годов, вполне отчетливо обнаруживается своеобразная ситуация, когда все исследователи, излагая идею о проникновении степных скотоводов в среду раннеземледельческих цивилизаций и катастрофических пли кардинальных культурно-исторических последствиях этого процесса, исходят как бы из окончательно и бесспорно установленного факта, апеллируя к одним и тем же разрозненным единичным погребениям, комплексам или разнофункциональным типам изделий. Отсутствие сколько-нибудь новых, значимых подтверждений и аргументации столь масштабного по времени и пространственному охвату культурно-исторического процесса, мне представляется, невольно привело к своеобразному психологическому эффекту. Все сказано, все обсуждено, но вместе с тем все шатко, противоречиво и ничего нового не скажешь. Самым простым и вполне логичным выходом из этой неопределенности могло быть одно: объявить ставшую уже традиционной (читай - набившей оскомину) идею о роли восточноевропейских скотоводческих племен в культурном переоформлении Южной и Западной Европы несостоятельной, ошибочной и предложить свое оригинальное, хотя бы в силу новизны, объяснение. Что, собственно, и произошло на протяжении 90-х гг.

В подтверждение сказанному, думаю, достаточно сослаться на работы А. Хойслера (Hausler 1994а; 1996) и Я. Маккай (Makkay 1994). И таких работ, особенно на Западе, ныне много. Однако для меня в данном случае гораздо важнее работы двух авторов, представляющих восточноевропейскую археологию, т.е. выступающих как бы из исходного эпицентра событий и взявших на себя смелость разработать - с их точки зрения - фактологическую базу этого нового антимигра- ционного направления. Речь идет о работах Ю.Я. Рассамакина и И.В. Манзуры.

Взгляды Ю.Я. Рассамакина хорошо известны благодаря объемной публикации, реализованной во втором номере журнала «Baltic-Pontic Studies» (Rassamakin 1994) и в соответствующих разделах «Древней истории Украины» (Рассамакш 1997). Но в наиболее полном, практически монографическом, объеме взгляды этого автора изложены в коллективной монографии, изданной в Кембридже (Rassamakin 1999). Во всех этих работах

Ю.Я. Рассамакин выступает резким противником миграционной теории, объясняя взаимовстречае- мость тех или иных материалов скотоводческих культур в среде раннеземледельческих обществ и, наоборот, как естественный процесс культурноисторического взаимо-действия, основанный на взаимовыгодном обмене и торговле (Rassamakin 1994, 29 и след.; 1999, 69, 100 и след. 112,154; Рассамак1н 1997,277 и след.). Сходную позицию по обоим оговоренным вопросам демонстрирует в своих последних работах и И.В. Манзура (Levitki, Manzura, Demcenko 1996,77 и след.; Manzura 1999, 102 и след.; 145 и след.), хотя еще каких-нибудь шесть-семь лет назад этот автор придерживался традиционных взглядов (Manzura 1993; Bogataja, Manzura 1994; Manzura, Sava 1994 и др.)5.

Я не собираюсь подвергать работы этих авторов критическому анализу ‘’.Причиной тому два обстоятельства. Во-первых, ни один из этих ав-

торов ни в одной из своих работ не анализировал проблему культурного соотношения и взаимодействия энеолитических раннескотоводческих и раннеземледельческих культур. Они критиковали других авторов, рассуждали и высказывали свои мнения по поводу этой проблемы, но сама проблема не стала предметом специального исследования. А это немного разные вещи. Второе обстоятельство. Как хорошо известно каждому исследователю и на Западе, и на Востоке, критика ничем, кроме испорченных личных отношений, не заканчивается. Крайне редки случаи, когда критика стимулировала продуктивные дискуссии, а сама по себе - так сказать, в чистом виде, - никогда не сопровождалась новыми позитивными результатами. Именно поэтому мне предпочтительнее перевести рассуждения в несколько иную плоскость и обратиться к вопросу об археологической процедуре.

Примечания

иными коллегами, не могу не предупредить читателя, что они, по сути, представляют рефлексии или свободное изложение ряда несвоевременно обнародованных мною разработок по контактности Карпато- Поднестровья (о чем сказано выше). В отдельных случаях они включают конспективное изложение ранее опубликованных мною материалов (Дергачев 1980; 1986). Из этих работ целиком или с незначительными переработками заимствован, также без надлежащей оговорки, ряд системных, подчеркиваю - системных иллюстраций.

4 Свое мнение по поводу последней из работ Ю.Я. Рассамакина я уже высказывал официально (Dergachev 1999,64). Могу лишь добавить, что изложенная в этой работе оценка в равной степени касается и работ И.В. Манзуры.

О процедурелрхеологического исследования

«Спросим себя, ответ зависит от вопроса или вопрос зависит от ответа. Это то другой вопрос, нет, тот же самый»

Эжен Ионеско. Бред вдвоем

Одной из отличительных особенностей археологии послевоенных десятилетий было, казалось бы ныне, с уровня конца столетия, невероятное, перманентное, порой взрывоподобное, наращивание фонда археологических источников, обеспечивавшего и, вместе с тем, стимулировавшего интенсивные дискуссии и позитивные разработки по всем разделам пре- и протоистории, античного и средневекового периодов. Но ни для кого из специалистов не секрет, что одновременно и параллельно с полевыми исследованиями, исследованиями по осмыслению культурно-исторических явлений прошлого и на западе (начиная еще с 40-х годов), и на востоке- в рамках бывшего Советского Союза (преимущественно с 60-х годов) с не меньшей интенсивностью и остротой обсуждались и разрабатывались вопросы самих теоретических основ археологической науки: ее гносеологические возможности; методология и методы конкретного археологического исследования, разнообразные аспекты сугубо процедурного характера и т.д. (см.: Клейн 1993, 48-54). Различным было отношение археологов-практиков к теоретическим разработкам горстки лидирующих специалистов. Вспомним для примера хотя бы реакцию на «Аналитическую археологию» Д.Кларка и вообще на работы представителей «новой археологии». Неочевидным остается одно. Привлечение и внедрение в археологию принципа структурализма, а затем и системного или системно-функционального анализа, влияния и заимствования многих из методов естественно-научных дисциплин, так или иначе, сопровождалось постепенной выработкой целого ассортимента методи ко-методологических рекомендаций и касательно возможностей и условий применения объективных методов и приемов анализа археологических источников, и касательно основных этапов и последовательности реализации любого археологического исследования на предмет

раскрытия тех или иных культурно-исторических явлений и процессов прошлого. Подтверждением сказанному могут служить коллективная монография И.С. Каменецкого, Б.И. Маршака и Я.А. Шера (1975), книги Л.С. Клейна (1978/1995; 1991), а на Западе - книга-учебник К. Ренфрю и П. Бан (Renfrew, Bahn 1993) и другие. Но что примечательно, эти рекомендации не остались незамеченными, ибо на протяжении 70-х- начала 90-х годов и на Западе, и на Востоке появляется целая серия обстоятельных классификационных, систематизационных или интерпретационных исследований по самым различным проблемам археологии и древней истории (Бу- нятян 1985; Щукин 1999; Hansen 1991; 1994; Parzinger 1993; Kristiansen 1998) и многие-мно- гие другие.

Следует, однако, отметить, что непосредственно интересующая нас тема - процедура археологического исследования, судя по краткому перечню (пять наименований) статей, приведенного под соответствующей рубрикой в книге Л.С. Клейна (1995, 287), довольно редко рассматривалась в специальных работах. Но в этом случае нельзя не учитывать, что, по крайней мере, на взгляд автора, эта тема вбирает в себя все основные требования и принципы, предъявляемые ко всем составляющим и в целом к археологической систематике (Бочкарев 1975; Клейн 1975; 1995, 274). И к главным из требований я бы отнес следующие:

четкая формулировка задачи исследования;
отбор источников, адекватно соответствующих поставленной задаче (их внешняя и внутренняя критика);
анализ (классификация, картографирование и пр.) источников методами, адекватными сформулированной задаче;
выявление общих тенденций или закономерностей поведения анализируемых источников (систематизация - выстраивание серийций);
интерпретация полученных результатов: культурная, историческая, социологическая и пр. (в соответствии со сформулированной задачей).

Что же касается принципов выполнения этих требований, то я бы назвал один главный - обязательное, жесткое, строго последовательное прохождение этапов исследования, не допускающего их подмену или смещение, от сформулированной задачи до ее объяснения.

С учетом изложенного, за неимением готовой формулы, я бы предложил следующее определение. Археологическая процедура - это система нормативных, обязательных, иерархически взаимосвязанных, строго последовательно выполняемых этапов исследования, ориентированных на решение конкретно поставленной задачи сугубо археологического или культурноисторического свойства.

Главной отличительной особенностью этой жесткой процедуры является то, что корректное выполнение ее требований и условий как бы выступает гарантом аргументированности полученных выводов. Ибо последние, по сути, логически, с необходимостью, вытекают из объяснений выявленных объективных закономерностей соотношения разнокачественных археологических реалий.

Между тем, несмотря на очевидные преимущества, многие из археологов определенно избегают этой жесткой процедуры, предпочитая ей нечто среднее между стилем французских анналистов и тоже французских, но - романистов. Я бы назвал это повествовательным стилем исследования.

Не могу заподозрить этих авторов в незнании методики. За истекшие десятилетия в археологии разработан буквально неисчерпаемый арсенал методов и приемов анализа археологических источников. Возможно, некоторых из этих археологов-практиков отпугивают сами условия - жесткость процедуры, психологически как бы сковывающие свободу изложения, мысли, да и всего творчества. Куда проще повествовательное исследование: полная свобода, никаких ограничений.

Правда, исследование, проведенное по жестким правилам, неизбежно связывается еще с одним условием, а именно - колоссальным по объему, изнурительным трудом, зачастую не самого приятного, технического свойства. Ведь формулировка всего лишь одной из задач на уровне хотя бы одной из культур или одной из ее подструктур уже автоматически предполагает полный или почти полный охват всех памятников этой культуры. А многие из культур или их субструктуры, как известно, включают сотни, а часто тысячи памятников. А последние, в- свою очередь, объединяют сотни комплексов с тысячами единиц разнофункциональных категорий материалов. И вы

еще должны их очистить (внешняя критика), отобрать после длительных процедур именно те из них, которые работают на поставленную вами задачу (внутренняя критика). Затем их еще следует типологизировать, анализировать, скоррелировать… и, в конце концов, интерпретировать. И все это еще надо оформить в виде рукописи, с обязательным привлечением фонда источников (чтобы каждый читатель мог вас проверить), описанием всего хода исследования, подготовкой и оформлением соответствующих таблиц и иллюстраций, аргументирующих все ваши выкладки. Вот и получается - год работы, а все ради 15-20 страниц аргументированного объяснения сформулированной вами задачи.

Иное дело повествовательное исследование. Автор может свободно сослаться на тот или иной, как бы подтверждающий его мысль, материал; тут же может проводить словесное сопоставление этих материалов (читай: анализ) и тут же одновременно высказывает свою оценку - «интерпретацию». И все это в сопровождении серии иллюстраций, наиболее репрезентативных, эффектных (все ведь не включишь) конкретных материалов, в сочетании сне менее эффектными рисунками или схемами, якобы отражающими структурные связи материалов. Все это легко пишется, легко оформляется и в результате - объемная, обстоятельная на вид статья или монография, но каков научный эффект?

И еще одно различие этих подходов. При жесткой процедуре автор, сформулировав задачу, далее уже следует за материалом. Последний буквально ведет автора, вынуждая его постоянно возвращаться к исходным данным, корректировать свои возникающие по ходу исследования впечатления и ассоциации. И, в конечном счете, он формирует вывод, который ему навязывает закономерность поведения самих материалов. И именно поэтому вывод этого автора всегда будет более реалистичным, более объективным.

Иное дело повествовательный стиль исследования, когда автор, следуя какому-то априорно возникшему впечатлению, постепенно и незаметно как бы подтягивает, навязывает, подминает под свои впечатления легко поддающиеся этому материалы. Как это происходит, знает каждый из нас: оговаривая недостаточность источников, сложность ситуации, одно умалчивается, другое (нужное) выпячивается и т.д., и т.п. Но именно поэтому конечные результаты подобной стилистики носят в себе субъективистический отпечаток.

Сталкиваясь с подобной работой, читатель постоянно вынужден обращаться то к одной, то к другой из указанных автором работ, дабы удостовериться в точном соответствии материала или мысли; читатель должен постоянно самостоятельно додумываться до причинно-следствен ных”связей, приведших автора работы к тому

Рис. I. Три схемы, три концепции «новой модели» Ю.Я. Рассамакина: А-Расса- макин 1993; В - Rassamakin 1994; С - Rassamakin 1999.

или иному выводу или высказыванию; и, в конечном счете, читатель оказывается просто перед дилеммой: принять - не принять, поверить - не поверить? Ибо есть рассуждения, есть впечатления, есть мнение автора, но, в то же время нет надлежащей аргументации и - не убеждает. А не убеждает, поскольку сам автор не уверен в своих выводах.

Да простит меня читатель, но чтобы не выглядеть голословным, ситуация обязывает привести тому доказательства. Пожалуйста, два примера. Первый - из работ автора «новой модели» развития пастушеских обществ северопричерноморских степей. На Рисунке 1 представлены три схемы, опубликованные Ю.Я. Рассамакиным с незначительными интервалами: первая в 1993 г. (Рассамакин 1993,28, Рис. 15), вторая - в 1994 г. (Rassamakin 1994, 51, Fig. 11) и третья - в 1999 г. (Rassamakin 1999,73, Fig.3.5.). Эти схемы, согласно автору, отражают квинтэссенцию «новой модели» структурных и хронологических связей курганного обряда культур причерноморских степей. Но вглядитесь в эти схемы - они совершенно различны и по взаиморасположению обряда погребения, и, в особенности, по их хронологическим параметрам. Обращает, скажем, на себя внимание обряд вытянутого положения в версии 1993 г. - он как бы лимитирован периодом Триполье В2-С2 (Рис. 1, А); в версии 1994 г. этот же обряд экстраполируется на весь период энеолита и ранней бронзы (Рис. 1, В), а в версии 1999 г. тот же обряд снова лимитируется периодом преимущественно Триполье В2/С1-С2 (Рис. 1, С). Вот и возникает вопрос, какую же из версий следует принять, какая из них хотя бы приближенно соответствует реальности. Ведь, скажем, в случае с вытянутым обрядом хронологические различия достигают полутысячи и более лет.

Разумеется, любой автор имеет право и даже обязан непрерывно корректировать свои взгляды и концепции. Но такие существенные корректировки возможны лишь в двух случаях. Во-первых, при резком возрастании общего фонда источников и, во-вторых, при новом более обширном и углубленном анализе известных и/или вновь накопленных материалов.

Соответственно в случае с работами Ю.Я. Рассамакина возникают два вопроса: изменилось ли за последние 6-7 лет, отделяющих первую и третью версии, что-то радикальное в объеме фонда источников по рассматриваемым культурам? Ответ один - нет. Приведены ли этим автором более широкиеи углубленн ые аналитические исследования? Как будто бы нет, а если да, то почему не обнародованы в последней монографической работе. Вывод один. Различия в системных схемах,-а соответственно и в концепции «новой мо

дели» этого автора объясняются его неуверенностью в собственных убеждениях.

Подобной же неуверенностью отличается и другой представитель восточноевропейской археологии, И.В. Манзура, который еще в 19931994 гг. (Manzura 1993,23-27; Manzura, Sava 1994, 146-147) явно еще воспринимал идею о проникновении степных скотоводов в ареал раннеземледельческих культур, но который уже в 19961999 гг. категорически высказывается против так называемой «степной инвазии» (Levitki, Manzura, Demcenko 1996, 78; Manzura 1999, 102). И опять- таки мы вправе задать этому автору два вопроса: изменилось ли за эти шесть лет что-то существенное в объеме материалов по культурам скотоводческих и, добавим, раннеземледельческих культур Восточной Европы и Карпато-Подуна- вья? Ответ один - нет. Провел ли И.В. Манзура сколько-нибудь углубленный анализ этих материалов на предмет верификации идеи степной инвазии? Ответ тот же - нет ’. Но тогда где же, коллега И.В. Манзура, грань между «scholary tradition», в которой Вы с такой легкостью упрекаете несколько поколений предшесгвующих Вам специалистов, и обещанным Вами «real research approach» (Manzura 1999, 102)?

Думаю, сказанного достаточно. Ведь все изложенное в этом параграфе можно свести к од- ному-единственному предложению. Признание или неприятие идеи М. Гимбутас о первой миграционной волне скотоводов упирается не в недостаточность источников, а в неадекватность применяемых методов исследования.

И чтобы написанное не звучало голословной декларацией, осмелюсь предложить возможное решение этой проблемы с позиции жесткой процедуры, но необходимо предварительно сделать две маленькие оговорки.

Естественно, за короткий срок 2 я не могу «поднять» эту проблему в целом. Она огромна, и в одиночку это мало кому под силу. Поэтому для начала я предлагаю всего лишь два этюда, включающих анализ трех-четырех культурных параметров.

Исследование основано на материалах культуры Кукутень-Триполье, которая, если следовать приверженцам миграционной теории, в меньшей степени, нежели культура Гумельни- ца-Караново Vl-Варна, испытала на себе катастрофические последствия степной инвазии. Если это действительно было так, то из этого следует, что гипотетически предполагаемые в культуре Кукутень-Триполье следы отмеченных событий заведомо должны быть не столь яркими и выразительными, чем если бы мы подвергли анализу материалы культуры Гумельница-Караново VI- Варна. И все же…

Примечания

Возможно, И.В. Манзура полагает, что такой анализ изложен им в коллективной монографии, изданной в 1996 г. (Levitki, Manzura, Demcenco 1996), где он на более чем 20 страницах рассматривает эне- олитические погребения суворовской группы и так называемого бессарабского варианта культуры Чер- навода I (1996,59-83). Вынужден предупредить читателя, что идея этого автора о бессарабском варианте культуры Чернавода I (см.: Manzura 1994, 95 и след.; 1999, 116 и след.) представляет собой чистую фикцию, так как автор искусственно отторгает небольшую группу погребальных комплексов с вытянутыми костяками от единого культурного массива, свойствен

ного степной и лесостепной зонам Восточной Европы от Нижнего Дуная до Дона (Телегин 1985) и далее до Предкавказья. На это обстоятельство справедливо обращает внимание и Ю.Я. Рассамакин (Rassamakin 1999, 114 и след). .

Этот материал готовился по просьбе С. Renfrew к симпозиуму «Late prehistoric exploitation of the Eurasian Steppe» (Cambridge 12-16 January 2000), и в распоряжении автора имелось всего четыре месяца. Выполнение исследования было усложнено еще и тем, что на протяжении последних 10 лет автор занимался главным образом проблемой преисторического металла, но не энеолитическими культурами.

L3. О «гражданском» состоянии кукутень-трипольского общества

Задача исследования. Абстракции

Задача нашего исследования вытекает из вводной части работы. Она заключается в верификации состоятельности или несостоятельности идеи М. Гимбутас о степной инвазии, которую якобы испытали на себе носители культуры Кукутень-Триполье. Время этих событий как будто бы приходится на периоды Кукутень А- Триполье В1.

Примем эту идею за чисто рабочую гипотезу. Предположим, что М. Гимбутас права в том, что, действительно, где-то на протяжении периода Кукутень А-Триполье В1 носители этой культуры испытали на себе нашествие степных скотоводов, которое сопровождалось военными столкновениями, масштабными разрушениями и которое привела к кардинальным последующим изменениям в этой культуре, продолжавшей свое развитие.

Если это утверждение соответствует реальным историческим событиям, то из него следует, что эти масштабные катастрофические события не могли не отразиться в столь же масштабных пропорциях на самой материальной

культуре этого общества в целом, и в особенности, в период предполагаемых событий (Кукутень А-Триполье В1) и/или в период, непосредственно следовавший за этими событиями (Кукутень АВ- Триполье В2). А если это действительно.так, то, в свою очередь, можно предположить, что даже на самом обобщенном уровне анализа памятников трипольской культуры мы вправе ожидать наличия в памятниках периода Кукутень А-Трипо- льеВ1 и/или на переходе к периоду Кукутень АВ- ТрипольеВ2 каких-то глобальных или, по крайней мере, весьма значимых неординарных культурных сдвигов - качественных изменений.

Это предположение - на самом обобщенном уровне - можно проверить путем анализа общего хода развития означенной культуры в целом или, иными словами, путем определения общей динамики пространственно-временного ее развития. Ибо, следуя изложенным соображениям, многовековое развитие этой культуры определенно должно обнаружить какие-то культурные сдвиги на этапе Кукутень А-Триполье В1 или на переходе к последующему периоду.

Динамика развития культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье

Для раскрытия динамики общего развития этой культуры автором привлечено 2017 памятников-поселений ’, которые по нашим расчетам составляют около 2/3 от всех ныне известных памятников этой культуры 2. Эта выборка вполне пропорционально представляет все периоды развития культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье и все зоны ее распространения от верховьев Олта (Ариушд) до киевского левобережья Днепра. Иными словами, выборка вполне представляет культуру в целом и неминуемо должна включить в себя основные тенденции пространственно-временного ее развития со всеми ее катаклизмами. К сожалению, привести полный список этих памятников-просто невозможно из-за большого объема. Перечень памятников и их хронологичес-

кое определение 3 заимствовано из следующих основных источников:

для периода Прекукутень-Триполье А - работы: Маркевич 1973; Marinescu-Bilcu 1974; Збе- нович 1989 с незначительными дополнениями;

для культуры Кукутень А, АВ, В территории Румынии - сводная работа: Monah, Cuco? 1985 с редкими дополнениями;

для среднего Триполья Молдовы - работы: Маркевич 1973; Виноградова 1983; Sorokin 1997, со многими новыми дополнениями;

для среднего Триполья Украины - работы: Виноградова 1983; Круц 1977; 1989; Круц,Рыжов 1997)4; Рижов 1999; Гусев 1995; Колесников 1993; Гудкова и др. 1991;- Sorokin 1997 и другие, менее значительные;

для позднего Триполья в целом - работа: Дергачев 1980 со многими дополнениями.

Рассмотрим временной аспект соотношения этих памятников. Полные данные о количественном распределении памятников по разновременным периодам культуры Прекукутень-Кукутень- Триполье представлены в Таблице 1. Как следует из нее, на период Прекукутень-Триполье А приходится 176 памятников или 8,72% от всей выборки; на период Кукутень А-Триполье В1 - 679 или 33,66%; на период Кукутень АВ-Триполье В2 - 357 или 17,69%; на период Кукутень В-Трп- полье С1 - 547 или 27,11% и на период Хородиш- тя-Фолтешть-Триполье С2 - 258 или 12,79%.

Итак, если следовать хронологической последовательности эволюции рассматриваемой культуры на основании численности ее памятников, совершенно очевидно обнаруживается, что ее максимальный пик развития падает на период Кукутень А-Триполье В1 - 33,66% памятников, вслед за которым она определенно испытывает какие-то кризисные явления, обнаруживающиеся в резком, фактически двойном, уменьшении численности ее памятников в период Кукутень АВ-Триполье В2 - 17,69%. Затем, на этапе Кукутень В2-Триполье С1 эта культура демонстрирует прогрессирующее развитие, проявившееся в росте численности поселений - 27,11%, с последующим постепенным угасанием на финальном периоде - 12,79%. Все как будто бы хорошо, и наше предположение вроде бы подтверждается, ибо на этапе перехода от периода Кукутень А-Триполье В1 к периоду Кукутень АВ-Триполье В2 явно обнаруживаются какие-то существенные кризисные сдвиги (Граф. 1).

Но не будем спешить. Ибо здесь нужны некоторые коррективы. Дело в том, что периоды развития культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье имеют разную продолжительность, разные интервалы развития. Обратимся к тем специалистам, которые занимались уточнением абсолютной датировки этой культуры и ее отдельных периодов. Вот две свежие работы: специальная статья киевских коллег Н.Б. Бурдо и М.Ю. Ви- дейко (1998) и раздел монографии К.-М. Манту (Mantu 1998а, 93 и след.). К сожалению, хотя ра- диокарбонный метод - детище точного естествознания, конечные результаты абсолютного датирования и у упомянутых, и у иных авторов весьма различны. Согласно К.-М. Манту, общая продолжительность культуры по калиброванным

Граф. 1. Количественное распределение памятников (поселений) культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье по периодам.

I - перод Прекукутень-Триполье А; 11 - период Кукутень А-Трилолье В1;Ш- период Кукутень АВ-Триполье В2; IV - период Кукутень В-Триполье С 1 ’.V - период Хородиш- те-Фолтешть-Триполье С2.

датам определяется приблизительно в 2000 лет (Табл. 1, столб.6), из которых на период Прекуку- тень-Триполье А отводятся 4,5 столетия, на период Кукутень А-Триполье В] - 5,5 столетия, на период Кукутень АВ-Триполье В2 - 3,0 столетия, на период Кукутень В-Триполье С1 — 3,5 столетия и на финальный период-3,5 столетия (Мапш 1998а, 166). СогласноН.Б. БурдоиМ.Ю. Вылей ко (1998, 26-27. Рис. 2), эта же культура развивается порядка 1950 лет (Табл. 1, столб. 4), из которых на ранний период приходится 5.0 столетий, на Кукутень А-Триполье В1 - 2,0 столетия, на период Кукутень АВ-Триполье В1/В2 - 2,0 столетия, на период Кукутень В (? - В.Д.)-Триполье В2 - 2,0 столетия, на период Кукутень В (?)-Триполье С1 -4,0 столетия и на финальный период Триполья С2 - около 4,5 столетия. Обращает на себя внимание, что в последнем случае авторы подразделяют памятники Триполья В1 на два подэтапа, часть из которых относят к переходным, соответствующим периоду Кукутень АВ (Триполье В1/В2), а часть - к периоду Кукутень В (Триполье В2). Такое выделение правомерно, но в данном случае оно затрудняет наш анализ, ибо мы, как и К.-М. Манту, исходили из подразделения культуры на пять периодов. Для преодоления этого препятствия отнесем отведенные этими авторами на период Триполье В2 2,0 столетия поровну, по столетию, в одном случае на предшествующий, а в другом - на последующий периоды (Табл. 1, столб.4) ’. Такая условность допустима, так как она не может принципиально повлиять на общую тенденцию.

Все эти данные приведены в Таблице 1, столбцы 4, 6, вслед которым дается среднеарифметическое число памятников, приходящихся на каждое столетие того или иного периода культуры (Табл. 1, столб. 5, 7).

Количественное соотношение разновременных памятников, с учетом их среднестатистического распределения по каждому из столетий, представлены на Графиках 2 и 3. Первый из них (Граф. 2) составлен следуя абсолютным датировкам Н.Б. Бурдо и М.Ю. Видейко. Второй - по хронологической версии К.-М. Манту. Как следует из этих графиков, количественное соотношение памятников разное. В первом случае наибольший пик развития культуры приходится на период Кукутень А-Триполье В1, после чего наблюдается постепенное последовательное уменьшение численности памятников 6. Во втором случае (Граф. 3) обнаруживаются два пика. Первый из них приходится на период Кукутень А-Трипо- лье В1, после чего численность памятников.заметно падает, а затем снова возрастает в период Кукутень В-Триполье С1. Но в нашем случае главное другое: то, что и первый, и второй график определенно обнаруживают какие-то кризисные явления на переходе от периода Кукутень А-Триполье В1 к периоду Кукутень АВ-Триполье В2.

Граф. 2. Среднестатистическое распределение памятников по столетиям, следуя абсолютной датировке Н.Б. Бурдо и М.Ю. Видейко (1998).

Граф. 3. Среднестатистическое распределение памятников по столетиям, следуя абсолютной датировке К.-М. Манту (1998).

На первом графике оно выделяется очень резко. Во втором случае оно обозначено слабо, но оно есть.

Итак, если вернуться к нашему исходному предположению, можно констатировать, что, действительно, следуя количественному распределению памятников по периодам, на этапе перехода от периода Кукутень А-Триполье В1 к периоду Кукутень АВ-Триполье В2 рассматриваемая культура более или менее четко, но вне сомнения, демонстрирует какие-то качественные сдвиги кризисного характера.

Таков результат, напрашивающийся из анализа хронологического аспекта динамики развития рассматриваемой культуры.

Обратимся к пространственному аспекту этой же проблемы. Возможно, именно здесь обнаружится нечто существенное, подтверждающее или опровергающее выдвинутую ранее рабочую гипотезу. С этой целью на Картах 1-5 были скартированы все памятники культуры Пре- кукутень-Кукутень-Триполья в объеме оговоренной выше выборки (2017), по каждому из основных периодов ее эволюции. На картах, помимо поселений (а в случае с двумя последними периодами - Карта 4, 5 - грунтовые и курганные могильники) стрелками показаны общие направления расселения носителей этой культуры в каждом из ее периодов. Обращаю внимание, что эти направления нанесены не произвольно, а заимствованы у соответствующих специалистов, которые, в свою очередь, определили их в результате

Карта 1.1- памятники периода Преку- кутень-Триполье А, 2 - направления расселения племен (по Е.К. Черныш и В.Г. Збе- новичу)

Карта 2. 1 -памятники периода Кукутекь А-Триполье В1,2 - направления расселения племен (поЕ.В. Цвеки В.Я. Сорокину).

Карта 5. 1-3 - памятники периода Хоро- диштя-Фолтешть-Три- полье С2( I - поселения, 2 - грунтовые могильники, 3 - курганные могильники); 4 - направления расселения племен.

типологических сопоставлений. Иными словами, они в большей или меньшей степени документированы специальными исследованиями.

Рассмотрим каждую из этих карт, обратив особое внимание на карты интересующих нас в данном случае периодов - Кукутень А-Триполье В1 (Карта 2) и Кукутень АВ-Триполье В2 (Карта 3).

Зрительно сопоставив эти карты между собой, отчетливо можно увидеть, что в период Кукутень А-Триполье В1 наивысшая плотность поселений (пусть даже как бы спрессованных во времени) определенно приходится на Прикарпатскую зону - верховья Олта, бассейн Сирета, правобережье Прута и, в меньшей степени, среднее течение Днестра. Причем, что важно, эти зоны, как бы сейчас выразился любой националист, являются исконной территорией формирования и разворачивания этой культуры в предшествующем раннем периоде (Карта 1). Между тем, что мы наблюдаем для периода Кукутень АВ- Триполье В2 (Карта 3)? Наивысшая плотность поселений явно смещается к северу и приходится, главным образом, на междуречье среднего и верхнего течения Прута и Днестра и, отчасти, Побужья. В то время как верховья Олта, Посе- ретье и правобережье среднего Прута, те. исконные земли, фактически остаются полупусты

ми. Оба периода, по мнению специалистов, демонстрируют расселения носителей этой культуры на север и северо-восток. Но из наблюдаемых на картах резких смещений общего массива и плотности населения из Прикарпатской зоны в междуречье верховьев Прута и среднее Под- нестровье определенно напрашивается вывод о том, что это было не столько расселение, а скорее массовое переселение. Как бы то ни было, в последующий период (Карта 4) ситуация как бы реанимируется. Несмотря на продолжающееся расселение носителей этой культуры в Среднее Поднепровье, заметно возрастает плотность поселений в Южном Побужье и, что показательно, в бассейне Сирета и на Правобережье Прута, те. в той самой зоне, которая в предшествующем периоде выглядит полупустой (Карта 3). Далее, хотя эта культура продолжает распространяться в новые районы (Северо-Западное Причерноморье, Волынь, Киевское Заднепровье), общая численность памятников явно падает, рассредоточившись отдельными, относительно изолированными компактными группами (Карта 5).

Подведем итоги и по хронологическому, и по пространственному аспектам анализа обшей динамики развития Прекукутень-Кукутень-Триполь- ской культуры. Исследование количественного соотношения памятников этой культуры на всем

протяжении ее развития и в хронологическом, и в пространственном аспекте обнаруживает весьма существенные качественные сдвиги, достаточно отчетливо прослеживающиеся на этапе перехода от периода Кукутень А-Триполье В1 к периоду Кукутень АВ-Триполье В2. Эти качественные сдвиги определенно носят кризисный характер, так как в первом случае - в хронологическом плане - они выражаются в заметном уменьшении численности поселений (при равных условиях сопоставления), а во втором - в очевидном массовом смешении эпицентра плотности памятников из исходной для культуры зоны к северу. Хотя уже в последующем периоде (Кукутень В-Триполье С1) эта культура вновь демонстрирует прогрессирующее развитие - рост численности памятников; возрастание численно

сти и плотности памятников во временно опустевшей зоне Прикарпатья.

А сейчас сравним эти напрашивающиеся выводы с гипотетически принятыми предположениями, изложенными в начале этого параграфа. Следуя логике, напрашивающийся вывод один. Проведенное исследование полностью подтверждает идею М. Гимбутас, по крайней мере, в том, что на протяжении периода Кукутень А-Триполье В1 носители этой культуры испытали на себе какие- то события, приведшие к кризису культуры в целом, хотя впоследствии этот кризис явно был преодолен. Однако мы еще не знаем, какого рода обстоятельства вызвали этот кризис. Поэтому усложним наше исследование и обратимся к более конкретным категориям археологических материалов.

О «гражданской обороне» кукутень-трипольского общества

Согласно М. Гимбутас, главная причина гибели культуры Гумельн нца-Караново VI-Варна и временного кризиса культуры Кукутень-Триполье была степная инвазия, носящая характер военного вторжения. Следуя элементарной логике, здесь мы должны обратиться к средствам войны, для начала - средствам защиты. Проверим эту идею как бы с точки зрения состояния «гражданской обороны» кукутень-трипольского общества, тем более, что, как ныне хорошо известно каждому студенту’ постсоветского пространства, древнейшие фортификационные сооружения Восточной Европы связаны именно с культурой Кукутень-Триполье.

Напомним, что первые археологически задокументированные случаи наличия Кукутень-Три- польских поселений с искусственными фортификациями были зафиксированы Ф. Ласло (Сф. Георге, Ариушд) еще в начале века, но эти открытия остались незамеченными (Га5/1б 1993,33 и след.). В настоящее время поселения с фортификационными сооружениями зарегистрированы для всех периодов этой культуры и во всех основных регионах ее распространения.

Данные о фортифицированных поселениях первоначально складывались из результатов археологических раскопок. Однако на протяжении 60-80-х гг, выяснилось, что многие из фортификаций (рвы, валы) вполне отчетливо прослеживаются на современном рельефе. Из личной полевой практики и я, и многие специалисты знают, что в отдельных случаях перепад высот рвов и валов, даже поселений периода Трилолье В1 иногда достигают двух-четырех метров. Проблеме искусственно и/или естественно укрепленных поселений этой культуры посвящена достаточно обширная литература. Напомню лишь некоторые из работ (Шмаглий 1960;3бенович 1975; Погеэси 1966; МаппевыыВйси 1976; Маркевич 1981; Ьазгй 1993; Ьагаптлс! 1990 и др.).

Полные данные о фортифицированных памятниках культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье представлены в Приложении (столбец 4), где достоверные или относительно достоверные случаи этого качества обозначены значком «+», а его вероятность -«?». Там же, в Приложении (столбец 7), указаны и источники информации. 7

Следует отметить, что перечень памятников из Приложения составляет «выжимку» из ранее оговоренной нами выборки из 2017 поселений. Поэтому приведенные в приложении данные об оговоренных качествах отражают ситуацию для всей культуры в целом, включительно все хронологические периоды на всем протяжении ее ареала. Должен также оговориться, что при регистрации этих качеств автор крайне критически относился к исходной информации.

Сводные данные о фортифицированных или предполагаемо укрепленных поселениях рассматриваемой культуры сих попериодным распределением даны в Таблице 2.

Как следует из таблицы, нами зарегистрировано 90 относительно достоверных случаев искусственно защищенных трипольских поселений. Обратим внимание на их количественное распределение по периодам. На ранний период культуры приходится два случая (2,2%); на период Кукутень А-Триполье В1 - 40 случаев (44,9%); на период Кукутень АВ-Триполье В2 - 8 случаев (8,9%); на период Кукутень В-Триполье С1 - 12 случаев ( 13,3%) и на финальный период 28 случаев (31%). С другой стороны, нами зарегистрировано 105 предположительных случаев. Сравнивая эти данные, можно заметить, что, при некоторых различиях в количественном отношении, их значения почти совпадают как по горизонтали, так и по вертикали (Таблица 2, столбцы 2,3). Иными словами, они обнаруживают единую тенденцию (График 4). А это означает, что предположительные случаи достаточно реалистичны,

Табл. 2. Количественное распределение фортифицированных, предположительно укрепленных поселений и значимых топонимов по периодам

и эти выборки по достоверным и предполагаемым случаям вполне можно просуммировать (Таблица 2, столбец 4).

Между тем, уже на этом этапе мы должны были бы ввести в отмеченные количественные показатели некоторые поправки. Эти коррективы напрашиваются из отмеченного ранее обстоятельства (Примечание 7), что в случае много- слойности памятника каждый из его слоев принят за отдельный памятник. А это означает, что в последнем случае каждый из таких памятников вбирает в себя качество (фортифицирован- ность или предположительная укрепленность), которое в реальности относится к предшествующему или последующему во времени культурному слою. И такие случаи известны. Скажем, искусственно защищенное поселение Кукутень- Бэичень включает несколько культурных слоев. Но документально установлено, что фортификационные сооружения относятся к горизонту Ку- кутень А. В период Кукутень АВ поселение продолжает существовать, но слой носит спорадический характер, а в период Кукутень В фортификационные сооружения застраиваются,

и поселение развивается и за пределами этих сооружений (МопаЬ, Сисо? 1985, 82-84). С учетом этих оговорок, мы должны сохранить качество (фортифицированность) для поселения периода Кукутень А, но изъять его у поселения периода Кукутень АВ, а тем более у поселения периода Кукутень В. И хотя таких случаев, со сходными оговорками, немного, но они есть (Тырпешть, Траян - Дядул Фынтынилор, Подурь, Бодешть- Фрумушика и др.). Такие поправки позволили бы несколько конкретизировать, усилить выявляемые тенденции, но они не могут существенно повлиять на общую тенденцию в целом.

Отмеченное обстоятельство в равной степени относится и к возможной корректировке количественных данных на хронологические интервалы бытования культурных периодов, т.е. учет среднестатистического распределения в пределах периодов по столетиям. Но опять-таки подчеркиваем, что в нашем конкретном случае эти корректировки не могут повлиять на общую выявленную тенденцию. Подтверждением тому служат Графики 4, 5, которые, следуя количественному соотношению рассматриваемых

Граф. 4. Количественное распределение фортифицированных (заштриховано) и предположительно фортифицированных поселений по периодам.

5000 4000 3000ВС

Граф. 5. Среднестатистическое распределение фортифицированных (заштриховано) и предположительно фортифицированных поселений по столетиям, следуя абсолютной датировке К.-М. Манту (Mantu 1998).

качеств, демонстрируют одну и ту же общую закономерность. Поэтому ограничимся этим примером. В дальнейшем же, в целях экономии времени и листажа, не будем вводить эти поправки, которые были бы обязательны при решении иных конкретных задач.

Обратимся к осмыслению выявленных данных и их количественному проявлению на протяжении эволюции культуры.

Обращает на себя внимание редкость фортификационных сооружений для раннего периода культуры - два поселения (Тырпешть, Траян - Дялул Вией). Причем, учитывая незначительную глубину и/или ширину зафиксированных на этих поселениях рвов, сама С. Маринеску-Былку (Магтезси-Вйси 1974, 21) склонна считать их сооружениями хозяйственного значения (ограды от диких животных), а не средством военной защиты. Под вопросом остается наличие искусственных сооружений на предположительно защищенных поселениях Бэдень, Пятра Шоймулуй- Калу,Костиша, Подурь, Вэлень (см. Приложение), так как все они многослойны, и, вероятнее всего, присваемые этим памятникам качества относятся к более поздним культурным горизонтам. Но, так или иначе, примем эти данные.

Что наблюдается далее (Граф. 4, 5)? Резкое увеличение общей численности искусственно укрепленных или предположительно укрепленных поселений на этапеКукутень А-Триподье В1. последующее резкое сокращение в период Кукутень АВ-Триполье В2; затем заметный рост численности - на этапе Кукутень В-Трнполье С1 и снова резкое увеличение их численности в финальный период, за которым следует исчезновение самой культуры.

Возникает вопрос, что же скрывается за наблюдаемыми для периодов Кукутень А-Триполье В1 и периода Хородиштя-Фолтешть - Триполье С2 резким возрастанием численности искусственно защищенных поселений? Оставим пока вопрос о возможных внутренних социальных причинах, а именно, обострении социальных отношений. Всем специалистам известно, что повсеместное распространение искусственно защищенных поселений в финальных периодах культуры вызвано, с одной стороны, угрозой степной инвазии со стороны носителей ямной культуры, а с другой, со стороны носителей культуры шаровидных амфор, которые, в конечном счете, преодолев носителей трипольской культуры, разделили ее ареал почти поровну. Известно, что трипольская культура в северных районах (лесная зона рт Карпат до Киевского Поднепровья) непосредственно сменяется культурой шаровидных амфор, а в степной и лесостепной зоне (опять-таки от Карпат до Днепра) - позднеямной культурой степных скотоводов (Дергачев 1999, 205, 206. Рис. 25, 26) 8. В последнем случае, разумеется, речь идет о

третьей волне степной инвазии (по М. Гимбутас), которая, как ранее отмечалось, никем не оспаривается. Следовательно - инвазия. Но если подобный взрыв численности искусственно укрепленных поселений финального Триполья объясняется угрозой и инвазией инокультурных обществ, то почему не менее значимый по количественному проявлению взрыв численности фортифицированных поселений периода Кукутень А-Триполье В1 нельзя объяснить теми же обстоятельствами? Иначе говоря, следуя принципу аналогии, напрашивающееся объяснение ситуации однозначно - инвазия. И в таком случае получается, что идея М. Гимбутас о первой волне степных скотоводов вполне подтверждается.

Обратимся к пространственному проявлению этих же рассматриваемых качеств.

На Картах 6-10 на фоне местонахождений поселений (мелкие точки) соответствующих периодов наложены все случаи достоверных или предположительно фортифицированных поселений. Как следует из этих карт, за исключением финального периода (Карга 10), фортифицированные поселения с незначительными различиями приходятся, главным образом, на западную часть ареала культурных периодов (Карты 7-9) - на Прикарпатскую зону и Правобережье Прута, включая на севере его верховья с выходом на Поднестровье. Зарецкими единичными случаями, фортифицированные или предположительно укрепленные поселения отсутствуют в Среднем Поднестровье, и тем более, для периода Кукутень В-Триполье С1, в Поднепровье, хотя число памятников в этих регионах значительно.

Учитывая пространственное распределение укрепленных или предположительно укрепленных поселений, можно сформулировать один принципиальный вывод. Многочисленность искусственно фортифицированных поселений ие может быть объяснена за счет внутренних социальных противоречий. Ибо, если бы таковые и были присущи трипольскому обществу, то в большей или меньшей степени они должны были проявиться на всем протяжении его ареала. Сле-, довательно, широкое распространение фортификационных сооружений могло возникнуть из потребности защиты от какого-то внешнего фактора, чьей-то угрозы. Причем эта угроза, если учитывать локализацию фортифицированных памятников, определенно сильно выражена именно в юго-западной, прикарпатской части ареала - на границе со степью, и практически не просматривается в северной - лесостепной части ареала - в Днестровско-Бугском и Днепровском междуречьях.

А сейчас, учитывая количественное и пространственное распределение укрепленных памятников, посмотрим на этот процесс как бы в развитии от периода к периоду.

Карта 9. Период Кукутень В - Триполье С1._ 1 - укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения.

Карта 10. Период Хоро- диштя-Фолтешть - Триполье С2. 1 — укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения.

Ранний период - относительно равномерное распределение памятников по ареалу (Карта 1). Появление одиночных памятников, окруженных с напольной стороны рвами, вероятнее всего, хозяйственного назначения (Карта 6). Как будто бы никакой внешней угрозы.

Период Кукутень А-Триполье В1 - резкое повсеместное распространение в Прикарпатской зоне, характеризующейся наивысшей плотностью памятников (Карта 2), многочисленных фортифицированных поселений. Учитывая соотношение укрепленных и неукрепленных поселений (см. далее), создается впечатление (Карта 7), что в этой зоне общество буквально находилось на осадном положении.

Период Кукутень АВ-Триполье В2 - резкое сокращение численности памятников, смещение наибольшей их плотности к северу и опустошение южных районов Прикарпатской зоны (Карта 3) при одновременном резком сокращении численности укрепленных поселений (Карта 8). Получается, что после каких-то катаклизмов, приведших к смещению эпицентра плотности памятников к северу, одновременно снимается и осадное положение или военная угроза.

Период Кукутень В-Триполье С1 - повсеместное возрастание плотности памятников и в восточной, и в западной, включительно ранее отчасти опустевших, зонах (Карты 4), и все это при относительно низкой численности

укрепленных поселений (Карта 9).Такое соотношение может быть объяснено лишь общей стабилизацией ситуации, приведшей к очередному пику развития этой культуры в данном периоде. Обращает на себя внимание расположение фортификационных памятников как бы дугой - с севера, с верховьев Прута, на юг, вдоль предгорий Восточных Карпат до верховьев Олта (Карта 9). Но если напомнить, что именно в точках концентрации этих укрепленных поселений проходят основные межгорные дороги, соединяющие Прикарпатскую зону с Центральной Трансильванией. Там же, в верховьях Олта, Бис- трицы и р. Молдова находятся крупнейшие залежи меди (Дергачев 1999,170-171). Там же, в верховьях Сирета находятся крупнейшие залежи поваренной соли (МопаЬ 1991). Так что такая линия укреплений кажется вполне логичной.

И, наконец, финальный период культуры, когда одновременно наблюдается общее сокращение численности поселений, концентрирующихся в междуречье верховьев Прута и Днестра и на Волыни (Карта 5), и одновременно резкое возрастание в этих зонах численности фортифицированных поселений (Карта 10). Но мы уже знаем, и это никто не оспаривает, что в первом случае (Карпато-Поднестровье) это период угрозы и проникновения ямной скотоводческой культуры. А на севере - Волынь - это период угрозы и проникновения носителей центральноевропейской

культуры шаровидных амфор. Полное спокойствие наблюдается только в Киевском Поднепровье, где, несмотря на значительное число памятников, известно лишь одно искусственно укрепленное поселение (Казаровичи).

Память народ06 (топонимика)

В процессе отбора фортифицированных или предположительно укрепленных поселений автором еще в 80-х гт - на стадии разработки темы контактности Карпато-Поднестровья - было замечено, что эти памятники зачастую сопровождаются топонимами, также означающими укрепленные местности. Учитывая полную автономность топонимии по отношению к археологическим источникам, было решено полностью и самостоятельно проанализировать и этот параметр.

Для этой цели из общей выборки памятников культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье (2017) были отобраны все памятники, сопровождающиеся значимыми, с нашей точки зрения, топонимами. Полные данные об этих топонимах представлены в Приложении, столбец 3. Обращаю внимание, что в этом столбце для наглядности даны лишь значимые, с нашей точки зрения, топонимы.

По сути, все выбранные топонимы подразделяются на две большие группы.

Первая группа - топонимы, обозначающие естественно отгороженные, труднодоступные места. К примеру, румынские обозначения: Chisc/Pisc; Corhan/Gorgan/Movila 9; Cap de Deal/Coada Dealu- lui; Magura; Damb; Stinca; Culme; Pod, Ruptura и др. или древнеславянские или украинские обозначения: Остров, Замка (запруда), Скала, Гора, Холм, Риф, Щовб, Горб, Гряда, Товдры, Клин и др.

Вторая группа - топонимы, обозначающие искусственно укрепленные места. К примеру, венгерское - Vara; румынское - Cetate/Cetatuie, La $anturi и, главным образом, топонимы древнеславянского происхождения: НогобЩе/Городи- ще, Замок/Замчище, Мисто/Мистичко и пр.

В общей сложности автору удалось выбрать 244 памятника с подобными топонимами, которые, обращав внимание, представляют все периоды рассматриваемой культуры на всем протяжении их ареала. Сводные данные о количественном распределении топонимов по периодам представлены на Таблице 2, столбец 5.

Рассматривая хронологическое распределение численности поселений со значимыми топонимами, можно заметить, что они распределяются от периода к периоду приблизительно в тех же пропорциях, что и ранее рассмотренные фортифицированные и/или предположительно фортифицированные поселения. Это видно и из цифровых данных (Таблица 2), и из сравнения представленных графиков количественного их распределения (График 4-6). Более того, обращает на себя вни-

мание частая взаимовстречаемость этих качеств, т.е. выделенных топонимов с фортифици- рованностью или предположительно форгифици- рованными поселениями (Граф. 7) Так, на примере (Табл. 2, столбец 5) для периода ) [рекукугень-Триполье А из 5 поселений с выделенными топонимами 4 - укреплены или предположительно укреплены; для периода Кукутень А-

Граф. 6. Количественное распределение топонимов, обозначающих естественно или искусственно укрепленные мес- I II по периодам.

Карта 13. Период Кукутень АВ - Триполье В2. I - поселения с топон имами, обозначающими естественно или искусственно укрепленные места.

Карта 14. Период Кукутень В -Триполье С1. 1 - поселения с топонимами, обозначающими естественно или искусственно укрепленные места.

Карта 15. Период Хоро- диштя-Фолтешть - Триполье С2. I - поселения с топонимами, обозначающими естественно или искусственно укрепленные места.

Триполье В1 - из 90 поселений со значимыми топонимами 47 - укреплены или предположительно укреплены; для периода Кукутень АВ- Триполье В2 - соответственно из 27 поселений с топонимами 9 - укреплены; для периода Кукутень В-Триполье С1 на 56 топонимов приходится 26 укрепленных поселений и для финального периода на 66 топонимов приходится 42 действительно укрепленных или предположительно укрепленных поселения.

Отмеченное совпадение этих, отмечу еще раз, абсолютно автономных по своей природе источников и их взаимное относительно пропорциональное распределение во времени от периода к периоду культуры, позволяют сформулировать два принципиально важных вывода.

Топонимия совершенно самостоятельно и независимо от археологических источников отражает те же реальные исторические процессы, что и ранее рассматриваемые качества - укрепленность или предположительную укрепленность поселений 10.

Все ранее сказанное о проявлении или тенденциях, обнаруживающихся в хронологическом анализе фортифицированных или предположительно фортифицированных поселений, в равной степени относится и к топонимам, ибо отражает один и тот же историко-культурный процесс.

Важно обратить внимание, что оба эти сформулированных вывода полностью подтвержда

ются, или наоборот, независимо вытекают из пространственного анализа топонимики в сопоставлении с ранее рассмотренными качествами - пространственным соотношением укрепленных или предположительно укрепленных поселений.

На Картах 11-15 прокартированы все значимые, с нашей точки зрения, топонимы, обозначающие естественно или искусственно укрепленные памятники. Сравните эти карты между собой. и сопоставьте их с ранее приведенными соответствующими картами локализации фортифицированных или предположительно фортифицированных поселений (Карта 6-10). Наблюдаемая тождественность ситуаций очевидна. Подобно фортифицированным или предположительно фортифицированным поселениям периода, скажем, Кукутень А-Триполье В1 (Карта 7) топонимы, означающие естественно или искусственно укрепленные места (Карта 12), сосредоточены в Карпато-Прутском регионе при полном их отсутствии в восточной части ареала. Сходная картина наблюдается для периода Кукутень АВ-Три- полье В2 (сравни карты 8 и 13) и для периода Кукутень В-Триполье С1 (сравни карты 9 и 14). Совершенно иную ситуацию обнаруживает распределение фортифицированных поселений финального периода культуры (Карта 10). Но эта ситуация абсолютно адекватна распределению топонимов этого периода, локализующихся, с одной

Карта 16. Период Пре- кукутень-Триполье А. 1 - укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения, 3 - поселения со значимыми топонимами, 4 - укрепленные или предположительно укрепленные поселения со значимыми топонимами

Карта 17. Период Кукутень А - Триполье В1. 1 - укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения, 3 - поселения со значимыми топонимами, 4 - укрепленные или предположительно укрепленные поселения со значимыми топонимами

Карта 18. Период Кукутень АВ - Триполье В2. I - укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения, 3 - поселения со значимыми топонимами, 4 - укрепленные или предположительно укрепленные поселения со значимыми топонимами.

Карта 19. Период Кукутень В - Триполье С1. 1 - укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения, 3 - поселения со значимыми топонимами, 4 - укрепленные или предположительно укрепленные поселения созначимыми топонимами

Карта 20. Период Хоро- диштя-Фолтешть - Триполье С2. 1 - укрепленные, 2 - предположительно укрепленные поселения, 3 - поселения со значимыми топонимами, 4 - укрепленные или предположительно укрепленные поселения со значимыми топонимами.

стороны, в верховьях Прута и Днестра, а с другой - на территории Волыни (Карта 15).

Все вышеизложенное дает полное основание объединить количественные показатели по всем трем рассмотренным качествам (достоверно и предположительно фортифицированные поселения плюс поселения со значимыми топонимами, за вычетом взаимно совпадающих), сумма которых, по сути, и будет отражать состояние «гражданской» обороны прекукутень-кукутень-трипольского общества в разных периодах его развития. Эти цифровые данные приводятся в той же Таблице 2, столбец 7. При несложной арифметической операции (общее число памятников по каждому периоду - гаол. г, разделенное на число определенно естественно или искусственно укрепленных памятников) можно обнаружить как бы общую степень защищенности этого общества в каждом из ее периодов (Табл. 2, столбец 8). А выражается она в следующих пропорциях: период Пре- кукутень-Триполье А-одно естественно или искусственно укрепленное поселение на каждые 22 памятника; период Кукутень А-Триполье В1 - одно укрепленное поселение на каждые 6 памятников (5,9); период Кукутень АВ-Триполье В2 - одно укрепленное поселение на каждые 10 памятников (9,64); период Кукутень В-Триполье С1 - один укрепленный памятник на каждые 8 (8,04) поселений; и для финального периода - один

укрепленный памятник на каждыетри (3,1) поселения.

Обращаю внимание, что все эти расчеты даются без учета возможных корректировок в случаях многослойных памятников, о чем сказано ранее. Если бы такие корректировки проводились, то различия были бы еще более разительными и выражались бы в еще большей «фортифициро- ванности» периода Кукутень А-Триполье В, и в меньшей степени - для периода Прекукутень- ТрипольеАили периодов Кукутень АВ-Триподье В2 или периода Кукутень В-Триполье С1.

Сводные данные о численности естественно или искусственно укрепленных поселений (с учетом каждого лачсохва; в их хронологической последовательности от периода к периоду даны на Трафике 7, а в их пространственном выражении на Картах 16-20.

Напомним сформулированный в начале предшествующего параграфа вопрос - испытали ли носители рассматриваемой культуры в период Кукутень А-Триполье В1 какое-то военное нашествие или инвазию? Ответ напрашивается однозначный - да, испытали. Это нашествие отражено в резком (по сравнению с ранним периодом - Табл. 2) повсеместном распространении в указанный период естественно или искусственно укрепленных поселений — один укрепленный памятник из каждых шести.

Это нашествие, или инвазия, коснулось в первую очередь и главным образом Карпато-Попру- тья, т.е. исторический эпицентр” многовекового развития этой культуры (Карта 17). Направленное на эту зону нашествие, очевидно, и вызвало резкое смещение населения или, вероятно, переселение части населения на север и северо-восток в менее опасные зоны, что отчетливо прослеживается в смещении плотности памятников на этапе перехода от периода Кукутень А-Трипо- лье В1 (Карта 2) к периоду Кукутень АВ-Триполье В2 (Карта 3).

Период Кукутень АВ-Триполье В2 де: :снст- рирует незначительное сокращение памятников (Графт. 1 у, ..о одновременно и резкое сокращение численности естественно и искусственно укрепленных поселений (График 7). А такое соотношение может быть интерпретировано лишь как снятие военной ситуации и наступление относительно мирных времен (одно укрепленное поселение из каждых 10).

Это состояние подтверждается и данными для периода Кукутень В-Триполье С1 (График 1-4), когда при некотором увеличении числен

ности естественно и искусственно укрепленных поселений, резко расширяется ареал культуры, возрастает плотность памятников по всему ареалу, а соотношение укрепленных и неукрепленных поселений достаточно близко предшествующему (одно укрепленное поселение из восьми).

И снова ситуация резко обостряется на финальных периодах культуры, причем это происходит одновременно и в Пруто-Днестровском регионе (Верховьях), и на территории Волыни (Карта 20), когда каждый из трех памятников ес- тестзенко или искусственно укреплен.

Итак, испытало ли трипольское общество и культура военное нашествие на этапах периода Кукутень А-Триполье В1? Следуя двум автономным взаимокоррелирующим категориям источников - топонимики и данным археологии о фортифицированности поселений этой культуры - ответ для меня однозначный: да, испытало. И в этом случае мнение М. Гимбутас по этому вопросу верно.

Но обратимся еще к одной категории источников - к орудиям войны.

Орудия ВОЙНЫ

Одно из подтверждений военной инвазии степных племен М. Гимбутас и другие специалисты видели в широком распространении в ареалах древнеземледельческих цивилизаций Карпа- то-Подунавья специфичного для степной зоны оружия, как-то: треугольных наконечников стрел, удлиненных ножевидных пластин, подтреугольных топоров с суживающимся закругленным основанием и пр. Особое внимание на эти формы изделий уделили в своей работе Я.Лихардус и М. Лихардус-Иттен, составившие для некоторых из них карту их распространения в ареале культуры Гумельница-Караново У1-Варна и отчасти для культуры Кукутень-Триполье (ЫсЬагбиз, ЫсЬагбиз-Шеп 1993, 39, АЬЬ.13).

Обратимся и мы к одной из этих разновидностей и рассмотрим ее «поведение» в рамках культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье. Речь идет о наконечниках стрел для лука или дротиков. В данном случае нас не интересует их типология. Важно проследить общую тенденцию развития этой разновидности, как возможно составляющей одно из главных орудий войны, что еще предстоит доказать.

Отбор материалов осуществлялся по всем основным, наиболее полно раскопанным памятникам, а в остальном - по принципу случайной выборки. Статистика есть статистика. Условие - репрезентативность выборки по каждому из периодов культуры с охватом всех ее территориальных подразделений.

Полные данные о собранных наконечниках представлены в Приложении, столбец 5, где числитель означает число наконечников стрел, а знаменатель, в случаях наличия информации, общее количество кремневых изделий с данного памятника. К сожалению, за исключением раннего периода культуры (Прекукутень-Триполье А) выборка последнего параметра недостаточно репрезентативна, и мы не будем проводить возможный их дополнительный анализ. Но для наглядности визуального сопоставления считаем целесообразным привести эти данные. Может, кому и пригодится.

В случаях, когда число наконечников в публикациях указано в относительных числах (единичные, несколько, очень много, менее полсотни и пр.), такие данные переведены условно в абсолютные числа, которые, однако, взяты в скобки. Если при публикации материалов многослойных памятников не указана послойная привязка наконечников, то их число поровну поделено по слоям.

И еще две оговорки. Для памятников раннего периода культуры Прекукутень-Триполье А свойственны наконечники стрел в форме подромбовидных микролитов, на которые впервые обратил внимание В.И. Маркевич (1974, 32, Рис. 1,1-19). Данные (неполные) об этих наконечниках включены в Приложение, столбец 5, и приводятся в сопровождении аббревиатуры «т», но в дальнейших расчетах не учитываются. Это

Табл. 3. Количественное распределение наконечников стрел и костей диких животных по периодам

объясняется тем, что их функциональное определение носит интерпретатированный характер, а нас интересуют бесспорные, очевидные формы.

И последнее. В эту нашу выборку не включены данные по позднетрипольским могильникам, зачастую содержащие наконечники стрел (Усатово, Софиевка, Чернин и др.). Объясняется это тем, что, как известно, могильники характерны только для позднего периода культуры и сопоставление их данных с поселенческими материалами неправомерно или же требует специальной корректировки.

Сводные данные о численности наконечников стрел, представляющих их памятниках и их распределении по разновременным периодам культуры представлены на Таблице 3.

Думаю, эти цифры и приводимые расчеты достаточно показательны.

Период Прекукутень-Триполье А - практически полное отсутствие наконечников стрел. На каждый учтенный памятник в среднем приходится 1,36 наконечника (Табл. 3, столб.4). А между тем, в эту выборку включены многие почти или полностью раскопанные памятники, каждый из которых дал по несколько сот (Александровка 1, Гребенюков Яр, Окопы, Путинешть I, Тыргу-Фру- мос, Траян-Дялул Вией), а в ряде случаев - от одной до более четырех тысяч (Ленковцы, Лука Врублевецкая, Флорешть I, Бернашовка) кремневых изделий (см. Приложение).

Период Кукутень А-Триполье В1 - резкое количественное возрастание численности наконечников стрел, составляющих в среднем на один памятник по 10,85 единиц, или около 60% от всей выборки (Табл. 3, столб. 4,5).

Период Кукутень. АВ-Триполье В2 - относительно резкое сокращение численности наконечников стрел, составляющих в среднем 7,17 еди

ниц на каждый памятник или 21,65% от всей выборки (Табл. 3, столб. 4,5).

Период Кукутень В-Триполье С1 и период Хородиштя-Фолтешть-Триполье С2 - постепенное последовательное уменьшение численности наконечников стрел (Табл. 3, столб. 4,5).

Для наглядности, количественное распределение наконечников стрел по периодам культуры дано на Графике 8. Сравним визуально этот график с графиками количественного распределения ранее рассмотренных качеств (Графики 1-7), и мы увидим, что все они для первых трех периодов обнаруживают единую тенденцию - слабо выраженные качества для периода Прекукутень- Триполье А; резкое его количественное увеличение в период Кукутень А-Триполье В1, затем относительно резкое его сокращение в последующем периоде - Кукутень АВ-Триполье В2.

Единство тенденций означает, что эти качества коррелируют между собой. А если обратиться к исходной сформулированной нами задаче, то это означает, что, как и предшествующие качества, наконечники стрел характеризуют культуру периода Кукутень А-Триполье В1 как культуру глубоко «военизированного» общества. Причем состо-

яние это не характерно ни для предшествующего, ни для последующего периода этой культуры.

Заметные различия обнаруживаются при сопоставлении графика (8) количественного распределения наконечников стрел в сравнении с количественным распределением иных качеств-Графики 4-7 - применительно к последнему - позднему периоду культуры. Здесь я себе позволю две ремарки. Во-первых, не следует забывать, что нас в данном случае интересуют именно первые три периода. Этим напоминанием автор мог бы отказаться от любых возможных объяснений. И был бы прав.

Но, если говорить по сути, вопрос принципиальный, ибо при резком разрастании естественно и искусственно укрепленных поселений в поздний период культуры (Графики 4-7) одновременно наблюдается заметное сокращение численности наконечников стрел (Граф. 8). Нет ли здесь какого-то методического противоречия? Думаю, что нет, если учесть несколько важных обстоятельств.

Период Кукутень А-Триполье В1 - это один из ранних этапов эпохи энеолита. Период Хоро- диштя-Фолтешть-Триполье С2 - это ранний период эпохи бронзы. Мы имеем дело с культурами и обществами двух различных исторических эпох, что предполагает качественные отличия не только по набору орудий труда, но и по средствам и тактике ведения войны.

Основные, базовые элементы фортифицированных поселений как средства защиты носят как бы общеисторический характер. Единожды возникнув в эпоху энеолита, они без существенных изменений практиковались до весьма неотдаленных времен. Да, различной была толщина или высота стен, различной была техника и технология их сооружения, различным было внутреннее обустройство, но на протяжении всей истории они неминуемо включали в себя такие базовые элементы, как естественно укрепленное место (высотное или окруженное петляющей рекой и пр.); глубокий ров или вал, отделяющие естественно укрепленное место от открытой, доступной местности; стены из частокола или камня, защищающие отгороженное место с отдельных опасных сторон или по всему периметру

Иное дело средства ведения войны, которые постоянно совершенствовались по мере совершенствования самого комплекса орудийного производства. Применительно к нашему случаю, в подтверждение сказанному, можно сослаться на целый набор новых видов оружия, в массе появившегося в позднем периоде рассматриваемой культуры. Я имею в виду боевые, вне сомнения, топоры из рогов оленя с тщательно отделанной поверхностью, с имитацией литейного шва, костяные кинжалы, десятками (многими десятками) встречающиеся на каждом из укрепленных поселений (при единичности кремневых наконечни-

ков стрел) позднего Триполья (Маркевич 1981,90 и след.). Подтверждением тому является также относительно широкое внедрение в этот период металлических (медные или из мышьяковистой бронзы) кинжалов, сполна представленных на памятниках софиевского или усатовского типов.

Глубоко убежден, что отмеченные обстоятельства неминуемо связаны и с изменившимися (по сравнению с периодом Кукутень А-Трипо- лье В1) правилами ведения войны или тактикой боя. Но о них мы ничего не знаем, и кто возьмет- .ся всерьез разрабатывать эту тему? Однако мы сильно отвлеклись.

Обратимся к пространственному проявлению тех же наконечников стрел. На Картах 21-25 скартированы все выбранные нами наконечники стрел. Для усиления наглядности их локализации, количественные показатели переданы разномасштабными значками.

Нет необходимости подробно комментировать эти карты, так как они самостоятельно подтверждают те же закономерности, что и данные по естественно или искусственно укрепленным поселениям (Карты 6-10) или по данным топонимики (Карты 11-15).

Период Прекукугенть-Триполье А - редкие находки наконечников, разбросанные по всему ареалу (Карта 21), - орудия охоты мирного периода.

Период Кукутень А-Триполье В1 - местонахождения с многочисленными экземплярами, концентрирующимися по всей восточной периферии ареала (обращенной к степной зоне!) и, в особенности, в Карпато-Прутской зоне (Карта 22), т.е. в зоне наибольшей концентрации естественно и искусственно укрепленных поселений (Карта 17). Каков вывод? Состояние войны, угроза со стороны степей, наконечники стрел -одно из главных средств войны.

Период Кукутень АВ, В-Триполье В2, С1 - относительно редкие местонахождения с малым числом наконечников, относительно равномерно разбросанных по всему ареалу (Карта 23, 24) - мирная ситуация, наконечники - орудия охоты.

Финальный период культуры (Карта 25) - редкие местонахождения с малым числом экземпляров, но в зонах сосредоточения естественно и искусственно укрепленных поселений (Карта 20). Военная сит^иня, наконечники стрел - одно из орудий войны.

Обращаем внимание, что прокомментированные карты включают весьма ограниченные выборки. Иными словами, они лишь намечают тенденцию, которая выглядела бы гораздо очевиднее, если увеличить выборки (правила статистики).

На всем протяжении этого параграфа, в особенности, когда речь шла о периоде Кукутень А- ТрипольеВ!, мы писали о наконечниках стрел как об оружии или орудиях войны. Правомерно ли такое утверждение, ведь зачастую они трактуются, главным образом, как орудия охоты? Этого

Карта 25. Период Хоро- диштя-Фолтешть-Триполье С2. Поселения с наконечниками стрел.

мнения, в частности, придерживается и один из ведущих специалистов-трасологов Г.Ф. Коробкова (1987, 173 и след.). Можно ли проверить это положение? Можно.

Элементарная логика подсказывает, что в случае, если наконечники стрел выступали, главным образом, в качестве орудия охоты, то резкие количественные колебания этих изделий обязательно должны отразиться в колебаниях численности остатков дикой палеофауны - объекта охоты. Благо, таких определений мы имеем достаточно.

Данные о численности (в процентном отношении) дикой палеофауны с памятников культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье даны в Приложении, столбец 6, с соответствующими литературными расшифровками (столбец 7). Как и прежде, здесь мы следовали принципу максимального охвата всех периодов культуры и всех ее территорий. Сводные данные о численности привлеченных нами памятников и среднестатистические данные о численности дикой палеофауны по каждому из периодов рассматриваемой культуры представлены на Таблице 3, столбцы 6-7.

Сравним среднестатистические данные о численности дикой палеофауны по периодам (Таблица 3, столбец 7) 11 с процентным соотношением численности наконечников; стрел (Таблица 3, столбец 5). Для наглядности эти противопоставления оформлены графически - График 9. Как

следует из этого графика, количественное распределение наконечников стрел и количественное распределение дикой палеофауны демонстрируют две противоположные тенденции. Особенно это наглядно на уровне первых трех интересующих нас периодов, когда резкое увеличение численности наконечников стрел на переходе от периода Прекукутень-Триполье А к периоду Кукутень А-Триполье В1 сопровождается заметным резким сокращением численности костей дикой фауны. Эти различия хорошо просматриваются и на переходе от периода Кукутень А-Триполье В1 к периоду Кукутень АВ-Триполье В2, когда про-

Граф. 9. Количественное распределение (в процентах) наконечников стрел (сплошная линия) и костейдиких животных (прерывистая линия) по периодам.

должающееся медленное сокращение численности костей дикой фауны совпадает с одновременным резким сокращением численности наконечников стрел.

Из выявленных соотношений этих двух качеств с необходимостью напрашивается один единственный вывод - резкое увеличение численности наконечников стрел в период Кукутень А-Триполье В никак не связано с изменениями хозяйственной деятельности носителей этой культуры. Единственно возможное альтернативное объяснение - наконечники стрел, по крайней мере, для рассматриваемого периода, выступают в качестве оружия или, иными словами, - орудия войны.

Итак, мы проанализировали четыре относительно автономных вида источников - общий фонд памятников, фортифицированные поселения, топонимику и наконечники стрел. Следуя пространственно-временному анализу каждой из этих категорий и всех вместе взятых, выявляется, что, действительно, в период Кукутень А-Тршюлье В эта культура и ее носители, во первых, испытали

Между тем, о функции рассматриваемых здесь изделий и их широком применении в военных целях нагляднее всего свидетельствует конкретный пример из той отдаленной эпохи. Речь идет о небольшом участке раскопанного Н.В. Рындиной поселения периода Триполье В1 у с. Друцы в Молдове, где были выявлены остатки трех различных жилищ и 100 кремневых наконечников стрел. Так вот, благодаря точной фиксации и составленной планиграфии, выяснилось, что, за единичными случаями, все наконечники найдены по периметру жилищ, вдоль стен (Рындина, Энговатова 1990, ПО. Рис. 2). Нэта картина, которую мы приводим с некоторыми сокращениями, говорит сама за себя (Рис. 2).

на себе какое-то потрясение, приведшее к временному кризису культуры на последующем этапе (период Кукутень АВ-Триполье В2) ее развития, во-вторых, это потрясение сопряжено с каким-то нашествием со стороны, и, в-третьих, последствия этого разрушительного нашествия более всего прослеживаются на южной (низовья Сирета и Прута - Карта 2, 3; 7, 8; 12, 13; 17, 18)

или юго-восточной периферии культуры (Карта 22), т.е. в зоне, обращенной к степям Восточной Европы. И главное, по отдельности или в сумме, все эти данные подтверждают идею М. Гимбутас об испытаниях, выпавших на долю носителей культуры в рассматриваемый период.

Предложенный анализ можно было бы продолжить и применительно ко многим из категорий орудийного комплекса и комплекса оружия (включительно металлических); и применительно к символике боевого оружия (глиняные модели боевых топоров); и применительно к керамике, в частности, керамике с примесью ракушки; и применительно к погребальному обряду - так называемые культовые захоронения; и применительно к культовой антропоморфной пластике, в частности, мужских статуэток и символике мужского начала - фаллосы; и применительно к украшениям (подвески из раковин Угио, роговые подвески с ушком - так называемые пса-

лии 12, и многие другие). Иначе говоря, речь идет обо всех основных категориях археологических источников, отражающих материальную, духовную и социальную жизнь носителей культуры Пре- ку кутень-Кукутень-Триполье.

Так вот, если бы продолжить углубленный анализ всех этих категорий, то мы обнаружим те же тенденции, те же закономерности, что и проанализированные выше категории. Ибо потрясения и последствия этого военного нашествия были столь значительными, что они, действительно, отразились на всем облике этой культуры, материализовавшись во всех и каждой из присущих ей категорий археологических источников. Поэтому, если приведенные мною примеры не убеждают, остается лишь призвать желающих проверить мои выводы на названных категориях. Желательно лишь, чтобы эта проверка хотя бы приближенно основывалась на принципах жесткой процедуры, а не на голых декларациях.

Визитная карточка непрошеного гостя

В предшествующих параграфах автор, надеюсь, сумел обосновать, что культура периода Кукутень А-Триполье В1 действительно, испытала на себе какое-то потрясение (анализ общей динамики развития культуры), и что это потрясение определенно вызвано каким-то внешним наше

ствием (анализ фортификационных поселений, топонимики и наконечников стрел), и что как будто бы эта угроза исходит со стороны степной зоны (все категории). Следуя логике, пора бы окончательно определиться с вопросом: кто же были носители этой внешней угрозы, носители войны?

Карта 26. Находки степных восточноевропейских изделий в ареале культуры Сисшеш-Триполье. 1 - схематические скипетры (1 - Мо- гошешть, 2 - Руджиноаса, 3 - Бырлэлешть, 4 - Обыршень, 5 - Жора де Сус, 6 - Березовская ГЭС); 2 - реалистические скипетры (7 - Феде- лешень, 8 - Фитионешть, 9 - Ариушд, 10-Суворове); 4 - крестовидные булавы мариупольского типа (3 - Бырлэлешть, 6 - Березовская ГЭС, 11 - Радоая, 12 - Веремье); 5 - ареал культуры периода Кукутень А-Триполье В1; 6 - ареал культуры периода Кукутень АВ-Триполье В2.

Рис. 3. Зооморфные скипетры в виде голов лошади из ареала культуры Кукутень А —Триполье В1 (кроме 1).

1 - Суворово, 2 - Феделе- шень, 3 - Фитионешть, 4 - Быр- лэлешть, 5 - Могощешть, 6-1 - Обыршень, 8 - Жора де Сус, 9 - Руджиноаса. (1-8 - по В. Gove- darica, Е. Kaiser; 9 - по C.-M. Mantu)

Здесь можно было бы позволить себе некоторые общие рассуждения о вполне очевидных для автора обстоятельствах. Но будем конкретными, с одной только оговоркой.

К сожалению, отведенное время и объем этой «статейной» работы не дают возможности детального изложения анализа и аргументации. Поэтому я вынужден, как и многие другие, перейти на повествовательн ый стиль. Но с той лишь разницей, что изложенные ниже утверждения выношены в результате многолетнего анализа разных материалов, а не предшествуют ему.

В качестве «визитной карточки» непрошеных гостей я бы назвал следующие основные категории или разновидности материалов.

Оружие в целом как самостоятельная категория со всеми ее составляющими, которое изготовлялось в степных и лесостепных зонах Восточной Европы еще на раннем этапе энеолита (мариупольская культурно-историческая общность), и большинство конкретных типов которого распространяются в ареале культуры Кукутень А- Триполье В1 вместе с инвазией степных племен или же воспринимаются раннеземледельческой культурой в целях самозащиты. Назовем лишь некоторые из них: достаточно стандартные наконечники стрел или дротиков удлиненно-треугольной формы с прямым основанием; длинные крем

невые ножи-пластины; топоры подтреугольной формы с закругленным обушком; каменные булавы - крестовидные - мариупольского типа (Карта 26, 4), но возможны и иные формы: дротики с прорезными костяными наконечниками с кремневыми вставками типа Дереевки или Джур- джулешть и другие.

Конечно же, скипетры (схематические и реалистические), которые, несмотря на их количественное преобладание в раннеземледельческом ареале, включительно Кукутень А-Триполье В1 (Рис. 3, Карта 26, 1-3), вне сомнения, происхождением связаны со степной зоной, ибо они символизируют лошадь, причем взнузданную верховую лошадь. Подчеркиваю это обстоятельство, так как для обоснования этого положения вовсе не обязательно заглядывать «в рот» дереевской лошади, вызвавшей столько бесплодных дискуссий.

Визитной карточкой степных или лесостепных восточноевропейских племен сама по себе является керамика с примесью ракушки, которая впервые появляется в период Кукутень А- Триполье В1, а затем внедряется в керамический комплекс последующих этапов развития этой культуры. Можно оспаривать конкретные истоки этой керамики — среднестоговские или скелян- ские (по Ю.Я. Рассамакину), но они оттуда - восточноевропейские, степные или лесостепные.

Погребения в вытянутом положении, появившиеся «неожиданно» в период Кукутень А- Триполье В1 (Скынтея) и встречающиеся впоследствии на более поздних этапах (Траян, Не- звиско, могильник Чапаевка), и которые по антропологическим данным обнаруживают сходство с восточноевропейскими днепро-донецким и или мариупольскими материалами.

Антропоморфные мужские статуэтки и фаллосы, которые появляются в самом конце раннего периода культуры, в массе - в период Кукутень А-Триполье В, а затем встречаются и на последующих этапах, и которые определенно символизируют мужское начало или патриархальные отношения, изначально свойственные степным скотоводческим обществам.

Специфичные украшения из раковин Unio - тип Мариуполь, Деча Мурешулуй, которые не следует путать со сходными подвесками, свойственными культурам энеолита или ранней бронзы Венгрии или Польши.

Возможно, со временем в этот список можно будет включить и ранние свидетельства колесного транспорта (Пурикань и др.), о которых в последней из посвященных этой теме статье почему-то ничего не сказано (Bakker и др. 1999).

Думаю, что если даже отбросить последний пункт, данных для утверждения, что военная инвазия связана со степными скотоводами Восточной Европы, предостаточно. Спросите только материал, и он вам ответит. И, по сути, получится, что М. Гимбутас была права.

Примечания

Могильники (грунтовые, курганные) свойственны лишь для финальных этапов Трилолья и в данном случае не учитываются. В случаях многослойных памятников каждый из культурных слоев принят за отдельный памятник.

Учитывая публикации последнего десятилетия, эти данные об общей численности памятников рассматриваемой культуры вполне согласуются с цифрой, названной нами почти 10 лет назад - 2500 и независимо определенной совершенно по другому поводу (Dergacev 1993,101).

Выражаю искреннюю признательность коллеге В.Я. Сорокину, оказывавшему неоднократные консультации в хронологическом определении памятников среднего Триполья.

Считаю долгом выразить свою признательность С.М. Рыжову, предоставившему в мое распоряжение полную рукопись своей диссертации, в которой приводится один из наиболее полных списков (191 наименование) памятников среднего Триполья Буго-Днестров- ского междуречья.

В Таблице 1, столбце 4, в соответствующей ячейке эта условность обозначена в скобках.

Обращаю внимание читателя, чтотенденции, наблюдаемые на указанных графиках, никоим образом не должны ассоциироваться с динамикой демографического развития рассматриваемой культуры. Куку- тень-Триполье столь разнообразно, что один памятник периода Триполья С1 (поселения-гиганты) по демографическим параметрам может перекрыть десятки, а порой и сотни памятников, к примеру, раннего Триполья (См.: Эе^асеу 1993).

Следует учитывать, что в ряде случаев источник может относиться к иному, более значимому в этом исследовании качественному признаку.

Культурная ситуация на этапе смены культуры позднего Триполья культурой шаровидных амфор недавно рассмотрена ив работе: Parzinger 1998,465, 467, Abb.5,7. Однако из-за того, что автор односторонне использовал лишь украинские источники, ареал памятников культуры шаровидных амфор отражен неполно, ибо эти памятники в Прикарпатской зоне опускаются до среднего течения Сирета и Прута.

Речь идет о курганообразных естественных возвышениях. Но достаточно часто топоним происходит от курганной насыпи, находящейся на территории поселения. Подобные случаи не учтены.

Не могу не обратить внимение на это обстоятельство специалистов-лингвистов. Объективность топонимики для памятников культуры Кукутень-Трипо- лье подтверждается и многими, не оговоренными здесь обстоятельствами. А ведь речь идет о самом раннем для Восточной Европы пласте фортифицированных поселений, древность которых определяется V-Ш тыся- челетиямы до н.э. Каков механизм передачи, и сохранения в памяти народов событий 5-7-тысячелетней давности? Просто не укладывается в голове!

Эти данные самостоятельно выведены В.О. Круц (1998, 141. Табл.6). При некоторых отличиях, обусловленных различиями в охваченных памятниках (нами учтен ряд новых данных по Молдове и Румынии), наши расчеты и расчеты В.О. Круц обнаруживают одну и ту же тенденцию.

Попутно отмечу, что использование этих роговых изделий в качестве псалиев исключается, так как при измерениях выяснилось, что отверстия ушек обычно не превышают трех миллиметров и никакие, даже специально обработанные, кровеносные сосуды или сухожилия не выдержали бы предполагаемой нагрузки.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Сводные данные о памятниках культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье

ХОРОДИШТЕ-ФОЛТЕШТЬ-ТРИПОЛЬЕ С2

ЧАСТЬ II

О СКИПЕТРАХ

Введение

…я трудился, мучился, стиснув зубы, преодолевал трудности, вынужденный биться с частностями и в то же время не упускать из виду той более общей и многообразной связи, которую я обязан, ничем не смущаясь и ни перед чем не отступая, проследить во всех мельчайших ее разветвлениях.

Томас Манн. Хозяин и собака

Зооморфные навершия-скипетры. Среди многообразия археологических источников по энеолиту юга Восточной Европы, пожалуй, трудно найти другую такую категорию материалов, вызвавшую столь объемный поток научных дискуссий, столь обширный список статей или специальных опусов - абзацев в больших и малых монографических изданиях.

Прошло около 80 лет с момента осознанных публикаций первых находок. Ныне известно около 40 подобных объектов, а список историографических работ определенно перевалил за несколько сот библиографических единиц. Причем тема явно на взлете. Ведь только за последние 5-6 лет можно перечислить не менее 30 работ, прямо или опосредованно затрагивающих различные аспекты, связанные с изучением и интерпретацией зооморфных скипетров энеолита.

Невольно возникает простой, рациональный вопрос: а оправдано ли все это? Оправдан ли объем затраченных страниц и интеллектуальной энергии объемом, или иными словами, информативной значимостью самих этих изделий?

Вопрос отнюдь не риторический. Дело в том, что, на взгляд автора, свойственная археологическому познанию цепочка: знание -> объектпо- знания -* познаваемое явление, при инверсивно- сти процесса поступления информации, объективно - с необходимостью - предполагает определенное соответствие не только между познаваемым явлением и объектом познания (как результат отражения) или объектом познания и конкретным добытым знанием (моделью отраженного), но и соответствие между крайними составляющими эту цепочку элементами, т.е. между моделью опознанного и реальным явлением прошлого.

Так вот, возвращаясь к сформулированному выше вопросу - оправданы ли затраты энергии

на изучение зооморфных скипетров, - думается, что каждый, кто хотя бы однажды вник в историографию вопроса, не колеблясь, даст утвердительный ответ. Подтверждением тому служит перечень лишь трех основных проблем, непременно присутствующих в любой работе, прямо или косвенно затрагивающей рассматриваемую категорию находок. А именно:

Проблема места и времени одомашнивания лошади и ее использование для верховой езды (навершия — изображения взнузданной лошади);

Проблема начальных этапов социальной стратификации скотоводческих обществ Восточной Европы и возникновения вождеств (навершия - инсигнии власти);

Проблема экспансии степных обществ на запад в среду древнеземледельческих цивилизаций Карпато-Подунавья и Балкан (распространение скипетров - результат экспансии).

Три проблемы, и каждая из них глобальнее другой. И все они вместе (не считая других, может быть, не менее значимых) - по поводу и на основании весьма ограниченной по численности, но весьма специфичной категории материалов.

Подчеркиваю, речь идет не столько о личной позиции того или иного исследователя в определении места зооморфных скипетров в той или иной из перечисленных проблем, сколько о своеобразной ситуации, вызвавшей споры по целому комплексу чрезвычайно важных и сложных культурно-исторических и социальных явлений. А само это обстоятельство не только подтверждает особую информативную значимость зооморфных скипетров как относительно самостоятельной категории археологических источников, но и предполагает - требует - предельно утонченных - адекватных методик их анализа и вычленения содержащейся в них культурной, социальной или исторической информации.

История изучения скипетров

в контексте общих знаний по неолиту - ранней бронзе Восточной и Юго-Восточной Европы

История изучения зооморфных скипетров, на первый взгляд, относительно проста. Проста, если, как это зачастую принято в археологии, история эта сводится лишь к хронометрированию времени открытия или публикации тех или иных новых находок либо к простому перечислению бытовавших или бытующих по их поводу трактовок и интерпретаций. С этой точки зрения история изучения скипетров, можно сказать, исчерпывающе изложена для периода до 80-х гг. з работе А.Додд- Оприцеску и И. Митря (Dodd-Opritescu, Mitrea 1983, 82-87), а с учетом последующего десятилетия - в работе Б. Говедарица и Е. Кайзер (Govedarica, Kaiser 1996, 59-65). И тут добавить принципиально нового нечего.

Между тем, с позиции строгой историографии как науки раскрытие истории изучения любого из рассматриваемых вопросов исследования предполагает, по крайней мере, учет трех взаимообусловленных обстоятельств, освещающих необходимость и достаточность материалов как совокупности объектов исследования и их соотнесенность как на уровне общеисточниковедческой базы, так и на уровне опознаваемой модели прошлого. Иными словами, речь идет о:

репрезентативности или достаточности фонда источников и степени его документированности - анализа, имманентно представляющего внутренние связи и отношения объекта исследования;

П.1.1. Период 1-й (до

Первый из периодов охватывает время с момента публикации первых находок скипетров (1897, 1904,1914) до середины-конца 50-х годов прошлого века (Табл. 1). Это - преистория. Это время опознания самого объекта как археологически значимого; время его предварительного инкадриро- вания в наметившиеся к концу периода представления об археологической систематике.

Напомним, что I половина XX в. для ЮгоВосточной и Восточной Европы, по сути, представляет период становления археологии как науки. Это период первых целевых относительно

2-состоящий разработанности источниковедческой базы, составляющей для объекта исследования его культурный или культурно-хронологический контекст;

общем уровне знаний о культурах и обществах прошлого— в нашем случае- энеолита-ран- ней бронзы, представление о которых органически или хотя бы с большой долей гипотетичности вбирают в себя рассматриваемый конкретный культурный феномен, т.е. зооморфные скипетры.

Рассмотренная через призму обозначенных обстоятельств, история изучения зооморфных скипетров отчетливо распадается на несколько относительно самостоятельных периодов. Каждый из этих периодов, в их последовательности, характеризуется постепенным наращиванием позитивных знаний по каждому из перечисленных, выше параметров. Переход от периода к периоду обнаруживается по отдельным или ряду опубликованных обобщающих работ, вбирающих и синтезирующих в себе наиболее рациональные наблюдения предшественников и, вместе с тем, маркирующих собой переход к качественно новому уровню знаний, согласовано объясняющих и сам объект исследования, и его место в соответствующем культурнохронологическом контексте, и его возможную функцию в социо-культурно-исторических реалиях прошлого. Таких периодов несколько, но для краткости изложения мы позволим себе «спресо- вать» их в три основных.

конца 50-х гг. XX в.)

надежно документированных полевых изысканий; время отработки самих методов ведения полевых исследований, фиксации и первичной классификации материалов; время выработки первых, весьма еще приближенных, с уровня нынешних знаний, концепций об археологических реалиях и обществах нео-энеолита и эпохи бронзы.

Полевые работы, начатые, главным образом, после Первой мировой войны, уже на протяжении 30-х годов сопровождаются первыми попытками их осмысления. Именнотогда были выделены основные из культур нео-энеолита - ранней

Табл. 1. Хроника открытия и публикации схематических (•) и реалистичных (■) наверший. (Значок означает момент публикации, стрелка - момент открытия).

бронзы Карпато-Подунавья, такие как: Боян, Видра, Гумельница, Сэлкуца, Кукутень-Триполье, Коцофень, Глина III и др. Однако, опираясь на единичные раскопанные памятники, характеристика этих культур, освещение вопросов их генетического, территориального и хронологического соотношения, как и естественно, включала в себя множество неопределенностей и схематизмов

(Nestor 1933; Schroller 1933; Schmidt 1932; Passek 1935;Berciu 1937; 1939).

В общих чертах, сходная ситуация наблюдается и применительно к степной зоне Восточной Европы, простирающейся от Низовьев Дуная до Северного Кавказа и Южного Приуралья. Несмотря на множество новых открытий (памятники, выделенные впоследствии в культуру

Рис. 1. Первые из опубликованных наверший: ) - «Орджоникидзе», 2 - Вэлень, 3 - Даниловка.

Средний СтогII, могильники Мариуполь, Нальчик и пр.) и попыток по осмыслению культурно-хронологической и исторической ситуации (Круглов, Подгаецкий 1935; Рыков 1936; Иессен, Деген-Ковалевский 1935; Иессен 1941; Напсаг 1937 и др.), общие представления о развитости этой зоны оставались на уровне взглядов В.А Городцова, изложенных им в статье «Бронзовый век на территории СССР», опубликованной в 7-м томе Первого издания Большой Советской Энциклопедии (1927,604-626).

Общая оценка состояния знаний об археологической систематике на конец 40-х годов лучше всего отражена в заключении к 5-му изданию переведенной на русский язык известной книги Г. Чайлда: «Все данные настолько неполны, что отдельные кусочки мозаики можно комбинировать в виде разных узоров. Часто бывает трудно установить, к какой мозаике относится тот или иной фрагмент. В результате перекладывания отдельных кусочков из этой мозаики в другую, узоры совершенно изменяются, и общая картина становится совершенно иной» (Чайлд 1952,446). Сходную оценку можно найти и в вышедшей после войны обобщающей монографии А.Я. Брю- сова(1952,211,253).

Заслуживает внимания тот факт, что практически во всех обобщающих работах до сороковых годов проблема становления и эволюции древнейших цивилизаций Карпато-Подунавья постоянно рассматривалась под доминантой центрально-европейского, так называемого - «банд- линиарного» фактора. Это было обусловлено отчасти относительно лучшей исследованностью культур неолита Средней Европы и, разумеется, не в последнюю очередь, господствовавшей в то время концепции о локализации индогерманской или индоевропейской прародины.

Крайне слабая разработанность общей источниковедческой базы, естественно, не могла не сказаться на сколько-нибудь адекватном восприятии столь необычных единичных еще зоо- или терио- морфных изображений, открытых к тому же случайно и в весьма отдаленных друг от друга регионах.

Практически без комментариев, оговаривая, в лучшем случае, их зооморфность, публикуются три первых схематических навершия. Это находка из Орджоникидзе (Рис. 1,1), случайно приобретенная австро-венгерским коллекционером во время его путешествия по Владикавказу (Zichy 1897, PI. I, 1); навершие из Ариушд (= Käsberg = Herman) (Рис. 2), найденное в 1904 г. на одноименном поселении с расписной керамикой (Teutsch 1905, 36, Abb.7) и случайная находка (Рис. 1,3) из Даниловки (Спицын 1914, Рис. 7).

В 1933 году И. Нестор (Nestor 1933,45) впервые упоминает, а спустя год В. Думитреску описывает и дает иллюстрацию схематического навершия из Вэлень (=Vaja) (Рис. 1, 2), случайно найденного при охоте еще в 60-х годах XIX в. (Dumitrescu 1934, 193, Fig.5). Пятью годами позже, вторично публикуя эту находку и сопоставляя ее с навершием из Владикавказа, авторы публикации трактуют их как «каменные топоры», возможно, предназначенные для торжественных случаев, и датируют их железным веком (Gallus, Horvath 1939, 112, Pl. 75, 1,2).

Пристальное вниман ие археологов к этой категории находок приходит лишь с момента открытия первых реалистических наверший, найденных

Рис. 2. Навершие из Ариушд (по V. Dumitrescu).

Рис. 3. Навершия из Сэлкуца (1) и Феделешень (2). (Фотографии - по I. Andrie$escu).

уже в процессе раскопок. Речь идет о скипетрах из Сэлкуца и Феделешень.

Скипетр из Сэлкуца (Рис. 3, 1) был найден в сентябре 1920 г. И. Андриешеску при раскопках одноименного поселения на глубине около 0,4 м (Andrie $esc u 1929, 1 - 2) . Спустя 30 летД . Берчубылоустановлено, чтоэтопоселениевключаетвосемьразнокультурныхиразновременныхгоризонтов (B er c i u 1961, 161) . Следуяпервичнойпубликации (A n d r i e$ escu 1929) и свидетельствам В. Думитреску (Dumitrescu 1955, 930) и Д. Берчу (Berciu 1961, 158), Андриешеску вел свои раскопки без учета стратиграфии и без фиксации уровня залегания материалов. Спустя 30 лет, те. после уточнения стратиграфии памятника, Д. Берчу отнес скипетр к горизонту Сэлкуца D или горизонту IV (Berciu 1954,542), а В. Думитреску первоначально считал, что он происходит из горизонта времени Гумельница А-в целом (Dumitrescu 1934, 199), но позже связал навершие с горизонтом Гумельница В (Dumitrescu 1955,930). Так что, вопреки широко распространенной точке зрения (Сэлкуца IV), вопрос о достоверности стратиграфических условий нахождения этого навершия фактически остается открытым.

Скипетр из Феделешень (Рис. 3, 2) был найден в 1928 г. при раскопках И. Нестора непосредственно среди остатков разрушенного «от пожара» жилища культуры Кукутень (по последующим определениям, этапа A4 - Andrie$escu 1929, 4; Nestor 1933,45; Dumitrescu 1934, 189).

В 1928 г. И. Андриешеску, представляя обе эти находки на VI Международном конгрессе по

историческим наукам в Осло, объясняет их как изображения неопределенного «более или менее фантастического» животного, восходящего к традициям палеолитического искусства (Andrie$escu 1929,6-7).

В начале 30-х годов В. Думитреску, учитывая условия нахождения этих же находок, атрибутирует их к неолитическому горизонту Гумельница- Кукутень. Одновременно, сопоставляя их со скульптурными изображениями из Египта, уверенно идентифицирует их как изображения гиппопотамов, присутствующих в неолите Румынии в результате прямого импорта. В эту же группу он склонен включить и навершие из Ариушд, представляющее, однако, по автору, изображение головы змеи. Схематическое же навершие из Вэлень он рассматривает особо, как не относящееся к зооморфным, ибо его зооморфизм не более чем «кажущееся впечатление» (Dumitrescu 1934,194). Интерпретация реалистических скипетров в качестве изображений гиппопотамов впоследствии была воспринята и другими румынскими специалистами (Berciu 1937, 100; Andrie$escu 1939,11).

Иной была позиция И. Нестора. Воздерживаясь от определения образа изображенных животных, он высказывается против их сопоставления с египетскими материалами, обращая внимание на сходные зооморфные навершия, изображающие, правда, головы медведя или лося, известные для прибалтийской зоны. Эти параллели представлялись автору предпочтительнее еще и потому, что памятники типа Кукутень характеризуются керамикой с примесью ракушки

(Kammkeramik), истоки которой, согласно Г. Шмидту (Schmidt 1932, 96), также восходят к северной - прибалтийской зоне. Наконец, именно И. Нестору принадлежит мысль о том, что реалистические и схематические навершия, вероятнее всего, представляют однородовые явления (Nestor 1933,45).

В 1939 г. было открыто новое реалистическое навершие из Касимча. На этот раз оно происходило из случайно разрушенного погребения, сопровождавшегося разнообразным инвентарем. Часть инвентаря сохранилась (Рис. 4), но вопрос о характере погребения остался открытым. Согласно Д. Попеску, погребение было подкурганным (Popescu 1940). В. Думитреску, посетивший место находки спустя год-после открытия, отрицал возможность наличия курганной насыпи (Dumitrescu et al. 1954, 541). Публикуя материалы, автор в весьма осторожной форме склоняется к интерпретации, предложенной В. Думитреску (Popescu 1940, 90). Вместе с тем, располагая и иными категориями материалов, Д. Попеску впервые включает в дискуссию и проблему охровых погребений Юга России, известных к тому времени в Трансильвании по грунтовому могильнику Деча Мурешулуй и первым курганным комплексам, раскопанным у Гурбэнешть, Констанца и др. Но при этом автор воздерживается от каких-либо выводов (Popescu 1940, 91).

Любопытно подчеркнуть, что при полном разногласии в трактовке изображаемых животных, практически все авторы оказались едиными в вопросе о функциональном назначении всех этих своеобразных схематических и реалистических

Рис. 4. Навершие и инвентарь из разрушенного погребения у Касимча.

наверший, однозначно определенных как представляющие социальную символику: «знаки отличия», «инсигнии власти, принадлежащие вождям», «жезлы» и пр. Это мнение в разных терминах- понятиях присутствует у всех авторов и было поддержано, в том числе, и Г. Чайлдом ( 1952,203, 206)1.

Завершение первого периода, как уже отмечалось, приходится на середину - вторую половину 50-х годов. Это время интенсивного анализа и переосмысления старых, довоенных, и, в особенности, новых массовых полевых исследований послевоенного десятилетия. Это время постепенной выработки главных компонентов первой общей концепции становления, основных этапов и территориальных особенностей культурно-исторического развития общностей нео-энеолита - ранней бронзы на всем протяжении юга Европы от Восточного Средиземноморья до Кавказа и Приуралья. В обобщенном виде составляющие этой новой концепции были изложены в серии аналитических докладов представителей разных стран и регионов, изложенных на состоявшемся в 1959 г. в Праге Международном симпозиуме, посвященном проблемам нео-энеолита Европы (L’Europe… 1961). Суть этой концепции можно свести к следующим основным, общепринятым впоследствии и ныне хорошо известным положениям.

Становление и эволюция производящих форм хозяйствования в эпоху нео-энеолита на всем протяжении интересующего нас Юга Европейского континента включает две качественно различные культурные зоны или общности.

Одну из таких зон составляют земли Балканского полуострова и Карпато-Подунавья, представляющего начальное звено развития производящего хозяйства, нашедшее в наиболее полном объеме отражение в культурной общности Пре- сескло I-II - Старчево — Криш - Караново 1-11, известной от Северной Греции до Потисья и от Югославии до Восточного Прикарпатья (Milojcic 1960; Bognar-Kutzian 1944-1947; Arandjelovic, Garasanin 1954; Garasanin 1958; 1961 ; Georgiev G. 1961 ; Berciu 1961 ; 1961a).

Все основные последующие культурные образования нео-энеолита рассматриваемой зоны по сути своей составляют органичное непрерывное и последовательное развитие вышеназванных старчево-кришских традиций, нашедших отражение во множестве отчасти сходных, отчасти различающихся культурах, постепенно распространившихся и за пределами первоначальной ойкумены. Одним из таких образований признана, в частности, культурная общность Кукутень-Три- полье, которая в своем распространении от Восточных Карпат до Среднего Поднепровья представляла крайне северо-восточную периферию единого по традициям Балкано-Дунайского культурного блока (Пассек 1949; 1961; 1961а).

Главной и основной экономической базой становления и развития всей этой огромной культурной зоны было признано древнее земледелие и домашнее животноводство, которые, в сочетании с постепенным введением орудий труда из металла - меди, обеспечили чрезвычайно высокий уровень развития ее носителей и в экономическом, и в социальном, и в общекультурном аспектах.

Продолжительное прогрессирующее развитие этой культурной зоны, начиная приблизительно с середины энеолита, обнаруживает определенные, все возрастающие кризисные явления, отразившиеся, с одной стороны, в массовом распространении естественно и искусственно укрепленных поселений, следов многочисленных разрушений, широком распространении оружия, а с другой стороны, - в интенсификации процесса культурогенеза, сопровождающегося постепенным обновлением, а затем и относительно неожиданным полным исчезновением большинства классических культурных общностей энеолита. Все эти кризисные явления в хронологическом отношении совпадают во времени с появлением в рассматриваемой зоне, от ее восточной периферии до центральных Балкан и югославского Подунавья, более или менее отчетливых степных - восточных комплексов (Деча Мурешулуй, Касимча, курганные комплексы с охровыми погребениями Румынии, Болгарии, Венгрии и Югославии) или категории материалов (шнуровая керамика, керамика с примесью ракушки и пр.), которые соответственно и объясняют причины и источник наблюдаемых кризисных явлений, да и само исчезновение традиционных земледельческих культур энеолита (Garasanin 1961, 31 и след.; 1961а; GeorgievG. 1961,88 и след.; Berciu 1961, 199 и след.; 1961а, 124 и след.; Пассек 1961, 139 и след.).

В качестве иной - особой культурной зоны была признана тогда впервые, в 50-х годах, степная часть Юга Восточной Европы от Подунавья до Северного Кавказа и Южного Приуралья и уходящая далее на восток в пределы Средней Азии. Как и в Карпато-Подунавье, послевоенное десятилетие ознаменовалось значительными новыми исследованиями и в самой степной, и в примыкающей непосредственно к ней лесостепной зоне. Эти работы привели к открытию и постепенному выделению культуры Средний Стог II, получившей полную характеристику несколько позже (Телепн 1973); Днепро-Донецкой культуры (Телегин 1961; 1968), своеобразных памятников типа Нижней Михайловки (Лагодовська, Шапошникова, Макаревич 1962) и др. Но особенно массовыми были раскопки курганных комплексов, благодаря которым было установлено, что ранее известная ямная культура имела гораздо более длительное существование и включает множество локальных вариантов, охватывающих в общей сложности всю степную и отчасти лесостеп-

ную зоны Восточной Европы с более или менее значительными проникновениями в ареалы и кар- пато-дунайских, и северо-кавказских и отчасти среднеазиатских культур.

Принципиальное - качественное различие этой культурной общности (представленной в археологических источниках исключительно или преимущественно курганными комплексами), длительность существования и трудно вообразимое широкое территориальное распространение определили два не менее важных обстоятельства в ее трактовке. А именно:

Отнесение ямной культуры в «ранг» культурно-исторической области, отражающей начальное звено становления и последующего многовекового развития своеобразного, специфичного сугубо для степной зоны культурного явления, основанного, в противовес Карпато-Дунайским культурным обществам, преимущественно на раз- витин скотоводческих форм хозяйствования. Любопытно, что, несмотря на множество существовавших тогда в археологической систематике лакун, исходным, наиболее вероятным эпицентром формирования этого специфического культурного явления было признано «Нижнее Поволжье и степные области к востоку от него» (Мерперт 1961,169-172).

Второе важное обстоятельство, отчетливо сформулированное Н Л. Мерпертом чуть позже, — прямая причастность носителей степных скотоводческих культур Восточной Европы к процессу культурного преобразования и, в конечном счете, - к постепенному полному переоформлению земледельческих культур энеолита Карпато-По- дунавья и Балкан в целом (Мерперт 1965).

Таким образом, проблема соотношения культурных общностей Балкано-Подунавья и Прикарпатской зоны, с одной стороны, и степных общностей Восточной Европы, - с другой, представляющих два разных мира - мир земледельческих и мир преимущественно скотоводческих культур, с последующим длительным относительно самостоятельным развитием этих традиций, а также вопросы начальных этапов взаимодействия этих миров с приоритетным значением роли степных скотоводческих обществ в преобразовании земледельческих культур энеолита и, в особенности, на стадии перехода от энеолита к эпохе бронзы, были выработаны относительно независимо, с одной стороны, для земледельческого блока культур Балкано-Карпато-Подунавья, а с другой - специалистами по степным скотоводческим культурам Восточной Европы, и их выводы вполне согласовывались между собой.

Качественно новые структурные соотношения археологических реалий, выявленные на протяжении 50-х годов, вызвали целый поток дискуссий по самым разнообразным фундаментальным вопросам восприятия понятия «археологическая культура», его соотношения с детерминирующим

культуры природно-географическим фактором, с этно-социальными или общекультурными и общеисторическими категориями. Эти дискуссии привели к введению в науку о человеке таких принципиальных, на мой взгляд, понятий, как хо- зяйствено-купьтурный тип или историко-этнографические области (Левин, Чебоксаров 1955; Кнабе 1959; Формозов 1959), которые дополнительно и самостоятельно подтверждали выдвинутую тогда (в 50-х годах) концепцию археологов о существовании качественно разных «культурных миров» и впоследствии, после длительных обсуждений, легли в основу классификации культур народов мира в целом (Чебоксаров, Чебокса- рова 1971, 192 и след.; Решетов 1980; Арутюнов 1982; Семенов 1994;Першиц 1994 и.мн., мн. др.).

Попыткой общеисторического осмысления новых, выявляемых на протяжении 50-х годов археологами структурных связей и отношений между блоком степных - восточно-европейских и блоком земледельческих культур «Старой Европы» следует, вне сомнения, рассматривать и первые из работ М. Гимбутас (Gimbutas 1956; 1961; 1963), которые при всех схематизмах и условностях, изначально критически воспринятых многими специалистами, вполне допускали предложенные этим автором объяснения наблюдаемых в археологических материалах тенденций характера соотношения рассматриваемых культурных миров.

Разрабатывавшаяся в послевоенное десятилетие концепция соотношения археологических реальностей, все более и более подтверждающих значимость степного - восточного фактора в преобразовании земледельческих культур Карпато- Подунавья, не могла не отразиться на вопросе об интерпретации наверший - скипетров, хотя численность их за это десятилетие выросла всего на одну единицу.

Одним из первых на изменяющуюся ситуацию отреагировал ведущий по тем временам специалист в изучении культуры Кукутень В. Думитреску. Отказавшись от ранее предложенной трактовки скипетров (Dumitrescu 1934), В. Думитреску уже в 1951 году в устном выступлении на заседании Института истории Академии наук Румынии, краткое резюме которого было включено в заключительную часть монографии «Хэбэ- шешть» (Dumitrescu et al. 1954,541 и след.), впервые ставит вопрос о восточном - степном - происхождении скипетров и что они, вне сомнения, изображают лошадиные головы. Основные аргументы автора: множественность свидетельств в пользу интенсивных связей носителей культуры Кукутень-Триполье с восточными (степными) культурами вплоть до Кавказа (Мариуполь, Нальчик, Долинское и др.); общий степной - восточный облик погребального комплекса’ из Ка- симчи, обряд и инвентарь которого, вне сомнения, восточного происхождения; сама локализа-

ция комплекса в Добрудже, составляющей органическое продолжение степей Восточной Европы, как и локализация двух других находок из Сэлкуцы и Феделешень, приближенных к этой (степной) зоне. Основание для интерпретации изображенных животных - скипетр из Касимчи, обладающий наибольшей реалистичностью и сходством с головой лошади. Дополнительный аргумент - простая ассоциация «лошадь - степь» как единственно возможная среда одомашнивания лошади, хотя напомним, что по тем временам это положение - не более чем неверифици- рованное традиционное мнение. На основании условий нахождения всех трех реалистичных находок время их бытования отнесено автором к доусатовскому горизонту.

Попутно обращаясь к известным тогда схематическим навершиям, В. Думитреску, опять- таки вопреки прежним своим представлениям, вполне допускает их одновременность реалистическим скипетрам, которые вместе свидетельствуют о связях культур Карпато-Подунавья со степными культурами вплоть до Кавказа (Орджоникидзе) (Dumitrescu et al. 1954, 541-544). Обратим внимание, что новое видение проблемы скипетров было разработано В. Думитреску, исходя из анализа известных ему материалов и без учета статьи А.А. Иессена, посвященной публикации скипетра из Терекли-Мектеб, возымевшего принципиальное значение в подкреплении предложенной румынским специалистом интерпретации.

Как известно, реалистический скипетр из Терекли-Мектеб был найден случайно в 1928 году, в песках (Рис. 5). При поступлении находки в Музей этнографии народов России (ныне хра-

Рис..5. Навершие из Терекли-Мектеб. (Фотография - по А.А. Иессену).

нится в Эрмитаже - инв. № 2101 ^^инвентаризировавший скипетр Г.А. Бонч-Осмоловский «принял его за изображение лошади, а вьтуклые губы и полоску на носу - за части узды» (Иессен 1952, 49). Публикуя эту находку и сопоставляя . ее с навершиями из Сэлкуца и Феделешень, А.А. .Иессен возражает против предложенной Г.А. Бонч-Осмоловским интерпретации. Одновременно он высказывается и против возможности видеть в румынских экземплярах изображения гиппопотамов. Согласно автору, «во всех трех случаях изображены кабан или свинья». Автор оставляет открытым вопрос о возможном месте их изготовления, считает их свидетельствами прямых культурных связей нео-энеолита Румынии и Северного Кавказа, отмечая, однако, что в них «отразилась одна культурная традиция, если это не продукция одной производственной ячейки или «мастерской» (Иессен 1952, 52). Между тем, как явствует из статьи, при подготовке рукописи А. А. Иессен не знал об открытом и опубликованном комплексе из Касимчи. Не мог он, разумеется, знать и о готовившемся к печати монографическом издании поселения Хэбэшешть, в котором В. Думитреску изложил свое новое видение проблемы скипетров. Именно поэтому размышления и интерпретации А.А. Иессена по поводу скипетров с историографической точки зрения фактически соответствовали довоенному уровню знаний. Но публикация скипетра из Терекли- Мектеб, открытого далеко на востоке - в Западном.Прикаспии, вызвала незамедлительную реакцию румынских специалистов и существенно повлияла на окончательное оформление нового представ - пения в понимании скипетров, ранее предварительно сформулированного В. Думитреску.

Первым отреагировал на публикацию А.А. Иессена Д. Берчу, причем одновременно в двух разных статьях (Berciu 1954; 1954а, 348352). Однако, не оговорив явно принадлежавший В. Думитреску приоритет по сути новой концепции, статьи Д. Берчу вызвали справедливые возмущения последнего, выраженные в статье, опубликованной спустя год (Dumitrescu 1955). Как бы то ни было, независимо от аргументации, за отдельными исключениями оба автора формулируют абсолютно совпадающие выводы. И выводы эти в совокупности, вне сомнения, следует рассматривать как окончательно сформировавшуюся на протяжении первого периода концепцию восприятия и интерпретации открытых за это время зооморфных скипетров.

Основные моменты этой концепции, вобравшей в себя наиболее рациональные мысли разных авторов, можно свести к следующим положениям.

Все реалистические скипетры, независимо от их территориального распространения, относительно одновременны и представляют единую «культурную традицию» (формула, заимство-

ванная у А.А. Иессена) (Berciu 1954, 541; Dumitrescu 19 5 5,92 8-93 3).

■ 2. Происхождение скипетров, их изготовление и распространение связано со степными, восточными племенами, носителями курганных охровых погребений (Berciu 1954, 542; 1954а, 349; Dumitrescu и др. 1954, 544; Dumitrescu 1955, 929, 933).

Появление скипетров в Карпато-Поду навье является результатом первой миграции степных, восточных племен в эту зону (Berciu 1954, 546; 1954а, 348-350; Dumitrescu 1955,933), миграции, подтверждающейся и другими материалами как в культуре Сэлкуца (Berciu 1954,542; 1954а, 348), так и в культуре Кукутень (Dumitrescu 1955, 932-933).

Все скипетры представляют стилизованные изображения лошади (Berciu 1954, 541 и след.; 1954а, 349 и след.; Dumitrescu 1955, 928 и след.).

Наблюдаемые на реалистических скипетрах дополнительные «орнаментальные» мотивы (Касимча, Терекли-Мектеб, Феделешень) отображают собой уздечный набор (мысль, самостоятельно высказанная и Г.А. Бонч-Осмолов- ским) взнузданной лошади (Berciu 1954, 541,543, 545; 1954а, 348 и след.; Dumitrescu 1955, 928).

Все зооморфные изображения представляют собой навершия, закреплявшиеся на удлиненных рукоятках. Функционально, облеченные в тотемические формы, они служили какинсигнии социальной власти - скипетры, принадлежавшие родоплеменным вождям и предводителям (Berciu 1954,543-546; 1954а, 349-350; Dumitrescu 1955,933).

Появление и распространение скипетров как инсигний власти знаменует собой активизацию или усложнение социальных отношений на этапе миграции и взаимодействия носителей пришлых - степных и местных - земледельческих культур (Berciu 1954, 546; 1954а, 349; Dumitrescu 1955,933).

Единственное существенное различие во взглядах этих авторов обнаруживается лишь в вопросе о датировке скипетров. ПоД. Берчу, время бытования скипетров, а соответственно, и связанных с их распространением процессов, приходится на культурный горизонт Гумельница Д - Сэлкуца Д - Кукутень Д (=Городск - Усатово) (Berciu 1954, 544,545; 1954а, 349). В отличие от него, В. Думитреску считал, что появление скипетров, как и сам процесс миграции степных племен, приходится на финал фазы Кукутень А - Кукутень АВ или В, но в любом случае - ранее усатовского горизонта (Dumitrescu 1955,932-934).

Обратим еще раз внимание, что с чисто познавательной точки зрения выработанная к середине 50-х годов XX в. концепция понимания и интерпретации скипетров представляла собой не что иное, как приведение знаний об этой категории источников в соответствие с качественно изменившимися тогда представлениями

о соотношении археологических реалий касательно и энеолитических - земледельческих, и степных - скотоводческих культур, которые, в свою очередь, вырабатывались на совершенно иных категориях материалов. Этим, очевидно, можно объяснить полное совпадение сформулированных

Думитреску и Д. Берчу выводов. Но этим же, вне сомнения, объясняется и то, что эти выводы вскоре были восприняты подавляющим большинством авторитетных специалистов, а в дальнейшем стали базовыми во всех последующих дискуссиях вплоть до настоящего времени.

Период 2-й

Второй период в истории изучения зооморфных скипетров приходится на 60-80-е годы. Это время постоянного, пристального внимания специалистов к проблеме скипетров, время почти что одностороннего их восприятия в духе сформулированных в 50-е годы В. Думитреску и Д. Берчу выводов. Но в то же время это период непрерывных, острых дискуссий и первых серьезных противоречий в их интерпретации.

Попытка изложения эволюции знаний о скипетрах в контексте изменяющихся на протяжении этого периода общих знаний об археологических структурах и обществах энеолита-бронзы рассматриваемого пространства по-своему и сложна, и проста.

Сложна, поскольку период 60-80-х годов для европейской археологии и, в частности, археологии тогдашнего советского пространства - время особое. Оно характеризуется невероятными по масштабам полевыми исследованиями, сопровождавшимися взрывоподобным нарастанием источниковедческой базы. Это период совершенствования методов и процедуры анализа и осмысления источников от уровня отдельных категорий до уровня культур и культурно-исторических общностей и их соотношения и интерпретации. Особо следует оговорить широкое привлечение с самого начала периода смежных - вспомогательных дисциплин: палеоботаники, палеозоологии, трасологических методов, методов спектрального анализа, методов радиокарбонного датирования и пр., которые, призванные дополнять и корректировать разрабатывающиеся археологические схемы и построения, существенно конкретизировали их историко-культурное содержание. Наконец, сложно, поскольку поток накапливающихся источников и информации был настолько стремительным, а возможности их детального анализа и осмысления (то ли в силу объективных, то ли из-за субъективных обстоятельств) столь относительными, что их восприятие неминуемо сопровождалось множеством зачастую противоречивых толкований, разрешившихся лишь спустя десятилетие или и того больше.

Вместе с тем освещение этой проблемы относительно просто, ибо единожды объективно выявленные в 50-х гг. общие тенденции структурного соотношения и скипетров, и археологических реалии блока древнеземледельческих

(60-е - 80-е годы)

культур относительно культурных образований степного-восточноевропейского массива как бы изначально предопределили траекторию возможного поиска недостающих звеньев и ориентировочный диапазон их возможных объяснений. И именно этим, очевидно, следует объяснять простой, неопровержимый факт, что, несмотря на огромный поток новых материалов и непрерывно возникавших разночтений в их интерпретации, несмотря и вопреки множеству иных принципиально различных концептуальных предложений (ОеогфеуУ 1971; Гамкрелидзе, Иванов 1984;Кеп- Дегу 1987; Сафронов 1989), весь этот длительный - почти полустолетний - период в освещении характера соотношения древнеземледельческих и степных - скотоводческих обществ, прошел все же под господством воззрений М. Гимбутас и Н.Я. Мерперта, поддержанных подавляющим большинством ведущих специалистов-археологов того времени.

Напомним некоторые из основных моментов, имеющих прямое отношение к нашей проблеме.

В соответствии с выявленными в 50-х гг. тенденциями, массовые раскопки на Балканах - от Греции до Венгрии и от Адриатики до Западного Причерноморья - полностью подтвердили оригинальность, длительность и относительную непрерывность развития культур и обществ этого региона, с самого момента появления здесь первых признаков производящего хозяйства и вплоть до энеолита, благодаря чему Балканы были признаны в качестве первичного центра европейских цивилизаций. Но, одновременно, все эти новые исследования еще больше обнажили отчетливый разрыв в непрерывной относительной континуи- тетности нео-энеолитических традиций с этапа среднего энеолита и, в особенности, на протяжении периода перехода от энеолита к эпохе бронзы, выразившийся сначала в весьма заметных резких модификациях местного культурного фона (Бодрогкерестур, Бубани Хум 1а - Криводол- Сэлкуца, Чернавода I), а затем в повсеместном распространении целой серии качественно новых культурных явлений (Баден, Бубани Хум II, Ко- цофень, Чернавода П-Ш, Эзеро и др.), происхождение которых не могло быть выведено из внутреннего развития предшествующих энеолитических культур. Эти обстоятельства, с одной стороны, а с другой - многократно возросшие

свидетельства непосредственного присутствия в данной зоне в отмеченном интервале времени носителей степных - восточноевропейских традиций, задокументированных множеством разновременных специфичных курганных комплексов или иными отдельными категориями материалов на территории Венгрии, Югославии, Болгарии и Румынии, неминуемо вели исследователей к единственно возможному логическому выводу - объяснению Наблюдаемых в Юго-Восточной Европе резких культурных трансформации как результата проникновения или миграции степных скотоводческих обществ Восточной Европы. Все эти обстоятельства с множеством противоречий ° лпгг^-т«.пои>гп лгилонму э-гэпов и самого механизма взаимодействия хорошо известны каждому специалисту по нер-энеолиту. Эта, ныне необъятная, информация отражена в сотнях частных пли muhui рафпчсских исследований, многократно обсуждалась в рамках различных международных конгрессов, симпозиумов и конференций. Поэтому ограничусь сносками лишь на ряд работ, наиболее полно вобравших в себя всю эту проблематику (Mellaart 1966; 1971 ; Hammond 1967; 1976; Ecsedy 1979; 1982; 1983; Garasanin 1971; 1974; Jovanovic 1979; ТасиЬ 1983; Тодорова 1979; 1986; Roman 1981; 1981a; 1981b; Mepnepr 1965; 1978a-6; 1980; 1982; 1984 и многие, многие др.).

Существенные изменения произошли на протяжении рассматриваемого периода в понимании культурной ситуации на восточной периферии древнеземледельческого ареала, т.е. на самом стыке со степными и лесостепными общностями Восточной Европы. Благодаря исследованиям румынских и советских специалистов были разработаны и наполнены конкретным содержанием все основные разделы - периоды культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье (Массон, Черныш 1982). Вопреки бытовавшим ранее представлениям (Брюсов 1952 и др.), была обоснована непрерывность ее развития на всем протяжении энеолита. Однако, как и в случае отдельных балканских культур, для периода Кукутень А-Трипо- лье В1 в развитии этой общности были выявлены категории материалов, свидетельствующие о каких-то чуждых инфильтрациях с востока, вызвавших заметные культурные изменения и последующие преобразования. Речь идет о ракушечной керамике, еще ранее определенной как инородньщ элемент и вызвавшей самое активное внимание специалистов (Мовша 1961; 1981; Dragomir 1982; Dodd-Opritescu 1978; 1981; 1982; 1983 и др.). Иные категории - массовые находки наконечников стрел и иного оружия и, в особенности, широкое распространение сотого периода культуры естественно и искусственно укрепленных поселений (Florescu 1966; Збенович 1975; Маркевич 1981).

На начало 60-х годов приходится огкрытие в степном Пруто-Днестровье культурной группы

Бол град, представляющей северо-восточную периферию известной для территории Румынии общности Гумельница-Стоикань-Алдень(Пассек, Черныш 1965). Однако, как показали последующие изыскания, эта культура просуществовала здесь недолго, и где-то на этапах Кукутень А-Триполье В’1 ее развитие резко обрывается (Бейлекчи 1978; Субботин 1983), а на ее месте, как показали массовые раскопки курганов, появляется целый ряд новых, не имеющих местных традиций энеолитических курганных комплексов типа Суворове или более поздние (Алексеева 1976; Дергачев 1986).

Бурное накопление новых источников и их осмысление, применительно к зоне непосредственного соприкосновения древнеземледельческого и степного - скотоводческого ареалов, как и в других случаях, сопровождались непрерывной полемикой по вопросам времени, характера или механизма взаимодействия разнокультурных носителей этих ареалов. Но сам процесс проникновения и преобразующего воздействия степных скотоводческих племен на древнеземледельческие культуры так или иначе признавался всеми ведущими специалистами (Сот§а 1963; 1972; 1974; 1978; 1.980; Dumitrescu 1963; 1980; Dodd- Opritescu 1978; 1983; Dinu 1974; Dragomir 1979; 1982; Мовша 1961; 1981; Мовша, Чеботаренко 1969; Збенович 1976; Anthony 1986 и многие др.).

И вкратце о бескрайних просторах юга Восточной Европы. Вкратце, поскольку обстоятельный и вполне объективный обзор основных взглядов - концепций ведущих специалистов (М. Гимбутас, Н.Я. Мерперта, В.Н. Даниленко, Д.Я. Телегина, О.Г. Шапошниковой, И.Б. Васильева и А.Т. Синюка) поданной зоне для рассматриваемых деся тилетий уже опубликован в монографической работе Ю.Я. Рассамакина (Rassamakin 1999, 59-67)2, ия вполне подписываюсь под этим обзором. С учетом этого очерка суть проблемы можно сформулировать в нескольких предложениях.

Основные дискуссии времени были связаны с открытием, выделением и обсуждением соотношения многочисленных культур (днепро- донецкой, с редне стоговской, репинской, хвалын- ской и пр.) или типов памятников (бережневских, нижнемихайловских, новоданиловских, суворовских и пр.) и определением их места в сложении древнеямной или просто - ямной культурноисторической общности как единой системы, отражающей хозяйственную и культурную специфику всей этой огромной - от Поволжья до Кавказа и Дуная - зоны в целом. Каждый из авторов по-своему видел корни и эволюцию каждой из выделенных культур или культурных групп. Но при этом все они вместе, прямо или опосредованно, соподчиняли эти культуры и типы древнеямному импульсу, связывая локализацию последнего с восточными районами этой огромной зоны - Нижним Поволжьем, Предкавказьем и/или

степным и лесостепным Волго-Донским междуречьем. Долгое время главный носительмэтого интегрирующего древнеямного импульса, вслед за Н.Я. Мерпертом, виделся большинству специалистов в памятниках бережневскоготипа. Открытие и выделение на протяжении 70-х гг. хвалынской культуры, признанной в качестве промежуточного хронологического и, возможно, генетического звена, связывающего памятники типа Бережневки с раннеэнеолитической самарской культурой, полностью как бы подтверждали правоту концепции Н.Я. Мерперта. Поэтому прав Ю.Я. Рассамакин, когда в своем историографическом очерке, обнажая противоречия в схемах разных авторов, одновременно неоднократно отмечает, что, по сути, основные их построения или полностью совпадали, или были вполне созвучны базовой концепции Н.Я. Мерперта (Rassamakin 1999,59-67). Напомним лишь, что это обстоятельство в равной степени касается не только вопроса сложения специфичной для степи древнеямной культурно-исторической области/общности, но и вопроса о роли носителей этой общности в преобразовании древнеземледельческих культур Карлато-Подуна- бья и Балкан, неоднократно обосновыванных Н.Я. Мерпертом во многих его работах (Мерперт 1965; 1972; 1974,1980; 1984 и др.).

К сказанному нельзя не добавить, что одним из важных факторов господствовавшей на

Итак, суммарно и пусть отчасти поверхностно, мы привели основные положения, бытовавшие на протяжении 60-80-х годов среди ведущих специалистов-археологов по вопросам соотношения археологических реалий, связанных с древнеземледельческими культурами Балкан и в целом ЮгоВосточной Европы с раннескатоводческими культурам и степной и лесостепной Восточной Европы. При этом мы неизменно обнаруживаем, что всеэти специалисты по-своему, с некоторыми оговорками, видели в соотношении этих археологических реалий процесс более или менее резких культурных преобразований, вызванных степными импульсами, проникновениями или миграциями, восходящими, в конечном счете, к восточным степным районам Восточной Европы.

И здесь я позволю себе сформулировать очередной простой, напрашивающийся вопрос: были ли у М. Гимбутас основания для обоснования настойчиво разрабатываемой ею на протяжении всей жизни концепции о миграционной волне (волнах) «курганных народностей»? Концепции, пусть даже излагаемой в весьма гипертрофированных выражениях. Были ли у М. Гимбутас, внимательно следящей за всеми открытиями и конкретными разработками, но мыслящей на более высоком уровне, аргументы для своих построений, когда ведущие практики-археологи разных стран и регионов непрерывно твердили о кризисных

Рис. 6. Навершия с Балкан: 1 - Суводол, 2 - Режево, 3 - Драма.

пластины, известные для культур Гумельница, Кукутень А и пр.), М. Гарашанин (Garasanin 1961а, 15 и след.) безоговорочно определяет все эти материалы, включительно и скипетр, как результат степных проникновений, а время этих проникновений, согласно автору, приходится в целом на пред-городск-усатовский горизонт. Это определение, с различного рода дополнениями и уточнениями, впоследствии будет встречаться в работах как самого М. Гарашанина, так и других югославских специалистов (Garasanin 1971; 1973; 1974; Brukner, Jovanovic, Tasic 1974; Jovanovic 1979,381 и след.; ТасиЬ 1983).

Между тем, уже в начале 60-х годов резко меняет свою точку зрения в интерпретации скипетров Д. Берчу. Еще недавно категорично отстаивая их восточное - степное происхождение, с началом 60-х годов Д. Берчу трактует реалистические скипетры как изображения собак, а их происхождение приписывает эгейско-анатолий-

ским влияниям. Это мнение впервые высказывается в монографии, опубликованной в 1961 г. (Berciul961, 129, 148, 536), а затем, со всеми аргументами, в специальной статье, включающей и полную публикацию случайно найденного в 1960 г. близ Режево (Рис. 6, 2) в Болгарии нового реалистического скипетра (Berciu 1962). Как следует из контекста этих работ, основной причиной резко изменившихся взглядов этого автора явились предварительные результаты раскопок на поселении Чернавода «Dealul Sofia», материалы которого действительно обнаруживают сильные анатолийские или восточно-средиземноморские влияния (Berciu 1961; 1962; Берчу 1962). Однако четкое разграничение многочисленных разнокультурных комплексов этого памятника (приведшее к выделению трех самостоятельных культур Чернавода I, Чернавода II и Чернавода III) произошло несколько позже (Morintz, Roman 1968; Berciu, Morintz, Roman 1973).

Рис. 7. Навершия из Поволжья: I - Куйбышевский музей, 2-4 - Архара, курган 27, погребение с навершием.

Акцентируя внимание на южных - эгейско- анатолийских влияниях в конгломерате культурно еще нерасчлененных материалов, учитывая неравномерность территориального распределения скипетров - пять на Западе, один на Кавказе, - Д. Берчу связывает навершия Румынии, Македонии и Болгарии с местным культурным горизонтом Чернавода-Езеро-Донья Слатина. К этому же культурному горизонту автор относит и сами погребальные комплексы из Касимчи, Дев- ня и др. Заснет южных - анатолийских влияний, передавшихся через Кавказ, объясняет автор и находку реалистического скипетра из Терекли- Мектеб. Обращает на себя внимание полное умалчивание в этих работах о схематических скипетрах (Berciu 1961, 536; 1962; Берчу 1962, 395). Это мнение автор сохранит и в последующих работах (Pippidi, Berciu 1965; Berciu 1966).

Гораздо более последовательным в своих убеждениях оказался В. Думитреску. И в статье, где он комментирует открытие югославского скипетра (Dumitrescu 1962), и в последующих работах, в которых учитываются последующие новые открытия, В. Думитреску по-прежнему видит в реалистических скипетрах изображения лошади, по-видимому, взнузданной. Он рассматривает их как явление, связанное со степными скотоводами, датирует их временем Кукутень А, возможно, отчасти Кукутень АВ. Их присутствие в ареале земледельческих культур автор объясняет культурными взаимодействиями этих обществ на уровне связей и взаимовлияний - в случае культуры Кукутень-Триполье, или же как результат глубинных проникновений - в случае культур Нижнего Подунавья и Балкан (Dumitrescu 1963; 1972; 1974, 258 и след.; 1980; Dumitrescu, Bolomey, Mogo^anu 1983, 116 и след.; Dumitrescu, Vulpe 1988,40).

Подобная интерпретация скипетров будет поддержана и самостоятельно развита и в работах Е. Комша(Сот§а 1972; 1974; 1978; 1980; 1987, 49 и след.).

Очередные две новые находки скипетров, на этот раз схематических, найденных в восточном - степном ареале, стали известны по предварительной информации в статье Н.Я. Мерперта (1965,16). Речь идет о скипетрах из Куйбышевского музея и из Архары, опубликованных несколько позже.

Архаринский скипетр (Рис. 7, 2), как известно, входил в состав инвентаря курганного (курган 27) погребения № 1, перерезавшего два других погребения, нижнее из которых (№ 2) содержало архаичный сосуд яйцевидной формы (Рис. 7, 3-4). Комментируя находку, авторы раскопок определяют погребение древнеямным горизонтом, а скипетр считают изделием местного изготовления (Спицын, Эрдниев 1966,10 и след.).

. Куйбышевский же экземпляр (Рис. 7, 1) представлял случайную находку 50-х годов и происходил, как будто бы, из разрушенного кургана на по-

граничье Куйбышевской и Саратовской областей. Косвенно на это указывали и сохранившиеся на скипетре остатки охры. Скипетр впервые был опубликован в монографии Н.Я. Мерперта (1974, 60. Прим. 136, Рис. 18, 1), а затем подробно описан в работе Т.Н. Лиджневой и Е.В. Цуцкина (1979). .

Располагая этими данными, Н.Я. Мерперт уверенно поддерживает мнение В. Думитреску и М. Гарашанина о степном - восточном происхождении реалистических (и схематических) скипетров, а их распространение на Балканах и в Поду- навье - как свидетельства наиболее раннего «продвижения отдельных групп северо-при черноморски х племен на юг и юго-запад», соответствующего периоду Кукутень А (Мерперт 1965, 1516). И эту трактовку автор будет развивать во всех своих последующих работах.

С выходом этой работы Н.Я. Мерперта тема скипетров, иллюстрирующих первую волну двигающихся на запад и юго-запад всадников, носителей курганной традиции, становится непременным атрибутом работ М. Гимбутас (Gimbutas 1970; 1973а, 1973b; 1977; 1979 и др.). Кстати, если не ошибаюсь, она же впервые доминает и схематический скипетр с поселения у Березовской ГЭС (Рис. 8, 1) периода Триполье В1 (Gimbutas 1970,195. Прим.6), найденного в 1965 г. в жилище, раскопанном В.П. Цыбесковым (.1971, 192, Рис. 2, 4), и оставшемся без точного рисунка и описания (Даниленко, Шмагл1й 1972,8, Рис. 2,4).

В августе 1970 был открыт новый реалистический скипетр, происходящий из погребения 7 кургана 1 (Рис. 9,2) второй курганной группы у с. Суворове (Измаильский р-н Одесской обл., Украина). Фрагментарные данные об этом интересном комплексе разбросаны по разным источникам (Шмаглий, Черняков, Алексеева 1971а, 234; 1 9716; Даниленко, Шмаглш 1972, 5; Алексеева 1976, 178; 1992, 26 и след.) и крайне противоречивы. К сожалению, из-за низкого уровня фиксации материалов при полевых раскопках вопрос о характере этого погребения (грунтовое, перекрытое более поздним курганом; курганное -основное или впускное; соотношение с каменным кромлехом и npl) фактически остался открытым 3.

Находка этого выразительного скипетра послужила поводом для написания известной статьи В.Н. Даниленко, существенно актуализировавшей вопрос о скипетрах. Статья была первоначально опубликована на украинском языке совместно с Н.М. Шмаглием (Даниленко, Шмаг- лш 1972), а чуть позже, с незначительными изменениями, была целиком включена в монографию по энеолиту Украины (Даниленко 1974, 92-106). Содержание этой работы, вобравшей в себя мнения многих предшественников, известно каждому специалисту. Выводы автора вполне созвучны взглядам Н.Я. Мерперта, а по категорично-

Рис. 8. Навершия из ареала культуры Кукутень А - Триполье Б 1.

1 - Березовская ГЭС, 2 - Бырлэлешть, 3-4 - Обыршень 12, 5 - Фитионешть, 6 - Мого- шешть, 7 - Жора де Сус, 8 - Ру- жиноаса. (Масштаб-кроме 1-го).

сти - ближе к стилистике М. Гимбутас. Главные из них: скипетры (и реалистические, и схематические) - изображения лошади; дополнительные орнаментальные мотивы - отображение ременного уздечного набора; скипетры - сугубо восточное явление, «точнее прикаспийско-кавказского происхождения», а их присутствие в земледельческом ареале Карпато-Подунавья и Балкан - результат проникновения и экспансии носителей степных культур. В культурно-хозяйственном плане скипетры, наряду с данными палеозоологии, документируют собой наличие у степных племен прирученной лошади и ее использование для верховой езды. В социальном плане скипетры, как инсигнии власти, наряду с широким распространением разнотипного оружия и появлением богатых комплексов и кладов, символизируют собой процесс усиления социальных противоречий, вызывавших «регулярные военные столкновения». Все эти положения, по отдельности или вместе, уже высказывались и другими исследователями.

Главное, однако, то, что В.Н. Даниленко впервые особо обратил внимание на чрезвычайное сходство комплексов Суворово-Касимча с памятниками, с одной стороны, Поднепровья (Новода- ниловка, Петро-Свистуново и др.), а с другой стороны, памятниками Поволжья (Архара, Бережнев- ка и др.). Он же, по сути, впервые суммировал весь тот спектр конкретных археологических категорий материалов, в совокупности подтверждающих идею Н.Я. Мерперта о своеобразии и культурном единстве степного энеолита, а именно: появление одиночных грунтовых и/или курганных погребений, сходных форм оружия (подтреугольные подшлифованные кремневые топоры; треугольные наконечники стрел или дротиков; крестовидные булавы, удлиненные кремневые пластины-ножи); сходные формы украшений из раковин, а отчасти и металлических - медных. К этой же совокупности были отнесены и роговые подвески (по В.Н. Даниленко - псалии), хотя их функциональная трактовка не подтвердилась последующими открытиями.

Наконец, В.Н. Даниленко впервые обратил внимание на то, что энеолит юга Восточной Европы или «сложение древнеямной энеолитической области» включает в себя две относительно самостоятельные взаимодействующие между собой линии развития, хотя их аргументация весьма расплывчата и воспринимается с большим трудом (Даниленко 1974, 30 и след., 87 и след.).

Последующее десятилетие ознаменовалось дальнейшим быстрым ростом численности скипетров (Табл. 1). В 1972 г. два новых схематичных скипетра (Рис. 8,3-4) были открыты случайно на поверхности разрушенного жилища поселения периода Кукутень А2-3 Обырщень (Brudiu 1975). На эти же годы приходится открытие схематического скипетра из Бырлэлешть (Рис. 8,2), найденного случайно близ поселения с кукутенской керамикой неуточненного периода (Brudiu, Coman 1979). В 1980 г. публикуются два новых реалистичных скипетра, один из которых (Рис. 6, 3) - случайная находка 1973 года близ с. Драма в Болгарии (Ghetov 1980). Второй скипетр - из Фитионешть (Рис. 8, 5). Он был найден в 1967 году при раскопках многослойного памятника с

материалами Кукутень А2-3 - Гумельница А2, Монтеору и пр. Но сам скипетр обнаружен в донной части ямы периода Латена (Hartuchc, Bobi 1980). В 1978 году открыт и вскоре опубликован схематический скипетр (Рис. 10, 1-2), происходящий из погребения № 108, Первого Хвалын- ского могильника (Агапов, Васильев, Пестрико- ва 1979, 151; 1990, 44; Рис. 21,5; Васильев 1981, Табл. 20, 18). В 1980 году стал известен обломок схематического скипетра (Рис. ii, щ, найденного в 1969 г. на поселении Константиновка (Кияшко 1980,25), опубликованный несколько позже, вместе со случайной находкой (Рис. 11,2) 60-х годов близ г. Ростова (Кияшко 1988). В 1983 г. вводится в научный оборот схематический скипетр, случайно найденный в 1964 г. у Могошешть (Рис. 8, 6) в Румынии (Dodd-Opritescu, Mitrea 1983,69 и след.). Чуть позже публикуется схематический скипетр (Рис. 8,7), найденный в яме на поселении периода Триполье В1-Кукутень А2-3 Верхние Жоры в Молдавии (Дергачев, Сорокин 1986, 54 и след.). В последнем случае, благодаря информации В.Я. Кияшко, вторично вводится в оборот ранее опубликованный, забытый, несколько своеобраз-

ный схематический скипетр из Даниловки (Там же, 58, Рис. 2. 11).

Публикация скипетров из Могошешть и Верхние Жоры, при заметно возросшей к началу 80-х гг. численности этих находок, вызвала две статьи более общего характера. В них анализируется приблизительно равное число находок (ОосИ- ОргИезси, Мйгеа 1983 - 19 скипетров, из которых 9 схематических и 10 реалистичных; Дергачев, Сорокин 1986 - 23 скипетра, из которых 13 схематичных и 10 реалистичных), а выводы авторов этих статей, при некоторых частных различиях, вполне созвучны по основным положениям.

В равной степени, оговаривая очевидное количественное преобладание и схематических, и реалистических наверший в Карпато-Дунайском регионе, и румынские коллеги, и мы с коллегой В.Я. Сорокиным высказались за восточное происхождение этих изделий. Не располагая информацией о Хвалынском могильнике и скипетре,

отчасти сбитые с толку разночтениями в определении хронологического положения Архарин- ского погребения, А. Додд-Оприцеску и И. Мит- ря (1983, 89-99, Прим. 16) весьма осторожно высказывались за возможное возникновение схематических скипетров где-то в Самарском Поволжье (Куйбышевский экземпляр). Располагая указанной выше информацией, в нашей статье сВ.Я. Сорокиным (Дергачев, Сорокин 1986,61) мы категорично выступили за исходнуктсвязь этих скипетров с носителями хвалынской культуры.

И А. Додд-Оприцеску с И. Митрей (1983, 88 и след.), и мы с коллегой В.Я. Сорокиным (1986, 59 и след.) признавали схематические навершия несколько более ранними, нежели реалистические, с некоторыми различиями в датировке последних. Но, акцентируя внимание на морфологических различиях, румынские коллеги оценивали схематические и реалистические скипетры как не связанные между собой явления, хотя и

рассматривали их в едином контексте. Реалистические навершия признавались за бесспорные изображения лошади, а их функция - «символы власти», «символы социальной дифференциации» и, возможно, тотемные знаки. В схематических же изображениях этим авторам виделось «нечто вроде символических топориков» с возможно определенной тотемической нагрузкой самого и-образного орнамента. В нашей с В.Я. Сорокиным статье мы выступили за гомогенность обеих групп скипетров, из которых обобщенносхематические - исходные, а реалистические - вторичные. Но вместе они отображают один и тот же образ - лошадь (1986, 62).

При общей шаткости аргументации вышеперечисленных моментов, вызванных недостаточностью данных, главное, что бы я сейчас назвал в этих статьях, - это четкое определение локализации разнотипных скипетров относительно ареалов энеолитических культур и исключение из этого списка культуры Средний Стог II как возможного исходного звена происхождения скипетров (Соп^а 1972; 1978 и др.). На различия в территориальном соотношении разновариантных скипетров с различными энеолитическими культурами Карпато-Подунавья, вне сомнения, первыми обратили внимание А. Додд-Оприцеску и И. Мит- ря (1983, 88 и след.). Но, наложив разновариант-

ные скипетры на ареалы энеолитических культур, мы с коллегой В.Я. Сорокиным придали этому наблюдению румынских коллег силу неопровержимого факта (Дергачев, Сорокин 1986, 58, рис. 4), который остается в силе и по сей день.

И последнее. Любопытно и нельзя не отметить, но, подобно румынским специалистам (Dodd-Opritescu, Mitrea 1983, 91-92), мы с коллегой В.Я. Сорокиным (1986, 64) не удержались от колкостей в адрес несколько преувеличенных трактовок скипетров в работах М. Гимбутас. Однако, по сути проблемы, обе эти статьи, так или иначе, работали на ее концепцию.

Сходную позицию, в духе В.Н. Даниленко, занимал на протяжении 80-х годов Д.Я. Телегин, разделивший скипетры на три относительно самостоятельных типа: А - Касимча-Суворово, В - Архара, С - Хвалынск-Константиновка (Telegin 1987).

Выступая против концепции М. Гимбутас, резко противоположную точку зрения по вопросу о скипетрах занял А. Хойслер. Отрицая раннюю дату комплексов из Архары и Суворове, а с другой стороны, сопоставляя (несопоставимые с типологической и функциональной точки зрения) конфигурацию схематических каменных навер- ший с костяными подвесками с изображениями «уток» из могильника Съезжее, А. Хойслер пред-

Рис. 12. Два навершия и сосуд хвалынской культуры из разных погребений грунтового могильника на городище Хлопково.

дожил рассматривать скипетры как грубые имитации последних. Учитывая количественное распределение и относительно раннюю дату экземпляров из Обыршень и Бырлэлешть, автор считал более вероятным происхождение скипетров из Карпато-Подунавья с последующим их распространением на восток (Häusler 1981,114-115; 1982, 107-113; 1985, 33-36). Мнение о западном происхождении скипетров с последующим их распространением на восток было высказано и В. А. Сафроновым (1989, 195, 196 и след.).

Очередные новые находки скипетров были открыты или опубликованы во второй половине 80-х годов. Среди последних - ранее открытые, уже упомянутые, схематический скипетр с Константиновского поселения (Рис. 11,1) и также схематический скипетр (Рис. 11, 2) без точных условий нахождения, поступивший в Ростовский музей в 60-х годах (Кияшко 1988). Два новых скипетра - один схематический и второй услов- но-реалистический (Рис. 12, 1-2) - были открыты в 1985 г. в разных погребениях энеолитиче- ского грунтового могильника на Хлопковом городище (Малов 1987). В том же году еще один схематический скипетр был открыт у Джангар, в Калмыкии, в энеолитическом погребении, совершенном в естественном всхолмлении, сопровождавшемся разнообразным кремневым инвентарем (Рис. 13, 1). Комментируя этот комплекс, автор раскопок связывает его с памятниками Новоданиловского типа. Касаясь же скипетров в целом, в соответствии с собственной концепцией об индоевропейской прародине, В.А. Сафронов определенно склоняется к мнению об их возникновении на западе с последующим распространением на восток (Сафронов 1989, 196-197).

Завершая характеристику истории изучения скипетров в контексте общих знаний на протяжении этого длительного периода (60-80-е гг.), нельзя необратить внимания на одно принципиально важное обстоятельство. Неоднократные целенаправленные попытки анализа и осмысления скипетров (Даниленко, Шмаглш 1972; Даниленко 1974; Dodd-Opritescu, Mitrea 1983; Дергачев, Сорокин 1986) привели этих исследователей к выводам,

Рис. 13. Навершие и часть инвентаря из погребения у Джангар (по В.П. Шилову).

вполне вписывающимся в концепцию Н.Я. Мер- перта, М. Гимбутас или того же М. Гарашанина в вопросах о роли степного фактора в преобразовании энеолитических древнеземледельческих культур Карпато-Подунавья и Балкан. Негативное же отношение того же А. Хойслера (Häusler 1981; 1985, др.) или В.А. Сафронова (1989) к самой концепции М. Гимбутас, как и естественно, привело этих исследователей к принципиально противоположным взглядам в трактовке самих скипетров. В первом случае авторы шли от материалов к их интерпретации. В последнем - от неприемлемости общей культурно-исторической концепции к неприятию, в общем-то, общепринятой интерпретации самих скипетров (которыми эти авторы «владели» весьма относительно). Это разные подходы, разные принципы, но этот подход и возникшие противоречия полностью перешли в следующее десятилетие.

Период 3-й (90-е годы)

Третий период в изучении скипетров приходится на последние 10-15 лет. Период характеризуется дальнейшим накоплением новых источников и неиссякаемым интересом специалистов к проблеме скипетров в целом. Вместе с тем, это период резкой поляризации взглядов на их трактовку, вызванной, однако, не столько скрупулезным изучением самих скипетров, сколько негативным отношением ряда исследователей к самой базовой миграционной концепции М. Гимбутас.

Своеобразие периода вбирает в себя социально-политические изменения, связанные с распадом бывшего СССР, прямым образом отразившимся, в особенности, на археологии восточноевропейского пространства, и не только. С одной стороны, это’привело к резкому сокращению обье- ма полевых исследований, а соответственно, и самого прогрессирующего ритма накопления новых скипетров (Табл. 1). С другой стороны, имеет место интенсификация процесса осмысления или переосмысления ранее накопленных источников

и концептуальных разработок. С одной стороны, естественный или вынужденный уход из археологии многих опытных специалистов или отток молодых кадров, а с другой - включение все большего числа западных специалистов в разработку восточноевропейской тематики (и редко - обратное). С одной стороны - «демонополизация» устоявшихся авторитетных мнений, а с другой - веер скороспелых, поверхностных предложений… и тд., и т.п.

Несмотря на множество новых, позитивных разработок в восприятии соотношения археологических реалий энеолита Балкан и Карпа- то-Подунавья, на протяжении этого периода по- прежнему актуальной остается проблема роли степных культур в преобразовании древнеземледельческого ареала, разрабатывающаяся в работах специалистов поданной зоне (Garasanin 1991; 1994;Tasic 1991; 1995;Ecsedy 1994; Kalicz 1998; Lichardus 1991a; Lichardus, Lichardus-Jtten 1993; 1998 и др.). Вместе с тем, резко противоположной точки зрения, с позиции «антигимбутас- ской» концепции о роли степного фактора, по-прежнему придерживается А. Хойслер (Häusler 1994а; 1994b; 1996; 1998 и др.) и А. Маккай (Makkay 1994). Резкие изменения в оценке степного фактора произошли за этот короткий период во взглядах Г. Тодоровой, которая в конце 80-х - начале 90-х годов еще писала об «einer großen Steppeninvasion» (Todorova, Georgieva 1993,177), а в последующих работах акцент явно ставит на природные катаклизмы (Todorova 1995; 1998а, 43 и след.; 1998b, 66) и постепенно полностью отказывается от своих прежних убеждений 4. Как и прежде, сильные степные влияния в развитии культур Карпато-Подунавья признавались в течение этого периода многими румынскими специалистами (Comça 1991; 1994a-b; 1998; Roman, Dodd-Opritescu, Janos 1992; Roman 2001, 174; Haçotti, Popovici 1992, 19;Haçotti 1997,1 19 и др.). Однако и в Румынии, если судить по отдельным монографическим (Mantu 1998) или обобщающим исследованиям (Petrescu-Dîmbovita и др. 1995; 1999; Istoria românilor 2001,120,166), значение восточного- степного фактора в сравнении с предшествующими десятилетиями заметно принижается или вовсе умалчивается.

И все же, наибольшие «потрясения» испытала на себе, разумеется, восточно-европейская - степная археология. Они имеют в основе два главных, на-мой взгляд, обстоятельств.

Первое из них связано с интенсификацией аналитических разработок по осмыслению или переосмыслению ранее или относительно недавно выделенных археологических культур, их отдельных компонентов или типов памятников. Сопровождаясь множеством новых, когда более, когда менее обоснованных трактовок и предложений, требующих серьезной верификации и апробирования, процесс этот, как известно, кос-

нулся практически всех культурных образований, а точнее - всей археологической номенклатуры нео-энеолита и ранней бронзы степной и лесостепной зон юга Восточной Европы. Речь идет и об энеолитических памятниках степей Северо- Западного Причерноморья (Алексеева 1992; Петренко В.Г. 1993; Levitki, Manzura, Demcenko 1996; Govedarica 1998 и др.), j i о памятниках днепро- донецкой, среднестоговской и иных культур По- днепровья или Днепро-Донецкого междуречья (Телегин 1990; 1991; 1999; 2000а; Telegin 1991; Телегин, Титова 1998; Телегин и др. 2001; Котова 1994; 2002; Rassamakin 1994; 1999; Кияшко 1994; Нечитайло 1996; 2000 и др.), и о памятниках предмайкопской и майкопской культур При- кубания, Северного Кавказа или Закавказья (Трифонов 1991; 2001; Нехаев 1992; Кореневский 1993; 1995; 2001; Гей 2000; Кушнарева 1993 и мн. др.) и, разумеется, - памятниках самарской, хвалынской, репинской и иных культур степного и лесостепного Поволжья (Merpert 1991; Моргунова 1995; Юдин 1998; Дремов, Юдин 1992; Васильев, Овчинникова 2000; Васильев, Кузнецов, Турецкий 2000 и др.).

Второе обстоятельство, содействующее общему «переполоху» в оценке специфики энеолита степной зоны, носит, я бы сказал, казуистический характер. Оно связано со специальными исследованиями черепа лошади из Дереивки, поздняя датировка которого сначала вызвала негативное отношение ко всему комплексу остеологических остатков ранее признаной доместицированной лошади этого поселения (Levine 1990; Anthony, Brown 1991). Затем под сомнение был поставлен сам факт возможной доместикации лошади в эпоху энеолита. И, в конечном счете, - сама правомерность палеозоологических методов в индентификации или разграничении остатков дикой лошади от одомашненной (Benecke 1994a-b; Levine 1999; Spassov, Hiev 1998 и др.; Телегин 1997; Пучков, Журавлев 2001).

В совокупности оба отмеченных обстоятельства предопределили полный разнобой во взглядах специалистов, как на уровне восприятия археологической таксономии, ее номенклатуры и содержания, так и на уровне их культурно-исторической оценки и интерпретации. И процесс накопления этих противоречий явно продолжается (Гей 1999).

Как бы то ни было, весь этот короткий период разворачивался под доминантой традиционных идей Н.Я. Мерперта (Merpert 1991; Мерперт2003) иМ. Гимбутас (Gimbutas 1994), нашедших многих последователей и по вопросам специфики-, своеобразия степного мира, и в понимании его исходных истоков (Хвалынск - Поволжье), и в видении общей направленности культурогенетических процессов (с востока - на запад), и в оценке роли степного фактора в преобразовании древнеземледельческого ареала (Кузьмина 1994; 1996-1997;

Рис. 14. Курган у хутора Шляховского: 1 - план кургана; 2, 8, 96 - погребение 4; 3-7, 9а - погребение 3 (по В.М. Клепникову).

2000; 2004; Telegin 1991; Телегин 1991; 1997; 1999; 2000б;Телегин идр. 2001;Нечитайло 199б;2000; 2002; Васильев 2002; Васильев, Овчинникова 2000; Васильев, Кузнецов, Турецкий, 2000; Anthony 1995; 1997; Anthony, Brown 2000; 2003; Dergachev 2000; 2003 и др.). Но в то же время это и период жесткой критики, в особенности в адрес М. Гим- бутас, критики, идущей порой вплоть до обвинения в простом фантазировании и предвзятости, чтобы не сказать-фальсификации (Häusler 1996; 1998; Chapman 1997; RaSsamakin 1999; Сираков 1996; Манзура 2000). Подобная поляризация точек зрения, естественно, не могла не сказаться на восприятии и интерпретации скипетров.

Между тем, за рассматриваемый период число скипетров хоть и незначительно, но возросло (Табл. 1). В начале 90-х годов стали известны два новых схематичных скипетра в Северном Предкавказье. Судя по предварительной, лаконичной информации (Нехаев 1992,82. Рис. 4) и миниатюрному рисунку в работе Д.Я. Телегина (20006, 21, Рис. 3, 26), оба скипетра имеют

«каннелированные» фаски, подобно константиновскому экземпляру (Рис. 11,1). Один из них - обломок - происходит из культурного слоя поселения «домайкопской» культуры Ясеневая Поляна. Второй - «аналогичный - целый» экземпляр найден близ г. Майкопа.

Спустя два года В.М. Клепников (1994) публикует новый схематический скипетр, открытый в 1989 г в курганном погребении 3 близ хутора Шляховской в Волгоградской области (Рис. 14, 4). В 1996-1997 гг. вводятся в научный оборот реалистичный скипетр (Рис. 15, 2), случайно найденный близ Винцул де Жос в Трансильвании (Govedarica, Kaiser 1996, 97. Abb. 16, 1), а также фрагментированный схематичный скипетр (Рис. 8, 8), происходящий предположительно из раскопок 30-х годов на поселении Ружиноаса, периода Кукутень АЗ в румынской Молдове (Burtä- nescu, Jurcanu 1997, 75. PI. 1, 1). Кроме того, в последние 5-6 лет среди специалистов по Восточной Европе, по разным каналам информации, стали известны по крайней мере еще четыре

скипетра. Это реалистический скипетр из разрушенного погребения у Кокберек в Астраханской области, хранящийся в Эрмитаже 5, упомянутый в работе немецких коллег (Govedarica, Kaiser 1996, 97); один и заготовка второго схематических скипетров из погребений могильника Хвалынск II, раскопанного И.Б. Васильевым (2002, 72. Рис. 1, 25) (Рис. 16, 1-2)6 и схематический скипетр, идентифицированный В.С. Бочкаревым и Н.Я. Мерпертом среди коллекции материалов заповедника «Аркаим». Одним из последних стал известен в 1998 г. реалистический скипетр (Рис. 15,1), случайно обнаруженный близ с. Кай-

раклия на юге Молдовы (Руссев 2003).

Таким образом, не считая экземпляра из Да- ниловки ’, общее число скипетров достигает 36, из которых 22 - схематичных и 14 - реалистичных (Табл. 1).

Непрерывно возрастающий ажиотаж в вопросах соотношения степных скотоводческих и древнеземледельческих общностей, значительно возросшая по сравнению с 80-ми годами численность зооморфных наверший-скипетров, что и естественно, вызвали ряд новых специальных работ, характеризующих нынешнее состояние этой проблематики.

Рис. 16. Грунтовый могильник Хвалынск 2. Находки из разных погребений (по И.Б. Васильеву).

Состояние проблемы

Оценивая ритмику накапливания фонда источников (Табл. 1), нельзя не заметить, что по сравнению с началом - серединой 80-х годов (время подготовки и публикации последних из специально посвященных скипетрам работ А. Додд- Оприцеску, И. Митря и статьи В.А. Дергачева, В.Я. Сорокина), время, я бы сказал, относительно однозначного восприятия скипетров по основным параметрам их проявления, общая численность этих изделий буквально удвоилась, существенно расширив тем самым возможности их дальнейшего анализа и осмысления. И таких попыток - то ли в виде более или менее обстоятельных экскурсов, то ли в виде специально посвященных этой категории находок статей - было предостаточно.

Однако, что показательно. Вопреки логике и ожиданиям, наращивание фактологической базы, как это часто бывает в каждой из наук, способствовало не столько ликвидации или, скажем, взаимосогласованному устранению хотя бы некоторых из ранее возникших в их интерпретации разночтений, сколько обратному, полному разобщению во взглядах специалистов. Это обстоятельство отчетливо прослеживается практически для всех возможных уровней анализа этих изделий: и на уровне сугубо источниковедческого свойства (классификация, типология), и на уровне определения свойственного для этих изделий культурного контекста (происхождение, культурная принадлежность, датировка), ищем более, на уровне раскрытия или интерпретации содержащейся в них социально-культурно-исторической информации.

Чтобы убедиться в сказанном, достаточно сопоставить между собой мнения и выводы немецких (Govedarica, Kaiser 1996) и/или румынских (Burtänescu, Turcanu 1997) коллег с взглядами Д.Я. Телегина (20006; Телегин и др., 2001) и/или А.Л. Нечитайло (1996; 2000; 2002), С.В. Богданова (2000), а их мнения - с воззрениями А. Хой- слера (Häusler 1994a-b; 1998) и/или И. Эчеди (Ecsedy 1994), Я. Лихардуса (Lichardus, Lichardus- Itten 1993; 1998), а всех их вместе или каждого в отдельности - с точками зрения И.В. Манзуры (2000) и/или Ю.Я. Рассамакина (Rassamakin 1999), А.Д. Резепкина (2002). В этот же список можно включить еще десятки имен, тема ведь стала «модной», и каждому хочется утвердиться в ней. .

Конечно же, сопоставляя мнения разных авторов, можно обнаружить множество плоскостей их соприкосновения в трактовке тех или иных качеств. Но при этом обязательно различной будет интерпретация свойств этих качеств, причем главных-сущностных (происхождение, культурная функция, культурный контекст, обстоятель-

ства столь необычного широкого распространения и пр.). А комплексного сколько-нибудь однозначного понимания проблемы в ее целостности - нет. Что ни работа, то «новая модель», что ни автор - собственное видение и никаких «компромиссов». И проблема скипетров, прежде - в 60-80 гг. — вполне вписывавшаяся в общую генеральную концепцию культурно-исторического развития Восточной и Юго-Восточной Европы,‘постепенно была низведена до бесконечных частных противоречий и алогизмов.

Можно по-разному объяснять сложившуюся ситуацию. В значительной мере, вне сомнения, она вызвана разворачивавшейся на протяжении 90-х гг. антигимбутасовской «кампанией», так или иначе, КОДЦС! 11) а/юаи деэи^кп х ц^ОВЗВШбИ МНОГИХ МОЛО~ дых и вполне сложившихся специалистов, постепенно изменивших свои прежние убеждения.

Разумеется, каждый специалист волен по- своему относиться к лингвистическим построениям М. Гимбутас. Я не лингвист, и в этом отношении не мне об этом судить. Но я уверен, и уверенность эта зиждется на знании историографии, к которой я апеллировал выше. Этнолингвистическая концепция М. Гимбутас по сути своей представляет собой осмысленное наложение лингвистического аспекта на общую модель культурно-исторического развития обществ Восточной и Юго-Восточной Европы, предложенную, поддержанную и разрабатывавшуюся на всем протяжении 50-80-х гг., подчеркиваю, ведущими, авторитетнейшими археологами-практиками времени: Н.Я. Мерпертом, Т.С. Пассек, В. Думитреску, М. Гарашаниным, их многочисленными учениками и последователями. А своим предшественникам-коллегам нельзя полностью отказать в доверии. Каждый из них, в меру возможностей и способностей, вне зависимости от обстоятельств, честно вносил частицу своего труда в выработку этой модели. Недоверие к нескольким поколениям виднейших ученых означало бы отрицание самой направленности процесса накопления позитивных знаний.

Но концепция - концепцией, хотя без нее в науке - никуда. Существует, на взгляд автора, и иная причина, приведшая к рассматриваемой ситуации, - крайне низкий уровень методико-методологического анализа и интерпретации материалов от самого изначального - простой классификации и типологии - до самого высокого - социально-культурно-исторической интерпрета- Ш1и. Иначе говоря, на мой взгляд, опять-таки многое сводится к той самой процедуре исследования, на что я уже обращал внимание в первых своих этюдах по этой проблематике. Признаюсь, случай со скипетрами особый, непростой. Но зачастую ведь речь идет об элементарной логике,

об элементарны! правилах обращения с такими понятиями, как тип. Куца уж более. Причем, что показательно, эти нарушения чаще всего наблюдаются именно у той группы молодых - уже не молодых - авторов, которые, собственно, и взяли на себя роль главных ревизионистов.

При знакомстве с работами поколения археологов, сформировавшегося на перепутье эпох (вторая половина 80 - первая половина 90-х годов) часто возникает впечатление, что, оказавшись перед неохватными по объему неосмысленными источниками (накопленными на протяжении десятилетий раскопочного бума), полностью свободные от любых концептуальных авторитетов и приоритетов (демократия!), вкусив столь желанного, сладкого всем, «грантовского Запада», многие представители этой генерации не только не освоили западного, но и полностью пренебрегли и отстранились от того огромного, неисчерпаемого методико-теоретического наследия той самой советской археологии. Мне также приходилось «всасывать» $ того - западного, грантовского, не жалуюсь, но.,.?! Впрочем, не будем отвлекаться.

Уверен, ситуация с интересующей нас проблемой - ненадолго. В науке 10-15 лет - срок предостаточный для выверки и проверки: кто есть кто и что есть что. А настоящей работой (вкупе с иными этюдами) я хотел бы, в меру своих знаний и опыта, посодействовать сокращению этого срока.

И последнее. Думается, читатель уже подготовлен, чтобы я раскрыл свои карты - свое кредо. Это и есть мой концептуальный постулат, который я принимаю априори, как рабочую гипотезу, которую еще предстоит проверить9. Но, поскольку я практически закончил аналитическую часть, знаю: гипотеза эта подтверждается. Остается лишь связно изложить ее.

Итак - кредо. Проблема скипетров в миниатюре вбирает в себя основные - эпохальные, исторические события энеолита. Это проблема возникновения вождеств, проблема «первичного» сплошного освоения степей и первого исторически значимого движения или экспансии восточноевропейских племен на запад; проблема культурного преобразования раннеземледельческих обществ Карпато-Балканского региона и вполне возможно - шире.

В 60-70-х гг. единичные памятники, содержащие скипетры, относились к во многом еще гипотетически построенной Н.Я. Мерпертом и общепринятой тогда специалистами древнеямной культурно-исторической общности (области). Усилиями разных специалистов, в том числе и благодаря изучению скипетров (В.Н. Даниленко), все старые и вновь открытые комплексы с подобными изделиями постепенно были выделены в общность памятников новоданиловского типа. В тех или иных наименованиях (Касимча-Суво-

рово-Новоданиловка-Бережневка-Архара и т.п.) как археологическая реальность эта общность практически ныне принимается большинством специалистов, хотя каждый из них вкладывает в это понятие разное значение (Нечитайло 1996; 2000; 2002; Телегин 20006; Телегин и др. 2001; Богданов 2000; Govedarica 1998 и др.). Парадокс, однако, заключается в том, что, независимо от позиций, многие из специалистов так и не осознали, что фактически изменилось лишь наименование памятников (ранее называемых древнеямными или бережневского типа), но суть, суть-то осталась и в смысле действительного наличия определенного своеобразного очень раннего горизонта курганно-холмовых погребений, и в смысле отраженных в этих комплексах процессов 10.

Существует в системном мышлении такое понятие - парадокс целостности. Трудно изучить, определить целостное, не зная его частей - составляющих элементов. И, соответственно, наоборот - трудно распознать части - элементы, не зная целого (Садовский 1972, 136). Но парадокс этот можно сформулировать и в противоположном смысле, что также будет верно. А именно, осознав (на базе немногих наличных данных и/или тенденций) целое - систему, значительно проще опознать, выявить прочие недостающие звенья - элементы.

Аргументируя «свою» древнеямную культур- но-истерическую область (общность), мыслящий на уровне системного подхода Н.Я. Мерперт неоднократно и дословно повторял формулу, что ее, эту общность, «составляют те общие элементы, которые проявляются по всей кул ьтурно-и сгори - ческой области и обуславливают само ее выделение. Превращение их в определяющий фактор знаменует начало этапа, а утеря ими этой роли - конец его» (Мерперт 1968,49-50; 1974, 126; 1982, 326). Ныне мы знаем, что во времена, когда Н.Я. Мерперт впервые сформулировал это положение, наиболее ранних древнеямных комплексов было крайне мало - буквально единицы. Но исследователь верно уловил тенденцию и осознал «систему» в ее целостности и направленности развития. Последующие полевые открытия существенно дополнили численность этих «элементов». В 70-80-х гг. исследованиями И.Б. Васильева и его славной команды в Поволжье были открыты исходные звенья всей этой огромной системы. Систему эту, казалось, можно было бы вот-вот «замкнуть», но последовали другие эпохальные события (1991 : сд), с вместе с ними (где-то стихийно, а где-то, думаю, и предвиден но) - полный, тотальный разнобой…

Наука, по логике, должна опережать политику. Но верно и то, что, в особенности в социальных науках, представители последних зачастую цели- . ком зависят от политиков или — что еще хуже, осознано или неосознанно - сами ввязываются в политику.

Примечания

’ После двукратного перевода местонахождение Феделешень (Ребе1е$еш) в русском переводе книги- Г. Чайлда трансформировалось в «Фельделесени».

Осознанно применяю этот прием не только для краткости, но и дабы не быть заподозренным в субъективном изложении якобы «собственной» историографии. Иное дело, как воспринимать последующую эволюцию и разрешение очевидных, свойственных для перечисленных специалистов разночтений, кажущихся на первый взгляд принципиальными. Здесь мои взгляды со взглядами Ю.Я. Рассамакина резко расходятся - см. далее.

Будучи в те годы близко связанным с И. А. Алексеевой, часто корреспондируя, могу засвидетельствовать, что в 1970 г. ей впервые в жизни пришлось самостоятельно копать курганы при помощи бульдозера. Многие из нас прошли через это и знают, что это означает. Не имея навыков, без опытных помощников, И. А. Алексеева испытывала немалые сложности в фиксации материалов, что и сказалось на слабой документированности выявленных комплексов.

’ Сужу по личной беседе в декабре 2000 г.

Выражаю признательность Ю.Ю. Пиотровскому, любезно ознакомившего меня с этим скипетром.

Материалы раскопок могильника не опубликованы. Пользуясь случаем, выражаю искреннюю признательность, к несчастью, уже ушедшему из жизни И.Б. Васильеву, за возможность проиллюстрировать интересующие меня находки.

В этот список, как увидем далее, нельзя включать также изделия из Телиш IV (Govedarica, Kaiser 1996,98, Abb. 17, с), равно как и находки из Игрень и Кодачека (Тешегын2000 б, 18. Рис.2,1-2).

Из любимых выражений любимого мной Г.П. Григорьева.

Иначе говоря, это и есть задача моего исследования, ибо трудно найти, не зная, что ищешь. Помните, каку Э. Ионеско: «Как можно получить ответ, если не задан вопрос?».

Это и есть главное отличие в видении разрешения накопившихся в 70-80-е годы противоречий, на которые так настойчиво упирал в своей работе Ю.Я. Рас- самакин, о чем было сказано ранее.

Источники и их внешняя критика

Как уже отмечалось, не считая четырех находок, о которых будет сказано особо, мы располагаем данными о 36 достоверных навершиях- скипетрах, среди которых 22 - схематических (включительно - одна заготовка) и 14 - реалистичных (Табл. 2).

Для начала отметим, что, поскольку статистический ряд начинается с числа 11, несмотря на скромность коллекции по каждой из разновидностей (22:14), она все же вполне достаточна, чтобы отразить объективные, содержащиеся в этих материалах тенденции и/или закономерности. Поэтому раскрытие и корректность интерпретации этих тенденций и/или закономерностей будет целиком зависеть от знаний и опыта обратившегося к материалам специалиста. Иначе говоря, со статистической точки зрения, хотя эта выборка ограничена, она вполне достаточна для раскрытия, по крайней мере, основных внутренних, свойственных для этих изделий связей и отношений-те.-классификации и/или типологии, а также, в большей или меньшей степени, и иных возможных, связанных с их бытованием, обстоятельств (происхождение, датировка, культурная функция и пр.).

Между тем полнота информации о каждом из объектов этой коллекции различна. Причин тому много - и объективных (неопределенные условия открытия, плохо задокументированные раскопки, утраченная или недоступная информация н пр.), и субъективных (степень информированности автора: одно дело, личные раскопки или личная обработка - определение и зарисовка находки, иное- использование вторичных источников или устной информации и пр.). А от точности данных об объекте исследования полностью зависит вся процедура классификации и последующего анализа и интерпретации выборки.

Процедуру по «очистке» информации обычно называют внешней критикой источников, целью которой является уточнение степени достоверности самого объекта, его контекста, обстоятельств и условий нахождения, от которых, соответственно, и будет зависеть точность или, скажем, допустимый диапазон их возможных последующих интерпретаций.

Итак, по условиям нахождения и иным обстоятельствам мы располагаем следующими знаниями (Табл. 2).

Два целых схематичных навершия и, вне сомнения, заготовка третьего (Рис. 10, 2; 16, 1-2; Табл. 2, № 17-19) происходят из разных погребений 1-го и 2-го грунтовых .могильников, давших название самой хва.тынской культуре 1. Мы принимаем и достоверность находок ;,и их условия нахождения, и их культурный контекст.

Два других навершия (одно схематичное - Рис. 12, 2; Табл. 2, № 20, второе - псевдореалис- тическое или, по Д.Я. Телегину, примитивнореалистическое- Рис. 12,1; Табл. 2, № 14)3 происходят из двух разных одиночных грунтовых погребений наХлопковском городище. Погребения эти связываются специалистами с поздними горизонтами той же хвалынской культуры. И мы принимаем все эти обстоятельства.

Три схематичных навершия - Архара, Джан- гар и хут. Шляховской (Рис. 7, 2; 13, 1; 14, 4; Табл. 2, №2,6,21), происходят из подкурганных (№ 2, 21) или холмовых (№ 6 - ?) погребений (в первых двух случаях с важной, прямой стратиграфией), которые (с разными оговорками для архаринского, возможно, позднейшего) атрибутируются большинством исследователей к новоданиловскому горизонту-общности. С этим же горизонтом связывается и разрушенное погребение с реалистичным скипетром (Табл 2, № 6) из Кокберека (не опубликован - обмерен и зарисован лично).

Из подкурганного или грунтового погребения (?) происходит суворовский, самый реалистичный экземпляр (Рис. 9, 2; Табл. 2, 9)”, об условиях открытия которого уже говорилось ранее. Нет уверенности ни в соотношении содержащего навершия погребения, с красиво нарисованным при первых публикациях каменными кромлехами (одним из первых обратил внимание в печати А. Хойслер), ни в отношении погребения к самой насыпи кургана. Учитывая наличие поблизости от этого погребения другого - № 10 (с раковинной подвеской «Новоданиловского» типа и зубом лошади), а также и других - одновременных (Алексеева 1976, 178-180), не

Табл. 2. Сводные данные о достоверности культурных контекстов и условий нахождения наверший.

• - схематические; ■-реалистические;

(•■) - закрытые погребальные комплексы; •■-с поселений и из культурных слоёв; •■ - случайные находки.

исключено, что, подобно случаю из Джурджу- лешть и иных мест, эти погребения составляли небольшой грунтовый могильник, предшествующий сооружению кургана и кромлехов. Никто уже не уточнит это обстоятельство, но помнить об этом надо.

Подобным образом, как уже отмечалось ранее, обстоит дело и с погребением с реалистичным навершием из Касимчи (Рис. 4, 1; Табл. 2,

№ 5). По Д. Берчу, оно находилось под разрушенной курганной насыпью. В. Думитреску, из-за ограниченности верхушки возвышения, где было открыто погребение, исключал возможность такой насыпи.

По навершиям из Орджоникидзе и Вэлень 5 (Рис. 1,1-2; Табл. 2, № 14,5), найденным в XIX в., кроме места происхождения, не имеется никаких других данных.

Даниловка - случай особый. Никаких данных по условиям нахождения, известен только по рисунку (Рис. 1, 3). Место его хранения также неизвестно. К тому же его включение в выборку достаточно условно, ибо он, судя по рисунку, не имеет сколько-нибудь четкого оформления, к тому же отличается «гигантскими» размерами. Его вполне можно исключить из выборки. То же самое (оформление) относится и к недавно проиллюстрированным Д.Я. Телегиным (20006, 20. Рис. 2) находкам из Кодачека и Игрень, которые мне не приходилось держать в руках. Из выборки я исключаю и находку из Телиш, известную мне по публикации немецких коллег (Govedarica, Kaiser 1996, 98. Abb. 17, 2), с весьма нечеткими аморфными признаками.

Пять реалистических наверший: Режево, Драма (Рис. 6,2-3), Винцу деЖос, Кайраклия (Рис. 15, 1-2) и Терекли-Мектеб (Рис. 5) - все случайные находки (Табл. 2, № 2-4, 7, 11). Для двух из них - Режево, Терекли-Мектеб - предполагалось происхождение из разрушенных погребений, но подобное можно предположить и для остальных.

То же самое, за исключением куйбышевского 6 (Рис. 7, 1; Табл. 2, № 9), как будто бы определенно происходящего из разрушенного курганного погребения, можно сказать и о находках из Ростовского музея (Рис. 11,2), Майкопа и экземпляре из коллекции музея-заповедника Аркаим (Табл. 2, № 1, 10, 15). К сожалению, из двух последних находок первая известна автору по весьма условному миниатюрному рисунку в работе Д.Я. Телегина (20006, 21. Рис. 3, 26), а вторая - по устному и, за давностью времени, нечеткому описанию разными коллегами.

Особое внимание заслуживают два реалистичных экземпляра из Суводола (Рис. 6, 1, Табл. 2, № 8), Сэлкуца (Рис. 3, 1; Табл. 2, № 10) и обломок схематичного навершия из Константиновки (Рис. 11,1; Табл. 2, № 8), через которые ряд авторов определяют верхнюю хронологическую границу бытования всей серии скипетров.

Уже отмечалось, что суводоловский экземпляр происходит с энеолитического поселения, а точные условия его открытия не были зафиксированы. М. Гарашанин (а вслед за ним и другие специалисты) отнес эту находку к позднему горизонту культуры Шуплевец-Бакарно-Гумно, группа Црнобуки. Но, как показали последующие раскопки, поселение это многослойное и включает как более поздние, так и более ранниеэнеоли- тические слои. На это обстоятельство справедливо обратили внимание в своей работе А. Додд- Оприцеску и И. Митря (Dodd-Opritescu, Mitrea 1983,82). А до этих авторов на недопустимо позднюю датировку этого навершия обратил внимание В.Н. Даниленко (Даниленко, Шмаглш 1972, 7; Даниленко 1974,94).

По тем же причинам, о чем также отмечалось ранее, открытым остается и вопрос о точ-

ном культурном контексте обнаружения реалистического экземпляра с многослойного поселения Сэлкуца.

Иная ситуация с константиновским экземпляром, происходящим из одноименного поселения. Прежде поселение, через скипетр, датировалось временем Триполье В1 -Кукутень А. В последние годы, с разработкой хронологии и периодизации материалов «майкопской культуры», с которой Константиновка обнаруживает многие связи, все больше специалистов высказываются за более позднюю датировку последней. Очевидные противоречия в датировке навершия и материалов самого поселения, отраженные во многих работах (Кияшко, Поплевко 2000, 253-256; Трифонов 1996,46-47; 2001,78-79; Резепкин 1996,53 и др.), все больше убеждают, что включение этого навершия, как и обломка крестовидной булавы, в слой поселения, вероятнее всего, носит вторичный характер или наоборот - эти предметы предшествуют слою поселения.

Как бы то ни было, культурный контекст этих трех наверший остается открытым, а посему они никак не могут использоваться в качестве индикатора для определения верхней даты всей серии наверший.

Без уточнений - с поселением домайкопской культуры связывается обломок схематического навершия из Ясеневой Поляны (Табл. 2, № 22). К сожалению, оно мне известно лишь по миниатюрному рисунку в работе А.А. Нехаева (1992, 82. Рис. 4).

Остальные находки приходятся на ареал культуры Триполье-Кукутень. Но уверенно определяется культурный контекст лишь для трех находок: обломка схематического навершия (Рис. 8, 7; Табл. 2, № 7) из Жора де Сус (яма с керамикой Триполье В 1-Кукутень А2-3), реалистичного навершия (Рис. 3, 2; Табл. 2, № 12) из Феделе- шень (жилище периода Кукутень А4) и для отчасти поврежденного схематического навершия с поселения у Березовской ГЭС (Рис. 8, 1; Табл. 2, № 3)7.

Другая группа наверший включает находки, условия обнаружения которых не задокументированы точно, но которые, так или иначе, определенно связаны с поселениями культуры Кукутень и, по аналогии с ранее упомянутыми тремя достоверными, атрибутируются последней.

Это два схематичных скипетра из Обыршень (Рис. 8,3-4; Табл. 2№ 12-13), найденные случайно вместе с другими материалами и керамикой Кукутень АЗ-А4 на поверхности поселения, возможно, на поверхности разрушенной площадки- жилища. Схематическое навершие из Бырлэ- лешть (Рис. 8, 2; Табл. 2, № 4) найдено в «зоне поселения культуры Кукутень», предположитель- -но отнесенного к периоду Кукутень АЗ. Реалистическое навершие из Фитионешть (Рис. 8, 5; Табл. 2, № 13), найденное в яме латенского вре-

мени на многослойном поселении, включающем разнокультурные слои, в том числе и с керамикой Кукутень АЗ-А4. Его связь с этим слоем вполне допустима.

Могошешть (Рис. 8, 6; Табл. 2, № 11) - случайная находка схематического экземпляра. Впоследствии в зоне ее нахождения была собрана керамика культуры Кукутень неуточненной фазы.

Ружиноаса - обломок схематического навершия (Рис. 8,8; Табл. 2, № 16). Идентифицирован недавно. Найден среди коллекции материалов, собранных или раскопанных (?) в 30-х годах на одноименном поселении с керамикой периода Кукутень АЗ. Так что их связь не исключается.

Ариушд - своеобразное, несколько «примитивное» реалистическое навершие (Рис. 2; Табл. 2,№ 1). Происходит из раскопок поселения с расписной керамикой (Teutsch 1905, 36 и след. Abb.7). Согласно более поздним уточнениям В. Думитреску, навершие «найдено среди обломков расписной керамики, пинтадер и обломков глиняных статуэток типа Ариушд-Кукутень А» (Dumitrescu 1934, 193. Fig. 4) 8.Так что культурный контекст навершия вполне ясен.

Итак, мы рассмотрели каждую находку на предмет возможного уточнения достоверности, и в первую очередь, условий и обстоятельств открытия и, в особенности, что касается их культурного контекста. Речь идет не о культурной интерпретации, а о достоверности условий их обнаружения, их залегания, их связей с тем или иным контекстом.

А достоверность эта, как следует из изложенного, различна. В одних случаях условия находок надежно документированы (закрытые комплексы с более или менее ясной культурной привязкой), в других - без этого (с поселений, просто в слое или «из зоны поселений» и т.д. и т.п.).

Следуя сказанному, все материалы отчетливо делятся на четыре группы (Табл. 2). В группу «достоверные» попадают все навершия, культурный контекст которых надежно документирован во всех отношениях: раскопки, фиксация, сама культурная принадлежность. В эту группу входят и схематические, и реалистические навершия, из которых пять приходятся на культуру Хвалынск (Табл. 2, схем. № 17-20; реал. № 14), шесть - на памятники новоданиловского типа (Табл. 2, схем. № 2, 6, 21; реал. № 5-6, 9) и три - на культуру Кукутень А-Триполье В1 (Табл. 2, схем. № 3, 7; реал. 12). Вторую группу образуют находки, культурный контекст которых по разным обстоятельствам определяется с высокой долей вероятности. Сюда попадают семь наверший (Табл. 2, схем. № 4, 11-13, 16; реал. № 1, 13), вполне вероятно связывающихся с поселениями культуры Кукутень А-Триполье В1, и один скипетр - с «до- майкопской» культурой (Табл. 2. схем. № 22). В небольшую отдельную группу выделяются

(Табл. 2, схем. 8; реал. № 8,10) находки из Су- водол, Сэлкуца, обнаруженные на многослойных энеолитических поселениях без точной фиксации, и константиновский экземпляр, определения которых противоречивы и вызывают альтернативные трактовки. Последняя группа - 11 наверший (Табл. 2, схем. №1,5, 9-10, 14-15; реал. № 2-4, 7, 11), представляющих случайные сборы. Вполне возможно, что многие из них происходят из некогда разрушенных подкурганных или грунтовых захоронений. Но, по-видимому, кроме куйбышевского (№ 9), это не более чем предположение, а определенно сказать о них ничего нельзя. Этих определений мы будем придерживаться на всем протяжении нашего последующего анализа.

Следующее. Чрезвычайную важность для последующего анализа и разработки типологии скипетров, как и любой иной категории источников, имеют, конечно же, их метрические параметры. К сожалению, большинство авторов при публикации наверший и в особенности при их анализе, как правило, полностью пренебрегают этими данными, ограничиваясь, в лучшем случае, фиксацией двух-трех основных параметров (длина, высота, толщина). Применительно к скипетрам одним из первых обратил внимание на информативность метрических показателей молодой румынский археолог Ф. Буртэнеску, который, к тому же, пришел к весьма категоричным выводам, к которым мы еще вернемся в последующих разделах.

Надо сказать, что «очистка», уточнение метрических показателей для этих находок оказалось делом не простым. Из-за крайне большого территориального разброса находок - от Зауралья до Македонии - сам не поедешь, не зарисуешь, не обмеришь. Поэтому, как и другие авторы, зачастую мы были вынуждены пользоваться вторичными источниками. А это, как уже отмечалось, крайне опасное дело. Людям свойственно ошибаться, то ли при измерении, то ли при оформлении рукописи и ее издании. Как показал анализ, однажды допущенная ошибка затем тиражируется из одного издания в другое. Приводимые во многих работах метрические данные зачастую неполные или противоречивые, в особенности при сопоставлении текстуальных данных с указанными на иллюстрациях масштабами. В.Н. Даниленко, к примеру, вообще обходился без указаний размеров или масштабов в иллюстрациях.

Поэтому, для уточнения этих моментов в случаях, когда находка осталась недоступной для личной зарисовки и измерения, автору пришлось пройти длинный путь по всей цепочке - от первой публикации и сверке ее данных со всеми последующими публикациями, постоянно выверяя и сопоставляя разные тексты между собой и параллельно с указанными на иллюстрациях масштабами до окончательного, более или менее

Табл.З. Материал изготовления и размерные данные навсрший. (* - реконструированные размеры, размер + ? - условные данные)

уверенного, выяснения необходимых данных. А как показал анализ, основными и вполне достаточными для реализации интересующих нас задач оказались следующие параметры: максимальная длина находки, длина лицевой- передней, про- лощенной части, высота носовой и задней (условно- «головной» индекс) частей, максимальная толщина. Схема снятия размерных данных схематических и реалистичных наверший представлена графически на Рисунке 17.

Следует обратить внимание, что определение размерных данных в равной степени осуществлено и для обломанных, фрагментированных изделий. К нашему удовлетворению, форма разломанных изделий, преимущественно схематических, достаточно проста, и их размеры достаточно легко поддаются реконструкции через приведение к пропорциональному соответствию. Конечно, в каждом случае возможны неточности. Но, учитывая небольшие размеры изделий, эти

Рис. 17. Схема снятия размерных данных с разновариантных каменных наверший.

А - максимальная длина; В - длина лицевой части; С - высота носовой части, О - «головной» показатель, Е-максимальная толщина.

отклонения в размерах не могут существенно повлиять на последующую их статистическую обработку. Тем более что обломанных изделий относительно мало.

Результаты по уточнению размерных данных сведены в Таблице 3. В случаях, когда размеры даны по реконструкциям, они отмечены специальным знаком, потому что об этом постоянно следует помнить. Сложным оказался случай с находкой с поселения у Березовской ГЭС, для которой нет никакой опорной информации. Размеры этого навершия просто условны, и поэтому этот случай обозначен дополнительным знаком. Полностью отсутствует у автора информация по находкам из Майкопа, Ясеневой Поляны и Аркаима. Обращает на себя внимание, что в таблицу включены данные о находках своеобразных наверший из Новоданиловки, Игрень и Кодачека. Мы уже отмечали, что из-за аморфности - нети- пичности форм, эти изделия вполне могут быть исключены из рассматриваемой серии. Но имен

но для окончательного вердикта и приводятся их метрические данные.

Таковы основные моменты, связанные с внешней критикой источников, процедуры, ориентированной на уточнение, по крайней мере, основных исходных данных, необходимых и обязательных для последующего продвижения исследования. Впрочем, к некоторым из них мы еще будем возвращаться, так как любое продвижение, на любом уровне, в случае недоразумений и противоречий, предполагает постоянную «обратную» связь и возврат к исходным данным, исходной информации. Правда, в нашем случае таких «возвратов» бузет относительно немного, ибо они, эти «возвраты», в основном предшествовали моменту написания текста, и многие из обнаруженных противоречий уже откорректированы в исходной базе. Таков путь исследования, таково правило, при условии, что вы действительно желаете разобраться всерьез в той или иной проблеме, а не просто реализовать очередную статью.

Примечания

Поскольку литературные источники по каждому из скипетров расшифрованы в историографической части, здесь и далее мы будем давать сноски на литературу лишь в крайне необходимых случаях.

Автор держал их в руках. Оговорка здесь нужна, поскольку при публикации 1-го хвалынского экземпляра, из-за экономного описания и выражения «изготовлен на гальке» (Агапов и др., 1990,44), до личного озна- ко.мления у меня, как и у иных коллег, имелись сомнения по поводу его трактовки как навершия-скипетра- Навершие, вне сомнения, изготовлено преднамеренно из твердой мелкоструктурной породы с отчетливыми следами «точечной» обработки поверхности, местами со следами пролощения (хранится в ГИМР).

’ Из-за этих «псевдо» - «примитивного» в первой публикации навершие было показано на иллюстрации в перевернутом виде (Малов 1987, 189, рис.).

Даже Б. Говедарица, продемонстрировавший самый «оригинальный» подход в идентификации образов, изображенных в реалистических навершиях, был вынужден признать, что, конечно же, - это изображение лошалл (sic!).

В работе Д.Я. Телегина (2000 6,21. Рис.3,18,20) это навершие, фигурировавшее в разные годы под разными названиями, по ошибке представлено как’две разные находки (внешняя критика источника?).

Навершие было, найдено где-то на пограничье Куйбышевской и Саратовской областей. При картогра-

фировании многие авторы обозначают его нахождение в г. Куйбышев (ныне Самара), месте его хранения (Ист. музей). Территориальная разница не столь велика по восточноевропейским масштабам (около 150200 км), но при правильном нанесении на карту местонахождение образует, с некоторыми другими находками, достаточно компактную группу, что чрезвычайно важно на интерпретационном уровне.

Раскопки В.П. Цыбескова, поселение периода Триполье В1 ус. Завалье Гайворонского р-на Кировоградской обл. (Украина). Точных данных об условиях нахождения скипетра нет - как будто бы найден среди инвентаря одного из жилищ. Место хранения навер- шия не известно. А известно оно по весьма условному миниатюрному рисунку в работе В.П. Цыбескова (1971, 192. Рис.5), и более крупному, нотакже весьма нечеткому, в работах В.Н. Даниленко. Согласно последнему автору, навершие было повреждено в древности - отбит конический выступ-цапфа на боковой верхней поверхности основания. Передняя «овальная часть непропорционально короткая…, была в древности надбита, а затем отремонтирована», «целостность

композиции нарушена». На фасках имелись каннелированные желобки, по периферии овала и по середине. Отсутствуют точные данные о размерах (Даниленко, Шмапйй 1972, 8 и след. Рис. 2, 4; Даниленко 1974, 95,96. Рис. 64,4). Следуя описанию и рисункам, в композиционном отношении это навершие должно быть схожим с экземпляром из Жора де Сус и костантинов- ским, а его переднюю часть при реконструкции следует «удлинить», по крайней мере, соответственно на 1-2 и4-5 см.

Учитывая важность, а вместе с тем редкость или недоступность для многих читателей этого редкого издания, привожу полную цитату по оригиналу: «оп а trouvé à Herman (-Ariu^d^Kasberg - В.Д.), près de Bra^ov…, une tête d’animal en diorite noire à points blancs, le noir ayant de reflets verts, comme la roche, de la figurine de Fedeleçeni. Elle a été truvée parmi des tessons de céramique peinte, des pintaderas et des figurines en agrile du type Ariu^d-Cucuteni A». В этой же работе приводится детализированный рисунок на- вершия с указанием точных размеров, который мы и заимствовали в своей работе (Рис. 2).

Проблема классификации «и» типологии

Думаю, нет необходимости особо аргументировать простую общеизвестную истину, даже если на практике зачастую она не соблюдается - пример тому наши навершия. Исходным моментом анализа и осмысления любой категории археологических источников является проблема классификации и/или типологии.

Сугубо предварительно отмечу, что под классификацией и/или типологией, в самом обобщен- иом плайе, л понимаю процедуру по выявлению внутренних, объективных или имманентно присущих данной конкретной совокупности материалов связей, свойств и отношений. Задача эта архи- важная по двум принципиальным обстоятельствам. Во-первых (и главное) — определение внутренних связей и отношений означает не что иное, как выявление типолого-хронологической направленности или внутренней эволюции рассматриваемой категории материалов со всеми возможными, свойственными ей компонентами. А корректное решение этой задачи, в свою очередь, по сути своей есть ключ к распознанию, с одной стороны, генезиса, а с другой - пространственно-

временных параметров данного конкретного феномена в изначально свойственном ему исходном культурном или культурно-археологическом контексте. Обе эти задачи сугубо археологические и, соответственно, решаются они сугубо археологическими методами.

Второе принципиальное обстоятельство состоит в том, что от корректно выполненных первых из названных задач целиком и полностью зависят возможности раскрытия любых предполагаемых культурно-социальных или исторических аспектов, связанных с функционированием данного феномена. Но, в отличие от первых двух, объективное освещение всех этих аспектов выходит за рамки чисто археологического анализа и в большей или меньшей степени предполагает привлечение данных и других наук: культурологии, социологии, этнологии, истории и пр.

Отмеченные выше обстоятельства, в их строго последовательном рассмотрении, как и естественно, в равной степени касаются и интересующих нас в данном случае каменных наверший 1. Итак - проблема классификации-типологии.

Из опыта классификации-типологии

Вплоть до 80-х годов из-за малочисленности находок большинство специалистов, обращавшихся к рассматриваемым каменным навершиям, обходились простым их разделением на две основные, визуально очевидные каждому, группы или разновидности, получившие у разных авторов разные наименования. В одном случае речь идет о схематических (или абстрактных), а в другом - о реалистических (натуралистических или зооморфных) навершиях. Первые попытки более дробного расчленения каждой из этих разновидностей были предприняты М. Брудиу (Brudiu 1975; Brudiu, Coman 1979) и Д.Я. Телегиным (Telegin 1987). Однако, несмотря на рациональные наблюдения этих авторов, обстоятельные предложения по классификации наверший приходятся на 90-е годы, и связаны они, вне сомнения, с резко возросшей к этому периоду источниковедческой базой.

И действительно, только за пять-семь лет указанного десятилетия разными авторами были предложены три самостоятельные классификационные схемы. Все они касаются, главным образом, членения схематических наверший. Это схемы немецких (Govedarica, Kaiser 1996, 68 и след.), румынских (Burtänescu, Turcanu 1997,79 и след.) авторов, а также схема, предложенная Д.Я. Телегиным (2000 б. 21. Рис. 3). Две основные из этих схем для наглядности представлены в единой иллюстрации на Рисунке 18.

Обращает на себя внимание тот факт, что, безотносительно от принятых авторами наименований и обозначений, обе эти схемы в основе своей полностью совпадают, и с некоторыми поправками их вполне можно свести к трехчленной классификации. Первое звено или раздел (Рис. 18, левое поле) включает вариант А по Б. Говедарипе и Е. Кайзер (тип Ш по Ф. Бургэнеску

и И. Цуркану) или абстрактный тип - по ДЛ. Телегину (Рис. 18, правое поле). Третье звено у всех авторов сводится к так называемым навершиям архаринского типа (Рис. 18, левое поле - О; правое поле В1), а второе - промежуточное - звено вбирает в себя, условно говоря, каннелированные скипетры: вариант В и С (Рис. 18 левое поле) по Б. Говедарица, Е. Кайзер, (тип II - по Ф. Буртэ- неску, И. Цуркану) или схематические навершия без капцуга (Рис. 18, правое поле - В 2) - по Д.Я. Телегину

Читатель, вглядитесь в рисунок. Вы согласны? Классификационная схема одна и та же. Она включает те же звенья - элементы, которые, к тому же, расположены в одной и той же последовательности (то, что в схеме Буртэнеску-Цурка- ну составляющие ее типы обозначены в обратной числовой последовательности, не имеет значения, так как их хронологическая трактовка та же, что и у остальных авторов).

Итак, уточним, что с методической точки зрения все схемы построены на базе визуального восприятия морфологической вариабельности признаков. Все схемы включают те же или почти те же варианты/типы, которые воспринима-

ются в одной и той же последовательности. Три схемы, пять авторов и полное совпадение. Уже одно это обстоятельство должно было бы навести на мысль, что все эти схемы вполне объективны или, по крайней мере,-объективистичны. Парадокс, однако, в том, что при практически полном совпадении классификационных схем выводы авторов по интерпретации наверший совершенно противоположны.

Б. Говедарица и Е. Кайзер (Govedarica, Kaiser 1996,76, 78), а вслед за ними и румынские коллеги (Burtänescu, Turcanu 1997, 81, 82) связывают происхождение схематичных наверший с культурой Кукутень-Триполье, а Д.Я. Телегин (2000 б, 23) - с хвалынской культурой.

Так как же так? Классификационная схема одна и та же, и, опережая события, берусь утверждать - в основе верная, а выводы при этом диаметрально противоположные. В первом случае - запад, во втором - восток. А с точки зрения автора - все просто. Называя свои классификационные упражнения «типологиями», авторы в случае схематических наверший действительно вышли на их типологию, но при этом продемонстрировали полное непонимание того, что же это такое -

«типология». Поэтому и выводы радикально противоположные, но в одном случае - правильные, а в другом - исключающиеся из самой предложенной классификации и/или типологии.

Но сказанного мало. Отдавая предпочтение западному ареалу в генезисе схематических на- верший, и немецкие (Govedarjca, Kaiser 1996,78, 84), и, вслед за ними, румынские (Burtänescu,

Цигсапи 1997, 81, 82) авторы тут же допускают возможность их одновременного параллельного возникновения и на востоке. И это-мнение, следует отметить, свойственно и многим другим авторам. Как это понять? Неуверенность в основном определении? Возможно. А для меня это очередная демонстрация некорректного понимания понятия «тип». И не более.

П.3.2. И снова о процедуре, или Абстракции об абстрактах

Приступая к изложению напрашивающихся разъяснений, должен сначала оговориться. Я не причисляю себя к когорте теоретиков и до последних лет с трудом воспринимаю многие из разделов работ, скажем, Д. Кларка или Л.С. Клейна. Но, может быть, именно благодаря Л.С. Клейну, его лекциям в пору студенческих лет и его работам, я, как и многие другие коллеги, всю свою жизнь занимался выделением типов, типологией или, в более свойственной мне терминологии, систематикой. И поскольку многие из предложенных мной разработок, судя по цитированию, живут’ вот уже десятилетия, хотелось бы разобраться в одном простом - непростом вопросе: почему при, казалось бы, относительно однозначном понимании содержания понятия «тип» в повседневной практике, в процессеклас- сификации/типологизации, а соответственно, и интерпретации тех или иных конкретных категорий материалов, многие из молодых и немолодых специалистов зачастую попадают в своеобразный тупик, выражающийся, чаще всего, то ли в недозавершенности корректно начатой процедуры, то ли в формулировке, неадекватной соответствующим правильным в основе классификационным схемам - выводам, как это, в частности, наблюдается в вышеприведенном случае. А такие случаи - сплошь и рядом.

Существует множество определений понятия «тип». Достаточно сказать, что только в терминологическом словаре-справочнике, изданном в 1990 году под редакцией В.С. Бочкарева, таких определений, отражающих мнения порядка полусотни специалистов, насчитывается 28 (Классификация.., 1990,40-42). Приобщим к этому вышедший годом позже обстоятельный «талмуд» Л.С. Клейна (1991) «Археологическая типология», целиком посвяшенный всем возможным и предполагаемым (по выражению самого автора - «заготовки впрок» - на перспективу) аспектам осмысления понятия «тип» и составляющим его производным.

Отражая разные эпохи-периоды становления самой археологии как науки, разные теоретические уровни самих специалистов или разные исходные (в смысле специфичности того или иного раздела археологии) плоскости взглядов авторов,

большинство существующих определений отличаются по предложенным формул и ров кам-дефинициям.

Сравним, к примеру, одно из первых определений понятия «тип», предложенных О. Монтели- усом: «Такие произведения человеческого труда, которые по всем существенным признакам схожи и имеют общее происхождение» с одним из наиболее распространенных определений советского времени: «Устойчивое сочетание признаков, отличное от других устойчивых сочетаний признаков» или, скажем, определениями авторов, подверженных уже влияниям системного подхода-И.С. Каменецкого: «Варьирующая или развивающаяся во времени система, характеризующаяся устойчивым сочетанием признаков у входящих в нее предметов или объектов, обособленность которой от других аналогичных систем осознавалась производителями и потребителями этих предметов или объектов», или ЕС. Лебедева - «Система признаков, обладающая свойствами целостности, структурности, иерархической организацией, принципиальной относительностью и состоящая из признаков четырех уровней: функциональных, конструктивных (декоративных, семантичных)»2. Для полноты разнообразия приведем еще два определения, предложенных В.В. Тэйлором («Абстрактный» — «наименьший общий знаменатель», «среднее», мод или смысл эмпирически схожих и ассоциирующихся артефактов») (Там же, № 20) и Л.С. Клейном, в том же издании (Там же, № 22) или в его новой редакции: «Тип - один из видов абстрактов: результат идеализации (абстрагирования, суммирования и усреднения) целых артефактов (вещей или сооружений) предположительно одного назначения, объединяемых по их сходствам между собой и отличиям от других артефактов того же или иного назначения. По структуре это образ, сформированный на основе совокупности объектов, не выходящих за пределы категории» (Клейн 1991, 379).

Все приведенные выше формулировки, как и естественно, разные, своеобразные и по ключевым словам-определителям, и по вкладываемым в них конкретным значениям, а содержание -? Содержание - в смысле сути отраженных в этих

определениях реальных явлений - разумеется, схожее. Схожее, поскольку все эти авторы или называют, или подразумевают одни и те же качества и отношения, объективно существующие в материальных вещах, объектах и, позволю себе добавить 3, нематериальных их выражениях - контекстуальных связях/отношениях. Но именно здесь и заканчивается вся «наша» схожесть. И на это отчетливо указывает невольно напросившееся противопоставление: называть-то можно лишь реально воспринимаемое- через все возможные рецепторы, а подразумевают только через мысленный образ, через абстракцию, по ассоциации.

Все дело в том, что для теоретика все наши горшки, топоры, наконечники и пр. воспринимаются как бы в пвчх ипостасях: и как нечто реальное, материальное, осязаемое, и как нечто идеальное, образное, абстрактное. Поэтому всякий, кто однажды разобрался, скажем, с «рядом универсалий» и «рядом категорий» В.С. Бочкарева (1975) или разъяснениями Л.С. Клейна (1991, 67 и след.), в своих работах будет стараться хоть как-то разграничивать использование таких альтернативных по значению слов/терминов, как «артефакт» - «тип», «свойство» - «признаю>, хотя, по правде, удается это с трудом.

А вот для археолога-практика вся эта двойственность и терминологические разграничения теоретиков - не более чем эквилибристика, жонглирование, иначе - циркачество. Для него горшок или топор и есть горшок или топор. Взятые в некоей совокупности, их можно назвать и группой, и типом, и вариантом, не считаясь ни с объемом их содержания, ни с иерархичностью и многими иными обстоятельствами. Разницы для такого археолога нет. Выделенная из общей массы сосудов, данная совокупность горшков и есть - совокупность горшков. И такому специалисту невдомек, что сама эта процедура сортировки материалов, называемая обычно классификацией и/ или типологизацией, на деле и есть абстрагирование: приведение и приобщение каждого и всех элементов данной совокупности к единому образу, единому усредненному значению, единому родовому понятию, независимо от изначально принятого основания, под которым, однако, всегда подразумевается нечто культурно значимое. Невдомек, потому что безотносительно от того, сознает или не сознает этот автор отмеченного обстоятельства, вся его дальнейшая работа со своими выделенными группами/типами/вариантами будет осуществляться по подобию, по образу, по соответствию. И каждая новая опубликованная и найденная в процессе раскопок находка будет приобщаться этим же автором к своей выделенной совокупности на базе единожды определенных усредненных идеальных значений.

Однако ситуации в археологии бывают разные. Одно дело, когда речь идет о группе/типе/

варианте, представленных своеобразными немногочисленными, или пусть многочисленными, но достаточно стандартизированными вещами, объектами. И иное дело, когда объекты той или иной конкретной категории демонстрируют чрезвычайную вариабельность, и границы типа (в полном понимании этого понятия) и составляющих его компонентов сильно размыты, те. не улавливаются визуально.

В первом случае, из-за своеобразия и однообразия (стандартизированности), тип/вариант легко воспринимается визуально. Он очевиден, его «целостность» (термин-абстракт) легко вообразима. Такой тип легко идентифицируется как теоретически, так и практически. Он очевиден. Его состоятельность легко проверить, скажем, чепез коооеляпию его основных метрических показателей. На корреляционном поле все эти относительно стандартизированные вещи, объекты, изделия будут проявлять себя как компактные, неразрывные множества. А дальше - дальше, казалось бы, все тоже просто. Но, увы, не всегда и не во всем.

Просто потому, что всякий объективно существующий тип - это некий культурный уникум, и его возникновение, независимо от причин и обстоятельств, строго детерминировано определенной культурной средой. Составляющие данного типа могут разойтись по разным культурам, разным территориям. Но его возникновение возможно лишь в рамках одной-единственной культуры или ее составляющих (локально-хронологический вариант и пр.). Это обстоятельство осознанно или неосознанно как бы подразумевается каждым исследователем. Поэтому, выделив свой тип, каждый исследователь тут же постарается определить через его культурный контекст (его встречаемость в закрытых или открытых комплексах совместно с уже культурно детерминированными типами) его - типа - культурную принадлежность, то есть культурную среду возникновения, производства и бытования. Зачастую эта процедура не представляет особой сложности. Всякий тип, его составляющие, как правило, или чаще всего, приходятся на комплексы одной определенной культуры. К тому же это легко проверяется картографированием, так как при взаимном наложении на карты ареалы распространения ве- щей/предметов/изделий данного типа, по численности местонахождений и/или по абсолютной численности самих объектов, наверняка совпадут с ареалом одной определенной, конкретной культуры. А все, что выходит за пределы ареала последней, будет интерпретироваться как результат культурного обмена-торговли или иными обстоятельствами.

Мы описали самую простую, как бы стандартную ситуацию. Эта ситуация, между прочим, предполагает, что самые общие в иерархическом ряду категории, т.е. культура - данная,

конкретная - относительно хорошо известна и по содержанию - по своему сущностному проявлению, и по ее хронологическим и пространственным границам. А наши штудии потипологизации/ классификации тех или иных ее категорий материалов направлены на раскрытие каких-то новых, ранее неизвестных для этой культуры частных качеств и свойств. Да, в этом случае определение культурной принадлежности типа и его интерпретация относительно проста.

Но предположим другую ситуацию. Общее родовое понятие, т.е. культура, культурная общность, не осознана или не осознается данным конкретным исследователем. Класси фицируя-типо- логизируя некие материалы, он выделяет тип, много типов. Они, эти типы, просты, т.е. легко воспринимаются визуально. Но, в отличие от ранее рассмотренной ситуации, все эти вполне объективные типы, при этом демонстрируют чрезвычайный территориальный разброс - от Урала и Волги до Кавказа и Карпато-Подунавья. Более того, это не просто разные территории, но и разные культурные контексты - это и хвалын- ская, и «майкопская», и гумельницкая, и кукутень- трипольская культуры, да еще разные там степные культурные группы/типы: Касимча, Суворове, Новоданиловка, Бережневка и пр.

Как поступить в этой ситуации, как определить культурную принадлежность этого конкретного типа/типов предметов, если, с одной стороны, общее родовое понятие - культура, культурная общность - не осознана или не осознается данным специалистом? Значит - и соотнести не с чем. А, с другой стороны, все элементы этих типов в большем или меньшем числе есть и там, и там, есть и в той культуре, есть и в другой культуре? Какой вывод? Самый простой и, казалось бы, вполне очевидный (для очевидности приводится карта). Вывод таков - они бытовали и там, и там.

Хорошо, согласимся: они, скажем, могли бытовать и в той, и в другой культуре. Но где они зародились, где они возникли, чтобы потом распространиться и бытовать и в одной, и в другой культуре? И в силу каких обстоятельств? Ведь мы как будто бы условились, а если нет, автор настаивает: всякая культура и, соответственно, всякий культурный тип - это уникумы.

Культурный тип может возникнуть лишь в определенной, единственной в своем роде, конкретной культурной среде. А его распространение за пределами этой среды, то ли в исходной форме, то ли в различных модификациях- процесс вторичный и в каждом конкретном случае требует особых объяснений. Особых, поскольку одно дело распространение оружия или денежных знаков - монет, иное - украшений, одно дело - орудия труда и любые иные утилиты (изделия практического использования), другое - распространение предметов культа и/или социальных символов, каковыми считаются зооморфные навершия.

Однако для наших коллег -что для Ю.Я. Рас- самакина, А.Д. Резепкина, что для И.В. Манзуры, попытавшегося проанализировать, по моей же рекомендации, целый ряд таких «простых» и «очевидных» типов эпохи энеолита (Манзура, 2000), эта, казалось бы, простая мудрость еще не осознана. А разве сам факт, что эти, рассмотренные в указанной работе, и многие другие «простые» и «очевидные» типы, при частой взаимовстречае- мости в одних и тех же комплексах, демонстрируют одну и ту же ситуацию, один и тот же территориальный разброс и по протяженности, и по зонам - сам по себе этот факт не говорит об определенной нестандартной закономерности? Если тип - устойчивое сочетание признаков, то почему же устойчивое поведение достаточно обширного набора типов не свидетельствует об особом типе культурной ситуации?

К сожалению, ни упомянутые, ни многие другие «молодые» археологи не восприняли еще и другую простую истину. Археологическое пространство, т.е. территория распространения культуры, типа, в отличие от времени, может быть и компактным - непрерывным, но в равной степени может быть и прерывным - разорванным. Это обстоятельство особенно отчетливо проявляет себя в случаях миграции народов/культур (Клейн 1999) или, скажем, в случаях военных экспансий носителей тех или иных «простых».и «очевидных» культурных типов (к примеру - киммерийское, скифское оружие).

Картографированием местонахождений предметов того или иного типа можно не только проиллюстрировать, но и верифицировать объективность выделенного типа. Но одно простое картографирование не всегда может служить основанием для выделения типа. Тем более для определения его исходного звена. Ибо, еще раз подчеркиваю, пространство вторично по отношению к типу. Тип - это суть.

Последний может возникнуть, сформироваться в одном конкретном месте - локусе, откуда он затем может широко распространиться на разные территории, в разные культуры. Но никак не наоборот. Процесс этот центробежный и может разворачиваться в одном или одновременно в разных направлениях.

Этого, однако, нельзя сказать о времени, так как развитие типа - это и есть некая его протяженность во времени. Время всегда непрерывно, однолинейной всегда кратно-но кратно лишь по отношению к типу в целом, взятому в сопоставлении с любым иным или иными типами. Впрочем, автор увлекся. Речь шла о простых вещах, простых ситуациях, которые, однако, для многих остаются далеко не простыми.

Представим себе сейчас ситуацию, когда та или иная категория материалов или объектов отличается и многочисленностью (не обязательно, впрочем, - случай с нашими навершиями) и,

главное, разнообразием вариантов. Границы объективно существующего типа (в полном значении этого понятия), как и границы входящих в состав этого типа компонентов, в таком случае в большей части размыты и зрительно воспринимаются с трудом. А вот связи и отношения между компонентами практически полностью скрыты от глаз и на практике обычно воспринимаются сугубо интуитивно. Вот тут-то, собственно, и начинается весь разнобой в трактовках.

Не осознавая этого обстоятельства, не вооружившись надлежащим инструментарием (методами анализа), археолог-практик в таких случаях раскладывает свои вещи/объекты на ряд более или менее очевидных или видимых лишь ему одному разновидностей/типов/подтипов/ва- риантов. А разложив, скомпоновав их в единую таблицу в той или иной последовательности по вертикали или/и горизонтали, начинает тут же рассуждать об их датировке, культурном происхождении и возможных причинах их вариабельности или распространении. И такой археолог- практикант не понимает, что прежде чем перейти к мудрым рассуждениям и интерпретациям/ трактовкам, ему сначала следует разобраться с этими внутренними связями и отношениями, объективно существующими в самих этих типах/ вариантах и пр. Но он этого не понимает, ибо для этого надо абстрагироваться от этих конкретных, видимых, предметов или их иллюстраций.

А абстракция проста. Вариабельность типа и его составляющих означает не более чем большую или меньшую протяженность во времени. А время имеет, повторюсь, однолинейную направленность, оно необратимо. И соответственно, эта временная направленность заложена в самих материальных объектах, их совокупностях, в вариабельности объектов данного типа - его вариантах. После определения этой временной направленности при корректной группировке (классификации/типологизации) самих объектов на подтипы, варианты и подварианты, последние лег

ко выстраиваются в единый эволюционный, генетический (называйте как хотите) типологический ряд. Потому что именно типологический ряд определяет естественные границы сложного культурного типа. И именно поэтому же грамотно выстроенный типологический ряд можно уподобить некоей системе, характеризующейся целостностью, структурностью, иерархичностью всех составляющих данный тип компонентов - от первого исходного звена до всех возможных последующих их временных или пространственных модификаций.

Итак, резюмируем. Всякая классификация/ типологизация-это абстрагирование. Всякая абстракция - это перевод конкретного реального материала в плоскость формальной логики, где действуют свои законы, свои жесткие правила игры, где правильно сформулированный вопрос-посылка с неизбежностью, с необходимостью предполагает определенный, а не иной ответ. В этом, собственно, и заключается гносеологическое, то бишь познавательное значение всякой теории, всякого абстрагирования. Но именно этот принципиальный момент никак не возьмут в толк те археологи-практики, которые пренебрегают всей этой теорией, предпочитают не столько логически выводить свои заключения, сколько рассказывая - «интерпретировать». Вот и получается, что зачастую, казалось, грамотно начатая классификация/типологизациятак и остается недозавершенной, зато выводы по их интерпретации могут случайно совпасть, а могут оказаться диаметрально противоположными. И тут все и начинается: кто кого перетянет, кто чаще напишет, кто громче крикнет. А сама поднятая проблема так и останется на уровне прежнего - остро дискуссионной.

К сожалению, временами создается впечатление, что логика как таковая в археологии не очень-то прививается. Впрочем, по нашей специальности даже в лучших университетах - ее, эту логику, и не преподавали, и не преподают…

И еще - о классификации и/или типологии

Существует веер определений, что такое классификация и что такое типология. Однако, как справедливо заметил в своей работе Л.С. Клейн: «В археологических (и не только - В.Д.) словарях и указателях обычно к вокабуле “типология” добавляют: “см. классификация”, и наоборот: к слову “классификация” - “см. типология”» (Клейн 1991, 3). Так что пусть каждый автор сам разбирается, в чем сходство, а в чем различие. Для меня, я уже отмечал, более привычным было бы назвать подразумевающуюся процедуру - систематизационной. А все потому, что и в первых двух обозначениях, и в последнем, попросту говоря, имеются в виду опреде

ленные действия по раскрытию и упорядочению имманентно присущих данной однофункциональной категории материалов их внутренних связей и отношений как с точки зрения образованных ими разноуровневых компонентов, так и с точки зрения направленности развития или эволюции всех этих компонентов от первого, исходного, до последнего(их), финального(ых). Ибо начальное звено/компонент знаменует начало типа или функциональной категории, а финальные звенья/ компоненты - конец типа. Так что не будем комплексовать по поводу использования этих терминов. Как говорят, «о терминах Не спорят, о терминах уславливаются» (Хазанов 2000, 83).

Главное, чтобы мы договорились о сути вкладываемого в них содержания.

Независимо от используемого термина, классификация или типологизация интересующих нас каменных наверший, как и любой иной категории, может быть осуществлена разными методами. Как уже отмечалось, все зависит от опыта и вооруженности необходимым инструментарием (надлежащими методами).

Как бы то ни было, первичным и исходным является метод, основанный на непосредственном визуальном восприятии материалов. Или, иными словами, метод простого визуального определения сходства и различия, свойственных для данных материалов морфологических, стилистических, конструктивных и иных особеннос- тей/признаков, определив которые, все объекты данной категории можно разложить на ряд типологически значимых разновидностей, групп или подгрупп с одновременным или последующим уточнением существующих между ними связей и отношений.

Первичность этой, традиционной, методики носит объективный характер. Объясняется это тем, что любая сколько-нибудь новая или уже известная своеобразная категория археологических объектов сначала воспринимается исследователем визуально и вплоть до накопления достаточной, со статистической точки зрения, выборки, она — эта категория — будет оцениваться, анализироваться на уровне непосредственного - визуального восприятия, ибо применение формально-статистических методов, из-за недостаточности выборки, крайне усложнено, малоэффективно или малоубедительно для читателя 4.

Так что применение метода, основанного на визуальном восприятии объектов, по крайней мере, на начальных этапах анализа какой-то категории материалов, просто неизбежно. Более того, он вполне рационален и может привести к вполне объективным результатам, объективным классификациям. Главным же недостатком этого метода является субъективизм: субъективизм в оценке качественных границ тех или иных осо-

107

бенностей (признаков) материалов, субъективизм в восприятии выделяемых группировок, в определении их соотношения между собой, их интерпретации и пр. Субъективизм, поскольку каждый видит по-своему, каждый понимает и воспринимает по-своему. Поэтому объективность выработанной этим методом классификации зачастую зависит не только от опыта и знаний специалиста, но и от его интуиции. Интуиция, однако же, тоже свойство индивидуальное. И хотя во многих случаях эта интуиция - подсознание «выводит» того или иного, а порой и многих разных специалистов на объективное знание, эта объективность не осознается, не воспринимается и долго еще будет оставаться дискуссионной.

Продемонстрируем последнее из отмеченных обстоятельств на примере наших наверший. Известно. что они представлены двумя разновидностями: реалистическими и схематическими. Они принципиальноразные и по морфологическим признакам, и по стилистическому исполнению. И это очевидно каждому. Каждый, все специалисты в своих работах начинают именно с констатации этого обстоятельства - они разные, но при этом (может быть, за редкими исключениями - Д. Берчу), эти разности всегда рассматривались в одном контексте. Вопрос не простой, а принципиальный.

Если эти разновидности составляют одну категорию, один и тот же тип, то это означает, что они представляют одно и то же культурное явление и в функциональном отношении, и в плане отраженного в них животного. Если же они составляют разные категории, разные типы, то их, соответственно, следует рассматривать и интерпретировать как разные культурные явления или в функциональной, или, по крайней мере, в изобразительной части.

Итак, вопрос. Вопрос, который мы выносим в заглавие следующего параграфа, ибо с определенности в этом вопросе, собственно, и должна начинаться сама классификация этих наверший. Вопрос-заглавие следующее:

Реалистические и схематические навершия - категория-тип или категории-типы?

Обратимся вновь к историографии и напомним некоторые из уже изложенных обстоятельств, но под иным углом зрения. Уже отмечалось, что интересующие нас навершия привлекли к себе внимание специалистов сразу же после публикации первых обнаруженных при раскопках реалистических экземпляров из Сэлкуца и Феделешень. Вступив в дискуссию по их поводу, И. Нестор одним из первых включил в круг обсуждаемых находок и схематическое навершие из Вэлень (Уар), определив его в качестве фигурного

изображения без уточнения изображаемого им животного (Nestor 1933,45).

Год спустя, в работе 1934 года, идентифицируя навершия из Сэлкуца и Феделешень как изображения гиппопотамов, В. Думитреску впервые приобщает к анализу и несколько своеобразный, опубликованный ранее (Teutsch 1905), экземпляр из Ариушд (Härman). Описывая и сравнивая эту находку, автор отмечает ее сходство с феделешенским экземпляром по использованному материалу - черный диорит с зеленоватым

оттенком с белыми вкраплениями; его сходную, хорошую отделку в лицевой части - с выпуклыми глазницами, а в нижней части - с выделенными скуловыми выступами. Особо обращается внимание на его сходство с экземплярами из Сэл- куца и Феделешень в оформлении его задней части, предназначенной для крепления навершия в рукоятке. Это тот же удлиненный нарост со сходным коническим выступом на верхней плоскости. Перечисляя все эти сходные элементы, отмечая при этом и его сходный хронологический контекст (Ариушд-Кукутень А), автор, однако, интерпретирует находку как «вне сомнения - изображение головы змеи» (Dumitrescu 1934, 193). И, несмотря на это, в дальнейшем рассматривает ее вкупе с остальными двумя реалистическими находками из Сэлкуца и Феделешень, определенными как изображения гиппопотамов, и рассматривает все предметы как прямые импорты из Египта (Там же, 197, 198, 200). В отличие от египетских статуэток, вслед за И. Нестором, В. Думитреску интерпретирует эти находки как навершия к «командирским» жезлам (Там же, с. 198).

Тот же автор, в той же работе впервые детально описывает и сопоставляет реалистические навершия из Сэлкуца и Феделешень с уже упомянутым схематическим экземпляром из Вэлень/Важа. С самого начала автор отмечает, что «оно выполнено в той же манере и на первый взгляд напоминает фигурное изображение», как это предполагал И. Нестор, но это не так (Dumitrescu 1934, 193, Прим. 3). Далее автор не столько сопоставляет, сколько противопоставляет эту находку остальным. Согласно автору, на- вёршие изготовлено из черного с зеленоватым оттенком камня (вероятнее всего, диорит или гра- нит-с. 194, Прим.)с белыми вкраплениями, но, отмечает автор, эти вкрапления крупнее и реже, чем на камне фигурок из Сэлкуца и Феделешень. Изделие, к тому же, плоское, даются размеры. Далее, разместив фотографию этого навершия в вертикальном положении (с. 193, Fig. 5), автор дает описание нижней (т.е. лицевой) и верхней (те. задней) частей. Первая — закруглена, подовальная, тщательно обработана, на обеих ее плоскостях-фасках имеется валиковый рельеф, оконту- ривающий края. Верхняя (т.е. задняя) часть изделия резко сужается, с отчетливыми следами нарушений от скрепления с рукояткой. На ней имеется хорошо выраженный конусовидный выступ, предназначенный для фиксации предмета в рукоятке. И далее дословно: «Конечно же, установленный в горизонтальном положении, предмет этот может показаться,, на первый взгляд, мордой животного с ухом (или, может, рогом) на голове; но это не более чем кажущееся впечатление, так как это та часть предмета, которая должна скрепляться -в рукоятку»-. Иначе говоря, В. Думитреску отказался видеть в передней части этого предмета сильно стилизованное фигур-

ное изображение, о чем и предупредил в самом начале абзаца. А отсюда вывод: «следовательно, это изделие не может нас более интересовать здесь». Правда, тут же, в примечании, отмечает, что изделие это могло быть использовано как камень-навершие для жезла вождя-предводителя - «commandament» (Dumitrescu 1934, 193, 194, Прим.1).

Столь подробное изложение выполненного в работе В. Думитреску визуального сравнения интересующих нас находок дано лишь с тем, чтобы продемонстрировать, каким образом при. в общем, одних и тех же основаниях, в одном случае навершие из Ариушд было правильно приобщено в группу Сэлкуца-Феделешень, а в другом - Вэлень - наоборот, исключено из этой группы. Более того, - сама эта группа неоправданно была приобщена в круг египетских древностей.

Конечно же, все рассмотренные В. Думитреску находки своеобразны и различны по степени стилизации изображаемого. Но, при этом, как то раскрывает автор: 1 - все они изготовлены из одного и того же сходного материала: диорит черный с зеленоватым оттенком с белыми вкраплениями; 2 - все они (по Думитреску - кроме Вэлень) представляют фигурные изображения головок животных; 3 - все они имеют двучастную «структуру»: переднюю, тщательно обработанную - собственно изображение, и заднюю, грубую, предназначенную для скрепления с рукояткой; 4 — все они, при различиях в лицевой, изобразительной части, имеют абсолютно идентичную заднюю часть - конусовидную с коническим выступом на верхней плоскости; последнее, 5 - все эти изделия представляли собой навершия к жезлам, т.е. были скреплены в какие-то рукоятки и носились в поднятом состоянии.

Итак, пять абсолютно совпадающих свойств/ признаков. При одном-единственном, но визуально главном отличительном - само изображение на лицевой части. Ориентируясь на последнее - своеобразие изображения, В. Думитреску воспринимает ариушдский экземпляр как «бесспорное изображение змеи», но, учитывая сходство по всем остальным пяти основным свойствам/при- знакам, справедливо включает его в группу Сэлкуца-Феделешень. Отказавшись видеть в лицевой части экземпляра из Вэлень сильно стилизованное изображение какого-либо животного и абсолютно не считаясь со всеми остальными сходными, совпадающими признаками, он неоправданно исключает эту находку из группы Сэлкуца-Феделешень. Наконец, следуя кажущемуся сходству изображений наверщий из Сэлкуца и Феделешень с находками из Египта, которые также изготовлены из сходного материала (основание 1), но которые абсолютно не сопоставимы по всем остальным четырем основным параметрам (это цельные статуэтки, а не изображения голов, в их двучастной «структуре»; это

статуэтки, а не навершия, и пр.^В. Думитреску неоправданно трактует румынские находки в качестве египетских импортов.

Но не будем придирчивы, речь все же идет о самых первых - четырех находках. Главное то, что уже на уровне 30-х годов именно благодаря И. Нестору и В. Думитреску эти- четыре весьма своеобразных предмета впервые стали осознаваться как нечто близкое, общее, сопоставимое. А далее последовало накопление новых находок.

В 1939 году, вторично публикуя схематическое навершие из Владикавказа, авторы (Gallus, Horvath, 1939) сопоставляют его с экземпляром из Вэлень/Важа, не затрагивая вопроса о реалистических навершиях. И наоборот. Д. Попеску (Popescu 1940) и позже А.А. Иессен (1952), публикуя новые реалистические экземпляры из соответственно Касимчи и Терекли-Мектеба, хоть и знают о схематических находках из Ариушд и Вэлень (но не из Владикавказа)5, обходят их в дискуссиях. Полностью умалчиваются схематические навершия в серии статей, опубликованных Д. Берчу по вопросу о реалистических, приумножившихся к 60-м годам, навершиях. Это наблюдаете? и на этапе интерпретации этих находок в качестве изображения лошади и их восточного происхождения (Berciu 1954; 1954а), и позже, когда этот автор кардинально меняет свою точку зрения по их интерпретации (Berciu 1961; 1961а; 1962). Совершено очевидно, что для этого исследователя схематические и реалистические навершия воспринимались как совершенно различные, несопоставимые категории.

Вопрос о соотношении схематических и реалистических наверший вновь был поднят опять- таки В: Думитреску в начале 50-х годов. Отказавшись от своей первоначальной интерпретации (изображения гиппопогамов), он одним из первых, после открытия экземпляра из Касимчи, аргументирует сходство реалистичных наверший с образом лошади. Автор по-прежнему категорично возражает против мысли видеть в находках из Вэлень (и Владикавказа) фигурные изображения, трактуя их как вотивные «топоры» (навершия- скипетры). Но вместе с тем, обращая внимание на тщательно пролощенную лицевую часть этих изделий (т.е. как у реалистичных), В. Думитреску на этом основании впервые ставит вопрос о том, что «было бы вовсе не неожиданным, чтобы эти находки оказались одновременными скипетрами в форме головок животных» (т.е. лошади) (Dumitrescu 1954, 544). А поскольку реалистичные скипетры в виде головок лошади рассматривались этим автором как происходящие с востока из степной зоны, то в том же абзаце автор продолжает: «Присутствие одного из этих двух экземпляров в Восточной Трансильвании (Вэлень/Важа - В.Д) могло бы быть также одним из индикаторов каких-то древних связей между этой зоной и Кавказом (находка из Владикавка

за - В.Д.), но эта связь не могла бы возникнуть, кроме как через посредство степных понтийских племен» (там же). -

Все эти моменты снова цитируются и развиваются в специальной работе, опубликованной спустя год. Сохраняется прежняя особая интерпретация навершия из Ариушд (Harman) - голова змеи, и из Вэлень (и негласно - Владикавказа) - вотивные «топоры»-скипетры. Но особо акцентируется сходство ее задней, фиксирующейся в рукоятке части, «точно такой же, как и у фигурок в виде голов лошади». Снова, через приведенную выше цитату, проводится мысль о возможной одновременности схематичных и реалистичных наверший и их зависимости от восточных влияний (Dumitrescu, 1955, 928, 929, 932). И эта, последняя мысль еще больше усиливается автором в одном из последних абзацев своей статьи. Мысль эта как бы скрыта, не очевидна, и поэтому мы вынуждены привести эту цитату целиком. Речь идет о культурной традиции в изготовлении скипетров как таковых, которая первоначально могла бы иметь за основу скипетры, вырезанные из дерева, а позже смоделированные в- камне. «А если говорить о едином центре их производства6, то таковой мог находиться лишь в зоне обитания степных понтийских племен, где, между прочим, лошадь была главным (предпочтительным) животным и тем самым _могла послужить в качестве модели для изготовления скипетров, которые предназначались для вождей - предводителей этих верховых племен. Эта мысль подкрепляется и каменным лощеным скипетром в форме топора, открытым в Восточной Трансильвании, столь схожим с тем (Владикавказ - В.Д.’), что найден к северу от Кавказа». Читатель, согласитесь, мысль скрытая и нечеткая. Цитата начинается с «образа лошади», свойственного, по автору, реалистическим скипетрам, а «образ этот»подкрепляется находками, представляющими «топоры-скипетры» - т.е. схематические навершия.

Итак, уточним нашу собственную мысль. Несмотря на различные толкования, но благодаря именно тем самым - выделенным нами выше основаниям, В. Думитреску первый корректно сформулировал вопрос о возможной одновременности реалистических и схематичных наверший, хотя, напомним, что в отличие от первых, последние были известны только по случайным, не контекстуальным находкам. На том же основании (та самая, задняя, фиксирующаяся в рукоятке часть навершия), с учетом, естественно, территориального параметра, автор впервые сформулировал вывод об их (как и реалистичных) восточном сгепном происхождении. Наконец, последнее, вытекающее из приведенной выше цитаты. Тот же автор негласно, но подспудно, подсознательно определенно предчувствовал некую общую связь схематичных и реалистичных навер-

ший в их исходном образе, исходной традиции, связанной с лошадью.

Следует отметить, что во всех последующих работах В. Думитреску сохранил свои позиции в понимании соотношения схематических и реалистических изображений, сосредоточившись на наиболее актуальных, по тем временам, вопросах их культурной и хронологической интерпретации (Dumitrescu 1957; 1962; 1963 и др.). И только на уровне начала 70-х годов, комментируя одну из работ М. Гимбутас, когда уже многие видные специалисты однозначно воспринимали схематические и реалистические навершия как изображения лошади в разной степени стилизации, В. Думитреску, хотя и не противопоставляет эти две разновидности, но и не признает открыто их единство (Dumitrescu 1972).

Освежив в памяти историографию 60-90-х годов, мне сложно утверждать, кто и когда сколько-нибудь аргументировал единство схематических и реалистических наверший. Такого на первых порах и не было.

Концептуальные разработки Н.Я. Мерперта и М. Гимбутас 50-60-х годов, раскрывающие своеобразие и, в особенности, динамику развития степных культур, как бы органически вбирали в себя «образ лошади», образ всадничества в качестве необходимого элемента механизма освоения степи и широкого территориального взаимодействия с отдаленными древнеземледельческими обществами. Признание в середине 50-х гг. реалистичных наверший в качестве изображения лошади и последующее открытие целой серии схематических наверший в тех же территориальных параметрах, в тех же или близких культурнохронологических контекстах, невольно привело к их адекватной - реалистической интерпретации. Как бы то ни было, но на протяжении 60-х - 1-й половины 70-х годов и в работах Н.Я. Мерперта (1965,15; 1968, 23,59; 1974,60,78, 134идр.),ив работах М. Гимбутас (1966,459 и след.; 1970, 158 и след.; 1973а, 14; 1977,285 и др.) схематические и реалистические навершия рассматриваются как однопорядковые изделия, представляющие образ лошади, причем - взнузданной лошади, в разной степени стилизации.

Вопрос о типологическом и функциональном единстве схематических и реалистических наверший в наиболее полном объеме был рассмотрен и аргументирован в известной работе В.Н. Даниленко (Даниленко, Шмаглш 1972; Даниленко 1974,92 и след.). С методической точки зрения это единство обосновывается автором на тех самых пяти основных сходных параметрах, выделенных нами ранее, к которым В.Н. Даниленко приобщает еще один. Речь идет о свойственных многим реалистичным и схематичным навершиям орнаментальных мотивах, композиционное расположение которых, вне сомнения, может быть интерпретировано лишь как изображение уздечного набора или

намордника взнузданной лошади. Любопытно, что, сконцентрировавшись на образе лошади, В.Н. Даниленко впервые включает в дискуссию и вопрос о навершии в виде головы лошади из Новоорска, обнаруженном в неясных условиях 7 и, отличающемся по способу крепления - отверстие для насадки. Но. определив его также в качестве скипетра, автор отчетливо выделяет его в другой тип в силу отличающей его особенности крепления к рукоятке (Даниленко 1974, 95. Рис. 69,3).

С выходом работ В.Н. Даниленко, мнение которого полностью совпадало со взглядами Н.Я. Мерперта и М. Гимбутас, вопрос о единстве схематических и реалистических наверший временно был снят. Но прошло около 10 лет, и он снова возник в специальной работе А. Додд- Оприцеску и И. Митря.

Как и большинство иных исследователей, авторы этой статьи рассматривают и анализируют схематические и реалистические скипетры совместно. Но при этом, как отмечают авторы, их морфологические особенности и различия в территориальном распространении «отчетливо указывают на то, что они не должны обязательно рассматриваться глобально - совместно как одна и та же единственная категория предметов, одного и того же происхождения, одного и того же времени как это предположили Н.Я. Мерперт, М. Гимбутас, В.Н. Даниленко и Н.Н. Шмаглий». (Dodd-Opritescu, Mitrea 1983, 87).

Спустя три года в специальной статье с коллегой В.Я. Сорокиным мы выступили за «генетическое» единство схематических и реалистических наверший, приведя тому свои собственные аргументы. Там же впервые нами был поставлен вопрос о включении в группу реалистичных изображений лошади и навершия из Кез- берга/Ариушда (Дергачев, Сорокин 1986,58,61).

Но вот прошли очередные 10-15 лет, накопились новые находки. И снова специальная статья, в которой схематические и реалистические навершия снова рассматриваются как разные категории, разные типы, каждый со своим значением, разной интерпретацией по всем основным параметрам: функциональным, изобразительным, семиотическим и пр. (Govedarica, Kaiser 1996). И это мнение тут же поддерживается другими знатоками скипетров (Манзура 2000,252-257; Ре- зепкин 2002). А с другой стороны, работы А.Л. Нечитайло (2000), Д.Я. Телегина (20006) или С.В. Богданова (2000), где эти разновидности рассматриваются сообща, как различающиеся лишь по стилистике передачи единого исходного образа. Так что далеко не все благополучно с этими навершиями. .

Между тем с классификационной точки зрения вопрос этот, повторяю, принципиальный. Принципиальный,‘поскольку именно здесь сокрыто определение внешних границ, те. целостность, а с другой стороны - определение основных воз-

можных внутренних подструктур этой целостности. Иными словами, и опять-таки повторяюсь. С позиции типологического метода признание схематичных и реалистических наверший в качестве единой целостности, единого типа означает, что они едины как культурный феномен: едины по происхождению, по функции, в своей изобразительной части и смысловой нагрузке. Причем не имеет значения, по каким или по скольким из элементов этой целостности определены с достоверностью те или иные перечисленные качества, они как бы автоматически экстраполируются на все остальные элементы. Для ясности приведу пример. Если все эти изделия - и схематические, и реалистические - однотипны, и если абсолютно все специалисты, державшие в руках навершия из Суворово или Касимчи, признают их как изображения лошади, то с точки зрения типологического метода это качество - «изображение лошади» - автоматически должно переноситься на все остальные изделия этого типа, независимо от степени их схематизма. В противном случае эти последние не могут быть включены в данную совокупность, в данный тип.

Разглядывая визуально каменные навершия, первое, что воспринимает каждый из специалистов, - их различия: эти - схематические, абстрактные; другие - реалистичные, хоть и в разной степени стилизации, но их зооморфизм очевиден. Соответственно и интерпретация разная, вплоть до каждого экземпляра в отдельности (Gove- darica, Kaiser 1996 - применительно к зооморфным). Но неосознанно или подсознательно такие специалисты все же понимают, что где-то, что- то в них общее все же есть, чем-то они сродни, поэтому, интерпретируя их по-разному, как разные категории, все же рассматривают и анализируют их вместе, в одном контексте, и последнее уже идет от интуиции.

И все это лишь потому, что, сосредоточившись на одном, кажущемся главным признаке - изобразительной части, многие авторы не осознают, что многие иные, кажущиеся второстепенными, сходные признаки, объединяющие эти разновидности наверший, с культурологической точки зрения не менее значимы, в особенности в археологической типологии. Ибо любой объект, взятый по отношению.к конкретной культурной функции, и вся совокупность объектов данной совокупности предполагает: определенный материал, определенный способ изготовления, определенную архитектонику, определенный способ крепления и пр., т.е. все то, что в конечном счете и определяет формообразующие признаки конкретной функциональной категории.

А по всем этим параметрам схематические и реалистические навершия обнаруживают больше сходства, нежели различий. Эти общие сходные основания/признаки мы уже назвали. Мы их обнаружили на уровне первых четырех находок,

111

известных к середине 30-х годов. Прошло 70 лет, число скипетров выросло от четырех до чуть менее сорока. И что выясняется?

За единичными исключениями («Ростов», Касимча), все и схематические, и реалистические скипетры изготовлены из близко сходных твердых пород - диорит, порфирит и пр.;

все они представляют фигурные изображения головной части животных в разной степени стилизации;

все они имеют двучастную структуру: лицевую, тщательно обработанную - собственно изображение, и заднюю, грубую - предназначенную для скрепления с рукояткой;

все они, при различиях в передней, изобразительной части, имеют абсолютно идентичную заднюю часть: конусовидную с коническим выступом на верхней плоскости;

все они представляют навершия, которые скреплялись в коленчатых рукоятках в горизонтальном положении и носились в приподнятом положении.

Каждый из этих признаков в отдельности может быть обнаружен и во многих других категориях находок, но в совокупности, как устойчивое сочетание, они свойственны только и исключительно лишь рассматриваемым здесь схематическим и реалистическим навершиям. А раз так, то все они вместе должны трактоваться как одна разновидность, одна категория, один тип, подразделяющийся на два относительно самостоятельных подтипа: с одной стороны, реалистичных, а с другой - абстрактных, схематических. Более того, если исходить из оговоренных выше принципов типологического метода, ориентируясь на наиболее отчетливые в изобразительном отношении находки из Суворово, Касимчи и др., объединение этих наверший в единый тип с необходимостью требует признания этого образа и за всеми остальными, составляющими данный тип наверший. Это касается и условно реалистичных находок из Ариушд и Хлопково и, разумеется, всех сильно стилизованных находок подтипа - схематических.

Я понимаю, что многие из молодых специалистов, не разобравшись с основными свойствами, присущими понятию «тип» как таковому, могут не согласиться с подобной системой аргументации, основанной, казалось бы, на абстракциях или на второстепенных признаках. Но возьмем, к примеру, один изтаких вроде бы второстепенных признаков: задняя часть наверший, предназначенная для фиксации предметов в соответствующих рукоятках.

Основная функция8 наших объектов, вне сомнения, заложена в их передней, лицевой, изобразительной части. Задняя же, фиксирующаяся в рукоятке часть этих предметов, имеет как бы второстепенное значение, но именно она обеспечивает выполнение этими предметами их основной, заложенной в них культурной функции,

каковой бы она ни была бы. Т.е., она - второстепенный, но при этом необходимый элемент, который в силу необходимости и своеобразия функции (навершия) предопределяет особую конструктивную или морфологическую особенность предмета в целом. А они - последние - второстепенная, скрепляющаяся в рукоятках часть, между тем, зачастую и выступают в качестве признаков, которые кладутся в основу всякой археологической классификации и которые, как правило, и выступают как наиболее существенные, ибо без них реализация предполагаемой, очевидной или менее очевидной функции просто невозможна.

Чтобы мысль была более ясной, возьмем, к примеру, функцию рубящих и колющих орудий труда - топоры. Функция одна и та же. Что у энео- литических плоских топоров (так называемые топоры-тесла), что у обушных топоров или топоров с глухой втулкой - кельтов. Но именно способ крепления с рукояткой несущих эту одну и ту же функцию орудий определяет своеобразие формы, которая позволяет разделить их на самостоятельные, четко различаемые при археологической классификации категории или на более дробные подкатегории, скажем, в случае кельтов: безуш- ковые, одноушковые или двуушковые. Еще более нагляден пример с серпами. В силу специфики функции, все они внешне выглядят как более или менее изогнутые, дуговидные плоские орудия. Но именно способ крепления к рукоятке, т.е. условно «рукояточная» часть выступает главным морфолого- или типообразующим признаком, позволяющим разграничить категории волго-уральских серпов с откованным крюком от северокавказских - кубанских серпов с откованным стержнем или от серпов Восточного Прикарпатья и Трансильвании с цельнолитым крюком.

Так что, при кажущейся второстепенности, именно способ крепления к рукоятке, то есть своеобразие фиксирующейся в рукоятке части изделия, зачастую и выступает одним из главных мор

фологических признаков археологической классификации. И в случае схематических, и реалистических наверший одного этого морфологического признака вполне достаточно, чтобы объединить эти разновидности в один единый тип с разными подтипами. Тем более, если учесть, что ни в Восточной, ни в Юго-Восточной Европе нет (по крайней мере, автору не известно) ни одного другого предмета с подобной своеобразной системой крепления к рукоятке.

Итак, оставляя возможных оппонентов в размышлении, все вышеизложенное дает автору все основания рассматривать интересующие нас навершия как единую категорию, единый тип, представленный двумя относительно самостоятельными подтипами: содной стороны-схематическими, а с другой - реалистическими изделиями. А тем, кто не согласен с нашей аргументацией и подобной напрашивающейся трактовкой, мы готовы уступить и просто принять эти положения как априорные, исходные, необходимые для дальнейшей более детальной внутренней классификации изделий каждой из разновидностей, каждого из подтипов. Мы согласны уступить лишь потому, что, если наше априорное допущение верно, то в процессе дальнейшей классификации все составляющие эту категорию или тип элементы должны в итоге связаться в единую цепь, в одно структурное целое. В противном случае, мы должны будем признать, что наше допущение оказалось неверным, а все наши абстракции и логика - на радость оппонентам - не более чем пустое многословие. И поскольку мы уже предупреждали читателя, что эту дробную внутреннюю классификацию можно осуществить разными методами, продемонстрируем ее в трех разных возможностях: 1 - на основе визуального восприятия морфологических признаков; 2 - на базе их формализации и статистической обработке и - 3 - на основе корреляции метрических показателей.

Классификация наверший на основе визуального восприятия морфологических признаков

Всякая классификация/типология предполагает выявление, с одной стороны, возможно присущих данной категории-типу относительно самостоятельных групп или подгрупп (подтипов, вариантов), а, с другой стороны — определение существующих между ними связей и ■ отношений.

Соответственно, реализация процедуры вклю- , чает два основных момента.

На основании визуально наблюдаемых сходств и различий свойств объектов (морфологических, конструктивных, стилистических и-пр.) и/или их простых комбинаций выделить возможно существующие, кратные, т.е. относительно

самостоятельные группы или подгруппы объектов, имеющие типологическое значение.

Определение, на том же основании, предполагаемо существующих между этими группами и подгруппами связей и отношений: структурных, эволюционно-генетических и временных, раскрывающих последовательность - временную направленность всех элементов и структуры в целом.

Поскольку у автора есть основания полагать, что все наши навершия представляют один единый тип, а его разновидности - подтипы, в целях соблюдения таксономии и иерархичности, все возможные внутри этих подтипов группировки

Рис. 19. Группировка схематичных наверший по визуально наблюдаемым морфологическим особенностям.

I - Предельно обобщенная форма - хвалынский вариант: 1 - Хвалынск 1,2- Хвалынск 2а.

П - Переходная - условно каннелированные навершия с подвариантами А: 3 -Бырлэлешть, 4-Обыр- шень 1; В: 5 - Константинову 6 - Березовская ГЭС, 7 - Жора де Сус; С: 8 - Вэлень, 9 - «Ростов», 10 - Ружиноаса.

П1 - Предельно усложненные формы-архаринский вариант: 11 - Обыршень2; 12-Хлопково 2; 13- «Куйбышев»; 14-Шляховской; 15- Архара; 16-Могошешть; 17-«Орджоникидзе»; 18-Джангар.

Вертикальная стрелка - направленность морфологичесчкого и временного развития (от простого к сложному).

будем обозначать вариантами, а возможные внутри последних подгруппы -подвариантами.

Для реализации этой процедуры забудем на время все, что мы знаем об условиях нахождения, культурных контекстах, пространственных параметрах этих находок и пр.9 Нас интересуют только сами объекты. Представим себе, что они у нас на столе - в натуре или, по крайней мере, в виде добротных иллюстраций с соответствующими разноплановыми изображениями, сечениями и пр.

Рассмотрим сначала подтип схематичных наверший. Их немного - 21 экземпляр (Табл. 2) |0, и они относительно просты в своей морфологической вариабельности и по орнаментальным элементам.

Сколько бы мы ни разглядывали эти навершия (что в натуре, что в виде добротных иллюстраций), задавшись целью разложить их на сколько-нибудь различающиеся кратные группы, мы, так или иначе, прийдем к тем же трем группам, оговоренным ранее и с некоторыми модификациями представленным в классификационных схемах Б. Говедарица, Е. Кайзер и/или Д.Я. Телегина (сравни: Рис. 18; Рис. 19).

Одну из таких групп-вариантов составят навершия Хвалынск 1 и Хвалынск 2а (Рис. 19,1,1,2). Это наиболее простые, обобщенные изображения, у которых лицевая, передняя, часть сведена до простого подокруглого в сечении стержня с пролощенной поверхностью. Одна лишь задняя, фиксирующаяся в рукоятке часть выдает их сход- ство/родство со всеми остальными экземплярами рассматриваемой группы. Для удобства назовем этот вариант хвалынским.

Иную отчетливую, зрительно воспринимаемую подгруппу-вариант представляют, вне сомнения, все достаточно стандартизированные плоские навершия с подпрямоутольным сечением. Все они бифациальны, с идентичным на обеих плоскостях 11-образным рельефным орнаментом, с поперечной перекладиной в передней «носовой» части. В этот вариант, назовем его - архаринский, попадают находки из Архары, Хлопково, Обыршень 2, Орджоникидзе, Шляховской, «Куйбышева», Джан- гар и Могошешть (Рис. 19, III, 11-18).

Третья группа зрительно не столь однообразна как первые две. В ней можно выделить ряд дробных групп, скажем, наверщия из Обыршень 1 и Бырлэлешть, отличающиеся овальным сечением

передней лицевой части (Рис. 19, II А, 3-4). На- з.овем ее - подвариант Бырлэлешть. Другой относительно самостоятельный подвариант можно усмотреть в экземплярах, отличающихся плоскими, подпрямоугольными в сечении конфигурациями с горизонтально расположенными 11-образными желобками-каннелюрами. В эту подгруппу попадают навершия из Константиновки, Жора де Сус, Ясеневой Поляны и Майкопа и, по всей вероятности, Березовской ГЭС (Рис. 19, II В, 5-7). Условно обозначим эти находки как подвариант, скажем, константиновский. Можно выделить еще ряд подвариантов, имеющих индивидуальные особенности, но они единичны (Вэлень, Ружиноаса 11, «Ростов» (Рис. 19, II С, 8-10). Главное, однако, то, что все перечисленные находки можно свести к одному общему знаменателю, ибо при всех отличиях все они носят на своих фасках одну и ту же «орнаментальную» С-образ- ную фигуру то ли в рельефном валике, то ли в дополнительной огранке фасок («Ростов»).

Итак, мы имеем две очевидных бесспорных и одну относительно условную, но вполне осязаемую группы. Три группы, три варианта. Причем, независимо от позиции, независимо от принятых обозначений, они визуально в равной степени воспринимаются и двумя немцами, и двумя румынами, и одним украинцем, и даже - молдаванином. Так что будем считать эти группы - варианты вполне, вполне объективными (Рис. 19,1 - III).

Следующий момент - это вопрос о связи или взаимосоотношении этих групп-вариантов. Вопрос, который, по сути, включает в себя два аспекта, первый из которых - определение соотношения групп по отношению друг к другу, ибо возможно линейное, а возможно и ветвеобразное расположение. И второй аспект - это определение направленности этой связи, раскрывающей эволюционную или хронологическую последовательность групп как составляющих вместе единый, самостоятельный подтип.

И в схеме Б. Говедарица - Е. Кайзер, и в схеме Д.Я. Телегина (Рис. 18) выделенные ими группы/типы выстроены в одну линию, один ряд, в котором обобщенный хвалынский, а с другой стороны, навершия архаринского облика (с П- образным рельефом с перекладиной) образуют крайне противоположные группы, а все остальные, условно каннелированные, занимают промежуточное положение. У немецких коллег эта группа подразделена на два варианта В и С, а у Д.Я. Телегина они взяты вместе - тип В2 - схематические без капцуга. Сложнее воспринимается детализированный (что ни экземпляр, то тип или вариант) типологический ряд Ф. Буртэнеску и И. Цуркану, но в основе своей он отражает ту же последовательность.

Трудно сказать, чем руководствовались авторы при подобном взаиморасположении выделенных групп и подгрупп, так как никаких разъяс-

нений в текстах по этому поводу нет. Правда, Б. Говедарица как-то оговаривает, что последовательность групп, возможно, отражает их хронологическую и, соответственно, типологическую эволюцию (от обобщенного хвалынского к арха- ринскому), но не более того (Govedarica, Kaiser 1996, 78). А вот Ф. Буртэнеску даже акцентирует: «сложно установить в деталях генетическо- типологическую последовательность всей этой категории в целом» (Burtänescu, Turcanu 1997,80).

Да, действительно сложно, поскольку эта цель указанными авторами и не предусматривалась. Ибо, разместив выделенные группы в отмеченной линейной последовательности, авторы сразу же перескочили к вопросам о культурной принадлежности, датировке и иным интерпретационным моментам, не осознавая, что всякая интерпретация целиком и полностью зависит от выявленной направленности внутренних эволюционно-типологических связей.

Парадокс в том, что у всех этих авторов взаимоотношение групп определено правильно, и оно действительно обнаруживает линейный характер. Также правильно определена и ее эволюционнохронологическая направленность или генетичес- ко-тнпологическая последовательность всех взаимосвязанных групп-вариантов. А раз мы это признаем и считаем это принципиально важным, постараемся привести напрашивающиеся аргументы. Напомню лишь, что мы работаем по- прежнему в рамках визуально наблюдаемого, конкретного.

Чтобы определить направленность развития выделенных групп, достаточно сослаться на общую закономерность направленности всякого развития - от простого, обобщенного, к усложненному, детализированному. И тогда мы обнаружим, что хвалынский вариант как раз и представляет наиболее простую, обобщенную форму, условно-каннелированные- промежуточную форму, а навершия архаринского варианта - наиболее детализированную и усложненную форму. Но, памятуя о мудрых замечаниях наших оппонентов, также ссылающихся на некие общие закономерности (Резепкин 1996,51; Манзура 2000,254), и поскольку мы условились работать в рамках визуально наблюдаемого, обратимся к нашим конкретным материалам.

Постараемся всмотреться в выделенные группы с точки зрения их возможного развития, с точки зрения общефилософского, в частности, скажем - гётевского или шпенглеровского соотношения категорий: «становление и ставшее» (Шпенглер 1998, 87 и след.) или - на худой конец -подзабытоголенинского принципа исторической связи: «смотреть на каждый вопрос сточки зрения того, как известное явление <…> возникло, какие главные этапы <…> это явление проходило, и с точки зрения <…> чем данная вещь стала теперь» (Ленин В.И. ПСС. Т. 39, 67).

Что можно обнаружить в наших материалах (Рис. 19), придерживаясь отмеченных принципов? Хвалынские экземпляры самые простые по форме и без орнамента. Архаринский вариант-наиболее усложненные по форме и по орнаменту, к тому же серийно стандартизированная форма (8 экз.). Иными словами, последний вариант представляется как окончательно сложившаяся форма. Навершия П-ой группы смотрятся именно как промежуточный вариант, они наиболее разнообразны. Но среди этого разнообразия два из них - вариант Бырлэлешть (Рис. 19, II А, 3-4) - по форме и овальному сечению ближе всего к хвалынским (Рис. 19, I. 1-2), хоть и отличаются как бы уже наметившимся U-образным по конфигурации рельефом. А что остальные экземпляры (Рис. 19, ПВ-С)?Они уплощенные или плоские с прямоугольным сечением и имеют четко выраженный U-образный «орнамент», выполненный в сдвоенных каннелированных желобках (Константиновка, Жора де Сус, Ясеневая Поляна, Майкоп), U-образно ограненных фасках («Ростов») и/или в рельефном валике (Вэлень. Ружиноаса-?). И все эти конструктивные (упло- щенность и прямоугольное сечение) и «орнаментальные» мотивы (U-образный, горизонтальный) полностью переходят в навершия архаринского варианта, где «орнамент» дополняется рельефной перекладиной в носовой части (Рис. 19, Ш).

Итак, однолинейность и направленность развития схематических наверший для меня вполне очевидна. Рассмотренные с точки зрения эволюции формы и орнамента, Кая группа - хвалын- ский вариант - представляется исходным звеном, П-ая группа проявляет себя как различные модификации постепенного становления наиболее усложненного стандартизированного конечного архаринского варианта, или Ш-й группы (Рис 19,1, II, Ill).

Можно ли проверить состоятельность отмеченной типолого-хронологической последовательности этих групп? Конечно же, можно! Но для этого мы должны обратиться к тем или иным контекстуальным свойствам этих находок. Точнее, к данным, касающимся их относительной или абсолютной датировки. Причем, если схема верна, достаточно, подчеркиваю, достаточно точного определения датировки хотя бы одного из наверший любого из двух крайних вариантов, и мы обнаружим и типологическую, и хронологическую последовательность всех остальных вариантов. Территориальность находки здесь не имеет значения, важна лишь хронология, или относительно самая ранняя, или относительно самая поздняя.

Не будем долго мудрствовать. Среди всех известных комплексов, содержащих схематические навершия, Архаринское погребение, благодаря прямой стратиграфии и содержащемуся в перекрывшем его погребении сосуду (Рис. 7, 2-

4), всегда и всеми считалось позднейшим. С подобной трактовкой считались и А. Хойслер, и - В.А. Сафронов, и Б. Говедарица и др. А если это так, то архаринский вариант выступает позднейшим, ему предшествует вариант каннелированных и, соответственно, хвалынский вариант - древнейший, начальный.

Имеются ли какие-либо серьезные противоречия? Я их не вижу. Поскольку точно так же, благодаря серии радиоуглеродных определений, содержащие навершия могильники Хвалынск I и Хвалынск 2а являются относительно более древними (Черных и др. 2000, Табл. 3 В; Телегин и др. 2001, 129), чем все остальные инокультурные памятники энеолита, содержащие другие, более поздние схематические или реалистические навершия.

Таким образом, что снизу вверх, что сверху вниз - результат один (Рис. 19). Среди подтипа схематических наверший древнейшим выступает хвалынский вариант, относительно более поздними выступают навершия Бырлэлешть-Констан- тиновка-вэленьского варианта, и позднейшими - навершия архаринского варианта 12. Не осознав важности типолого-эволюционной направленности в основе правильной классификации, Д.Я. Телегин, тем не менее, дал правильное определение происхождения этих наверший. Поскольку он исходил из их хронологической соотнесенности (абстрактные - самые ранние, схематические с капцугом - самые поздние), Б. Говедарица и Е. Кайзер, а ориентируясь на них, и румынские коллеги, правильно определив классификацию и последовательность групп, но также не осознав важности этого обстоятельства, вместо того, чтобы признать базовой, исходной формой абстрактное навершие из Хвалынска, предпочли в качестве такового каннелированный экземпляр из Жора де Сус (Govedarica, Kaiser 1996, 76, 789; Burtänescu, Turcanu 1997,81), отнесенный ими же к промежуточному варианту. Следствие - происхождение наверший на западе. А по всей логике их же классификации напрашивался - восток, Хвалынск.

Рассмотрим сейчас подтип реалистических наверший. Их заметно меньше - 14 экземпляров (Табл. 2), но в то же время они значительно разнообразнее. В отличие от схематических, при визуальном рассмотрении кратность образованных ими групп или подгрупп, на первый взгляд, не столь очевидна.

Следуя морфологическим признакам, Б. Говедарица разделил эти навершия на три варианта и ряд одиночных, единичных форм (Govedarica, Kaiser 1996, 72 и след.). Однако разделение это носит условный, формальный характер, ибо, как следует из последующего текста, оно не дает ничего нового ни в определении возможной последовательности этих групп, ни тем более в понимании вопроса их соотношения со

Рис. 20. Группировка реалистических наверший по визуально наблюдаемым морфологическим особенностям.

I - Предельно обобщенная форма: I -Хлопково, 2 - Ариушд.

II - Промежуточные, переходные формы: 3 - Фитио- нешть, 4 - Режево, 5 - Драма, 6-Винцул деЖос, 7-Феделе- шень, 8 - Кайраклия.

Ш - Предельно усложненные формы: 9 - Сэлкуца, 10 - Суворове, 11 - Терекли- Мектеб, 12-Суводол, 13-Касим ча.

Вертикальная стрелка - направленность морфологического и временного развития (от простого - к сложному).

схематическими. А в целом, учитывая их количественное преобладание в западном ареале, авторы рассматривают их соответственно как западные по происхождению с последующим распространением на восток (Govedarica, Kaiser 1996, 72 и след.; Govedarica 1998).

В работе Д.Я. Телегина все реалистические (натуралистические) навершия рассматриваются вкупе, вместе. Правда, в тексте автор обращает внимание «на факт чрезвычайной примитивности формы натуралистического скипетра из Хлопково». Однако, справедливо отметив «примитивность» формы из Хлопково, автор далее продолжает: «который, видимо, стоит у истоков техники изготовления этих изделий вообще». Но уже в следующем предложении сам себе противоречит в этом предположении: «В плане понимания генезиса схематичных скипетров интересно сопоставление абстрактного скипетра из Хвалынского могильника и находки у Майкопа, из которого видно, как абстрактная форма путем нанесения рельефа превращается в схематический скипетр В2» (Телегин 20006,23). Если последнее наблюдение верно, а оно действительно верно, то хлопковский вариант не может служить исходной формой «для

всех этих изделий вообще», те. включительно и хвалынского, ибо хлопковский найден в контексте позднехвалынских материалов, а могильник Хвалынск 1 раньше по времени.

Обратимся к самим навершиям. Постараемся разложить их на группы сточки зрения их возможного развития от простых, условно реалистических, к наиболее усложненным - реалистичным. С этих позиций все эти скипетры, при определенной условности, могут быть разбиты на три группы, на три возможных варианта (Рис. 20,1-Ш).

В первую из них (Рис. 20, 1, 1-2) попадают «примитивные» навершия из Хлопково 2 и Ариушд с весьма аморфными изображениями и наименьшей детализацией.

Вторую группу образуют навершия, которые можно разбить на две подгруппы, два ряда. Первая из них (Рис. 20, II, 3-5) объединяет навершия с хорошо моделированной, четко оконтуренной головкой (Фитионешть, Режево, Драма), а вторая (Рис. 20, П, 6-8)-навершия с детализацией глаз, ушей, ноздрей и пасти (Винцул де Жос, Феделе- шень, Кайраклия, а также из Кокберека). В третью группу (Рис. 20, III, 9-13) попадают все навершия, которые, помимо отмеченных выше де-

талей, характеризуются еще дополнительным орнаментом - то ли резным, то ли рельефным (Сэлкуца, Суворово, Терекли-Мектеб, Суводол, Касимча).

Еще раз подчеркиваю: расклад этих групп носит весьма условный характер, но они вполне очевидны в их последовательности от простого к сложному. Следуя той же схеме, что и в случае со схематическими навершиями, их следовало бы рассматривать как последовательно эволюционирующие во времени. И это обстоятельство как будто бы вполне подтверждается тем, что, если хлопковский экземпляр найден на поздне- хвалынском памятнике, то два экземпляра из возможно позднейшей - 111-й группы происходят из определенно более поздних курганных, а вероятнее всего, холмовых погребений - Суворово, Касимча |3.

Как бы то ни было, пусть условно, но мы принимаем пока эту схему, чтобы двигаться дальше, с тем, чтобы позже снова вернуться к этому вопросу. А двигаться дальше в нашем случае означает попытаться определиться в вопросе о возможном соотношении и взаимосвязи схематических и реалистических наверший.

Прежде мы уже отмечали, что обе эти разновидности обнаруживают ряд принципиальных сходных элементов, позволяющих рассматривать их в качестве подразделений одного, и того же типа. А это означает, что эти подтипы гомогенны, т.е. генетически взаимосвязаны.

К сожалению, несмотря на множество противоречивых высказываний, что уже отмечалось ранее, этот вопрос специально не прорабатывался и до настоящего времени остается открытым.

Сугубо гипотетически можно допустить два возможных варианта соотношения этих разновидностей или подтипов.

Оба подтипа составляют единую типолого-эволюционную линию развития, внутри которой подтипы представляют разновременные, последовательно развивающиеся во времени группы. Иначе можно допустить, что подтипы образуют разнокачественные и разновременные образования единого однолинейного развития.

Оба подтипа представляют две разные относительно самостоятельные параллельные линии развития, имеющие в своей основе единый источник, единое исходное звено.

Обратимся к материалам и попытаемся определить возможность одного из допустимых вариантов. Еще раз подчеркиваю, что, поскольку у нас есть все основания (см. выше) рассматривать эти группы в качестве подтипов, т.е. гомогенными, решение вопроса определяется альтернативно - или первый, или второй вариант. Иного, третьего варианта, здесь не дано, ибо тогда наши подтипы - разные типы.

Решение задачи упрощается тем, что мы уже знаем внутреннюю связь групп и подгрупп каж

дого из подтипов, пусть даже в случае реалистичных; мы договорились, что эта связь весьма условна, гипотетична.

Сопоставим визуально обе схемы - схематичных (Рис. 19) и реалистичных (Рис. 20) наверший на предмет их возможного последовательного однолинейного развития.

Вариант 1А. Возможно ли рассматривать начальное звено схематических изделий, т.е. вариант Хвалынск (Рис. 19,1), как прямое продолжение варианта III реалистичных (Рис. 20, III)? В первом случае это наиболее простая, обобщенная форма, во втором - наиболее реалистичная и детализированная. Помимо общего для этих обоих вариантов элемента (задняя фиксирующаяся честь), ничего общего между ними не усматривается. Их передняя часть в морфологическом отношении принципиально разная. Следовательно, нет никаких оснований полагать, что ряд схематических скипетров мог эволюционировать из ряда или как прямое продолжение реалистических наверший. Этому же противоречит и все то, что мы знаем об абсолютной и относительной датировке этих двух сопоставляемых вариантов. Итак, ни в морфологическом, ни в хронологическом отношении схематические навершия не могли возникнуть из эволюции реалистичных.

Вариант 1В. Возможно ли рассматривать начальное звено реалистичных (Рис. 20, I) наверший (Хлопково 2, Ариушд) как прямое продолжение схематичных наверший Архаринского (Рис. 19, Ш) варианта? В первом случае это хоть и весьма аморфные, но определенно реалистичные объемные формы; во втором - строго выдержанная стандартизированная форма. С морфологической точки зрения подобная преемственность форм исключается. Исключается она и с точки зрения хронологического соотношения этих вариантов. Значит, реалистические скипетры нельзя рассматривать как прямое продолжение или более позднюю модификацию ряда схематических наверший.

Итак, оба возможных варианта первой из первых двух - единственных имеющихся альтернатив - исключаются. Оба имеющихся подтипа нельзя рассматривать как составляющие единую прямолинейную линию развития. Ни в морфологическом, т.е. по сути, ни в хронологическом отношении их нельзя рассматривать как развивающиеся один из другого - что от схематических к реалистическим, что наоборот.

А раз так, то единственно возможное решение - альтернативный вариант, ибо третьего не дано. А альтернатива, как уже отмечалось, предполагает одно: обе разновидности составляют относительно самостоятельные параллельные линии развития, где-то смыкающиеся на каком- то единственном, общем исходном звене. Значит, главная задача состоит в определении этого возможного общего единого исходного звена,

которое в своем последующем развитии предполагает возможность раздвоения наверший на ряд схематичных (со своей эволюцией) и ряд реалистичных (со своей относительно самостоятельной эволюцией). Второй возможный момент - продолжительность этих рядов во времени. Ибо они могут эволюционировать в равные промежутки времени, или же один подтип дольше, другой - меньше. Т.е., речь идет о степени их синхронности - равной, полной или только частичной.

Обратимся снова к самим навершиям. В отличие от предшествующего случая, когда сопоставлению подлежали крайне последний вариант одного подтипа с крайне первым вариантом второго подтипа, в данном случае наше внимание должно сосредоточиться на сопоставлении крайне первых, начальных, звеньев обоих подтипов.

Можно ли рассматривать реалистические навершия (Рис. 20,1) первого варианта (Хлопко- во 2, Ариушд) как исходные для наверший первого варианта (Рис. 19, 1) схематических (Хвалынск 1, Хвалынск 2)? Думается, нет. Ибо зооморфизм первых уже очевиден. Точнотак же, как очевидна его эволюция в навершиях второго варианта того же ряда.

Можно ли рассматривать форму первого варианта (Хвалынск 1, Хвалынск 2) схематиче

ских наверший в качестве исходной для первого варианта (Хлопково 2, Ариушд) реалистичных? Думается, что можно. Первые (Рис. 19, I), хва- лынские - предельно обобщенная форма. По отношению к ним второй вариант схематичных сохраняет исходный схематизм, но они более детализированы и даже имеют свою необратимую эволюцию (Рис. 20,1). Подобно им, первый вариант реалистических обнаруживает собственную необратимую эволюцию, но, в отличие от усложненных вариантов собственного ряда, они наибольшим образом сохраняют в себе схематизм и обобщенность хвалынских форм. Значит, хва- лынская - наиболее простая, обобщенная форма - и составляет то общее исходное звено в развитии как ряда схематичных, так и ряда реалистичных наверший. Каковы данные хронологии при такой трактовке? Что в системе абсолютной, что в системе относительной хронологии Хвалынские могильники 1 и 2 - наиболее ранние среди всех остальных, содержащих схематические и/или реалистические навершия.

Подобная трактовка с необходимостью предполагает синхронность ряда схематичных (Н-Ш вариантов) и всего ряда реалистичных наверший. Имеются ли здесь принципиальные противоречия? Думается, нет. Потому что, как хо-

рошо известно, схематические и реалистичные скипетры приходятся на тот же хронологический диапазон, вбирающий в себя период Кукутень А- Триполье В1 и синхронньТе им памятники типа Ка- симча-Новоданиловка-Бережневка, Единственное исключение, возможно, сотаваляет курганное погребение из Архары, хронологическое положение которого на данный момент дает основание полагать, что схематические скипетры третьего варианта как будто бы просуществовали дольше, нежели реалистические. Но к вопросу хронологии мы еще вернемся.

Таким образом, визуальная оценка сходства и различий морфологических особенностей, схематичных и реалистичных наверший, при определенной последовательности их анализа, приводят нас к единственно возможным выводам (Рис. 21).

Схематические и реалистические навершия по сути своей гомогенны, те. представляют разные разновидности - подтипы одной и той же категории, одного и того же типа.

Исходное звено эволюционного развития этого типа составляют наиболее простые, обобщенные навершия Хвалынске го облика.

Все остальные варианты и схематичных, и реалистичных наверший образуют два параллельных, одновременно развивающихся ряда, эволюционирующих от относительно простых, схематизированных, к более усложненным и детализи

рованным - собственно схематичным или предельно реалистичным формам.

В самом упрощенном виде, с сохранением лишь наиболее выразительных образцов, структура и эволюционно-типологическое развитие наверший представлено на Рисунке 21,

Таковы выводы, напрашивающиеся из визуального анализа морфологической вариабельности наверший, выводы, которые при неизбежном субъективизме, но в сочетании с определенной логикой в последовательности реализации анализа, привели нас к вполне конкретным, новым и весьма неожиданным (одновременность подтипов, автором раннее не предполага евшаяся) результатам 14.

Вопрос нынче иной - достоверность, объективность схемы, если не в деталях, то, по крайней мере, в ее базовых, основных положениях (гомогенность разновидностей, их параллельность и направленность развития). Возможна ли их верификация? В процедурном отношении такая верификация возможна лишь на базе применения совершенно независимого, полностью автономного по отношению к уже примененному, метода анализа тех же материалов. А учитывая сложность объекта исследования, применение иной автономной методики в данном случае крайне необходимо. Вопрос, что называется, ребром. Или схема в основе верна, но нуждается в корректировке, или же она - плод пустых размышлений автора.

II.3.6. Классификация наверший на базе формально-статистических методов

Методика формализации археологических материалов и возможности их статистической обработки наиболее полно изложены в известных работах И.С. Каменецкого, П.И. Маршака, Я.А. Шера (Каменецкий и др., 1975; Мартынов, Шер 1989) и ГА. Федорова-Давыдова (1987).

Отсылка к указанным работам освобождает меня от необходимости описания правил отбора кратных качественных признаков на предмет их формализации и статистического анализа.

Обращаю вновь внимание на то, что, как и в предшествующем случае, вплоть до выявления возможных внутренних тенденций и связей, нас интересует лишь сама коллекция объектов безотносительно к их культурному контексту или территориальности. Мы имеем в наличии совокупность предметов, предположительно представляющих своеобразный единый культурный феномен. И все. Остальное пока что нас не интересует.

Сводные данные о навершиях и свойственных им кратным, наблюдаемым качественным признакам представлены на Таблице 4. В матрицу включены, в алфавитном порядке, все схематические, а затем реалистические навершия, по которым мы располагаем необходимыми дан

ными. По горизонтали в этой же матрице включены все визуально наблюдаемые качественные признаки (Табл. 4, № 1-39).

Для упрощения анализа, все эти признаки разбиты на две совокупности. Первая из них включает общие, за единичными исключениями, сходные признаки, свойственные и схематическим, и реалистическим навершиям. В эту совокупность попадают наиболее общие признаки: породы камня (№ 28-29), характер находок ■ «навершия» (№ 30), способ экспонирования и крепления к рукоятке (№ 31-32), конструктивные особенности - «двучастность» (№ 33), обработанность лицевой части - «лощение» (№ 34), а также общие для обеих разновидностей признаки, характеризующие заднюю, фиксирующуюся в рукоятке часть наверший (№ 35-39). Для удобства и наглядности эта группа признаков размещена в правой половине матрицы (№ 28-39). Поскольку эти признаки едины для обеих групп наверший - и это за единичными исключениями, очевидно из самой матрицы - в дальнейшем они не будут подвергнуты статистической обработке.

Вторую совокупность признаков образуют различительные признаки, представленные в левой

Табл. 4. Схематические и реалистические (вертикаль, соответственно №№ 2-22 и №№ 1-14) навершия и их основные различительные и сходные (горизонталь, . соответственно №№ 1-27 и №№ 28-38) признаки

120 Глава U.3

Табл. 5. Данные о совпадающих (числитель) и общих (знаменатель) признаках попарно сопоставленных (по вертикали) наверший.

половине матрицы (Табл. 4, № 1-27). Сюда включены практически все возможные наблюдаемые качественные признаки, свойственные как для схематических (№ 1-12), так и для реалистических (№ 13-27) наверший. По каждой из этих групп учитывались и общий облик - «схематизм» или «реализм» (№ 1,14), и степень детализации (№2,17), и характер сечения (№ 3,4, 5), и отдельные элементы орнамента, его техники (№ 6-12,23-27), и в случае реалистичных - степень детализации изображаемых элементов (№ 15-22). Иначе говоря, при относительной скромности морфологической вариабельности наверший мы постарались учесть все их возможные проявления.

При подобной записи - регистрации материалов в указанной матрице (Табл. 4), каждое из наверший в отдельности выступает как условный комплекс, характеризующийся определенным набором свойственных ему качественных признаков. К примеру, навершие из Архара (№ 2) характеризуется как комплекс, включающий шесть своеобразных признаков - Табл. 4. горизонталь

№1,5,6, 9, 10, 12. Но, с другой стороны, каждый из выделенных признаков, в свою очередь, выступает как своего рода условный комплекс, характеризующийся совокупностью черт, свойственных той или иной общности наверший, в чем, собственно, и выражается его культурная значимость. К примеру, признак «каннелюры» (Табл. 4, горизонталь № 7) в культурном, типологическом отношении тем и значим, что неоднократно присутствует, повторяется на семи разных наверши- ях (Табл. 4, вертикаль №: 3 - Березовская ГЭС, 4 - Бырлэлешть, 7 - Жора де Сус, 8 - Константиновка, 10 - Майкоп, 12 - Обыршень I, 22 - Ясеневая Поляна).

Напомним, что задача нашего анализа - определение классификации схематичных и реалистичных наверший как по каждой из этих разновидностей в отдельности, так и на предмет их возможного единства. Еще раз обращаю внимание, что единство этих наверший вполне очевидно из списка сходных признаков (Табл. 4, горизонталь № 28-39). Поэтому мы будем анализировать

Табл. 6. Коэффициенты сходства или близости наверший по сопоставленным признакам.

лишь различительные признаки. Ибо даже в этом случае возможные в пределах каждой из взятых разновидностей группы-варианты должны смыкаться на каком-то общем, едином для обеих разновидностей звене.

Суть анализа заключается в последовательном сопоставлении каждого из отмеченных выше условных комплексов со всеми остальными, как по вертикали (те. - навершие с навершием’). так и по горизонтали (качественный признак со всеми остальными) на предмет определения степени их сходства и различия, и их последующую перегруппировку в соответствии с полученными значениями коэффициента сходства.

Коэффициент сходства (Р) в нашем случае рассчитан по самой простой формуле — формуле логического «и» и «или» 15.

_ общее количество признаков «и там», «и там» общее количество признаков «или там», «или там»

Решение задачи включает несколько последовательных моментов, выполняемых в два этапа.

Первый этап. Момент первый. Последовательное, поочередное сопоставление каждого из наверший, начиная с первого (Табл. 4, вертикаль № 2), со всеми последующими на предмет определения общего количества сходных, совпадающих признаков, свойственных сравниваемым парам объектов. Полные данные по сопоставлению этих параметров (и возможности их верификации - моим оппонентам) представлены в Таблице 5.

Второй момент. Перевод этих данных в коэффициент сходства или близости сравниваемых пар, рассчитанный по указанной выше формуле. Данные по этим расчетам приводятся в Таблице 6.

Третий момент. Перегруппировка объектов в соответствии со значениями коэффициента сходства. Результаты этой процедуры представлены в Таблице 7.

Второй этап этой процедуры включает те же три момента, выполненные применительно к выделенным качественным признакам (Табл. 4, горизонталь. № 1-27). Первый из этих моментов представлен в Таблице 8, а второй - в Таблице 9. Третий момент - перегруппировка этих

Табл. 7. Перегруппировка наверший в соответствии со значениями коэффициентов сходства.

признаков в соответствии со значениями коэффициента связи — мы пропускаем, ибо они представлены в итоговой Таблице 10, в которой они совмещены с перегруппированными по вертикали объектами.

Прежде чем прокомментировать полученные результаты, думается, здесь вполне уместны некоторые разъяснения. Они касаются первых из задействованных в вертикальном (Табл. 4) и горизонтальном (Табл. 4) рядах объектов-признаков.

Общеизвестно, что для осуществления перегруппировки объектов (признаков) первым в ряду избирается любой из них, имеющий наиболее достоверную относительную датировку: то ли самый ранний, то ли самый поздний. Тем самым упорядоченному ряду как бы изначально задается определенная хронологическая направленность.

В нашем случае можно было бы избрать первым в ряду одно из двух, бесспорно самых древних, хвалынских наверший. Но все дело в том,

что по предшествующему, предварительному анализу у нас есть веские основания полагать, что схематические и реалистические навершия, по сути, составляют два относительно самостоятельных, параллельно развивавшихся во времени подтипа, вместе восходящих к хвалынским навершиям - предельно обобщенным (Рис. 21, А). Если эти предварительные выводы верны, то, коль скоро мы изберем первым в ряду один из хвалынских экземпляров, все остальные навершия должны бы выстроиться в двух разных группировках. Но при принятой форме графического изображения привлечение хвалынских экземпляров неминуемо привело бы к разрыву ви- зуальности объективно существующих, пусть слабых, но вполне зримых связей между этими объектами с иными схематическими (см. Табл. 7, коэф. сход, объектов под № 17 и 18 с № 4 или 12 соответственно - 0,25,0,25) или с реалистическими навершиями (Там же, коэфф, сход.

Табл. 8. Данные о совпадающих (числитель) и общих (знаменатель) элементах наверший попарно сопоставленных (по горизонтали) качественных признаков.

объектов под № 17, 18 с № 14 - 0,25). Избегая утраты графической визуальности, наглядности конечных результатов, мы предпочли включить первым в ряду позднейшее, известное и признанное всеми архаринское навершие. В этом случае, если наши предварительные результаты о параллельности и синхронности схематичных и реалистичных наверший верны, то выстроенный по цепочке коэффициента связи единый ряд наверший должен обнаружить две разные группировки, но с различной хронологической направленностью, идущей где-то от центра ряда к его перифериям. В противном случае наши предварительные результаты, сформулированные на основе визуального анализа, придется признать ошибочными.

Обратимся к итоговым результатам, к Таблице 10, где зримо представлены все сходные, не задействованные при расчете коэффициентов, признаки, объединяющие обе разновидности наверший (правое поле), а с другой стороны, все различительные признаки, переупорядоченные

в соответствии с полученными значениями коэффициентов сходства (левое поле).

Как и следовало ожидать, даже без учета общих, сходных признаков все навершия, следуя свойственной им связи, выстроились в единый ступенчатый ряд, включающий две различные группировки. Одну из них представляют схематические навершия, которые объединяют две отчетливые более дробные подгруппы. Среди последних компактную подгруппу образуют объекты-признаки, которые мы ранее обозначили как навершия архаринского варианта (Табл. 10, вертикаль): № 2 - Архара, 6 - Джангар, 9 — «Куйбышев», 11 -Могошешть, 13- Обыршень2, ]4- «Орджоникидзе», 20 - Хлопково 1,21- Шляхов- ской и, отчасти, 16 — Ружиыоаса, 5 — Вэлень. Вторая компактная подгруппа объединяет объекты- признаки, попадающие под условное обозначение каннелированных наверший (Табл. 10, вертикаль): № 3 - Березовская ГЭС, 7 - Жора де Сус, 8 - Константиновка, 10 .-.Майкоп, 22 - Ясеневая Поляна и отчасти 15 - Ростов.

Табл. 9. Коэффициенты сходства или близости «комплексов» качественных признаков

Вторую группировку образуют реалистические навершия, которые также обнаруживают две относительно самостоятельные дробные подгруппы. Одна из последних включает объекты с большей или меньшей детализацией облика животного, но без орнамента (Табл. 10, вертикаль): № 1 - Ариушд, 6 - Кокберек, 13 - Фитионешть, 7 - Режево, 3 - Драма, 4 - Кайраклия, 12 - Феде- лешень, 2 - Винцул де Жос. Вторая подгруппа включает реалистические навершия, характеризующиеся дополнительными «орнаментальными» мотивами (Табл. 10, вертикаль): № 10-Сэлкуца, 11 - Терекли-Мектеб, 9 - Суворове, 8 - Суводол, 5 - Касимча.

Особого внимания заслуживает центральное звено, объединяющее вышеотмеченные группировки. Оно включает всего пять наверший. Центрируют это звено находки из I и П-го Хвалынских могильников (Табл. 10, вертикаль, № 17, 18). Единичность объектов делает их малозаметными в общей схеме, но принципиально то, что они обнаруживают двусторонне ориентированную связь.

С одной стороны, это единственные объекты, дающие связь с находками из Обыршень 1 и Бырлэлешть (Табл. 10, № 12,4), открывающими ряд собственно схематичных наверший, а с другой, эти же хвалынские навершия - единственные объекты, обнаруживающие связь с наверши- ем Хлопково 2 (Табл. 10, № 14), открывающим ряд реалистических наверший.

Подобное соотношение хвалынских наверший может означать лишь одно - они действительно составляют исходное звено развития как остальных собственно схематических наверший, так и собственно реалистических наверший. А это, в свою очередь, с необходимостью предполагает, что схематические и реалистические изделия, имея в качестве исходного звена хвалынские навершия, в дальнейшем образуют два относительно самостоятельных параллельно развивающихся ряда или подтипа. И это положение вполне подтверждается хронологической направленностью этих групп - от центра к периферии. В случае схематических, эта направленность

Табл. 10. Группировка схематических (от центральной горизонтальной линии вверх) и реалистичных (от той же линии вниз) навсрший й соответствии со значениями коэффициентов их взаимосвязей. (Стрелки - типолого-хронологическая направленность развития групп).

Глава 11.3

была заложена нами ранее, когда была начата перегруппировка наверший с архаринского экзем- пляра.По, что ряд схематических после перегруппировки наверший завершился хвалынскими экземплярами, как достоверно древнейшими, подтверждает правильность их развития. Как исходное звено ряда реалистичных, эти же хва- лынские, древнейшие навершия, через их объективную связь с определенностью указывают на направленность развития реалистических, которая, при принятом графическом изображении, обретает противоположную по отношению к схематическим направленность (Табл. 10, стрелки).

Итак, мы закончили анализ наверший на базе формализованной или формально-статистической методики. Каковы результаты? Абсолютно идентичные с теми, что мы получили на базе простого визуального анализа морфологической вариабельности. Причем выводы совпадают не только по основным аспектам соотношения схематических и реалистических наверший (гомогенны, едины по исходному звену—хвалы некие - и составляют два относительно самостоятельных, параллельно развивающихся подтипа), но даже в деталях.

Таким образом, что в предшествующем - визуальном, что в данном - формализованном ме

тодах анализа, схематические и реалистические навершия обнаруживают одни и те же подгруппы или варианты, в одной и той же направленности развития - от простых, обобщенно-схематических, к усложненным, детализированным. Причем, последнее касается как собственно реалистических, так и собственно схематических наверший. А раз выводы, полученные разными методами анализа, совпадают, значит, классификационная схема верна, что и требовалось доказать.

Возможны ли замечания к использованной методике? Разумеется, да. На этот раз со стороны тех, кто хорошо владеет методикой формализации признаков и их статистической оора- боткой. Речь идет не столько о формуле расчета коэффициента связи, которая может быть и простой и предельно сложной, сколько о признаках, заложенных в матрицу для соответствующих расчетов, перечень которых целиком зависит от опыта исследователя, но определение которых, так или иначе, носит субъективный характер. Поэтому, во избежание возможных недоразумений, предлагаем еще один метод классификации наверший, основанный на привлечении сугубо объективных параметров - корреляции метрических показателей.

IL3.7. Классификация наверший на основе корреляции метрических показателей

Применение метрических показателей для классификации любых культурных, включительно археологических, объектов зиждется на известном, выработанном еще в античную эпоху утверждении Пифагора, «что сущность всех вещей заключается в числах». Следуя, скажем, О. Шпенглеру, «взаимоотношение величин называется пропорцией, взаимоотношение отношений заключается в сущности функции». И далее. «Всякая пропорция предполагает постоянство элементов, всякая трансформация - их изменчивость… »(Шпенглер 1998, 108,135,136).

Конкретные методы формализованного анализа количественных признаков в археологии и их корреляционногоанализа даны в уже упомянутых работах Г.А. Федорова-Давыдова (1987, 78 и след.), И.С. Каменецкого и Я.А. Шера с соавторами (Каменецкий и др., 1975,45 и след.; Мартынов, Шер 1989, 102 и след.). Впрочем, специфика метода, в особенности на уровне интерпретации, так или иначе предполагает предварительное знакомство с общими представлениями о теории множеств и свойствах векторного поля, которые можно найти во вводных разделах учебников по математике и физике (смотри, к примеру: Стойлова 1999; Павленко 1988).

В нашем случае для простоты и наглядности мы ограничимся графической корреляцией ряда основных метрических показателей схематичес-

ких и реалистичных наверший, соотношение которых на поле координате необходимостью предполагает отображение имманентно присущих этим разновидностям и общей - временной направленности, и тенденции их морфологического развития, и, соответственно, их функциональнотипологическое соотношение.

Если наше предположение о гомогенности этих двух разновидностей наверший верно, то на координатном поле обе эти группы при любых возможных различиях, вполне ожидаемых в силу стилистических особенностей, так или иначе, в большей или меньшей степени должны совпасть между собой. Ибо в функционально-типологическом единстве они должны обнаруживатьсякак разные подмножества одного и того же множества.

Следует отметить, что до последнего времени, несмотря на множество работ, метрические параметры наверший при анализе этой категории, как правило, совершенно не учитывались. Одними из первых обратили внимание на эти показатели Ф. Буртэнеску и С. Цуркану. Однако, к сожалению, как и в случае с «эволюционным рядом» Б. Говедарица и Е. Кайзер, наблюдения румынских коллег по соотношению метрических показателей наверший в методическом отношении не были доведены до необходимого логического завершения. Ограничившись простым сравнением размеров ряда схематических наверший

из восточного и западного ареалов, авторы статьи пришли к весьма неожиданному выводу: «Хотя имеются исключения, независимо от типологических характеристик скипетры обоих ареалов подчиняются строго единому размеренному канону, специфичному для каждого из этих ареалов» (ВшЛапезси, Тигсапи 1997, 81 и след.). Иными словами, навершия различны от ареала к ареалу. Подобная, категоричность требует серьезной верификации.

В нашем случае для анализа привлечены все находки и схематических, и реалистических на- верший, для которых удалось установить их точные размерные данные. Об этом уже говорилось в разделе, посвященном внешней критике источников. Напомню, что основными и вполне достаточными для решения поставленной задачи оказались следующие параметры: максимальная длина навершия, длина лицевой - передней час-, ти, максимальная высота носовой и ее задней - головной частей. Схема точного измерения этих параметров представлена на Рисунке 17. Сводные же данные об измерениях схематических и реалистических наверший, включительно и реконструированных форм (отмеченные специальным знаком), даны в Таблице 3. .

Суть анализа заключается в корреляции парных метрических показателей в их различных сочетаниях на предмет выявления сходства и различия в соотношении схематических и реалистических наверший: их направленности итенден- ций развития.

Итак, рассмотрим соотношение четырех основных метрических показателей схематических и реалистических наверший в их различных сочетаниях, в совокупности характеризующих пропорции и стилистические особенности этих, казалось бы, самостоятельных категорий находок.

На Рисунке 22, на корреляционном поле сопоставлены два основных метрических показателя: максимальная длина наверший (Рис. 22, горизонталь) и максимальная длина их передней -лицевой части (Рис. 22, вертикаль). Как следует из графического отображения, по отмеченным метрическим показателям и схематические, и реалистические навершия проявляют себя как относительно компактные группы, имеющие вытянуто-эллипсовидную конфигурацию. Обе группировки тяготеют к единой прямой линии (оси), обнаруживающей их прямую взаимозависимость с положительным коэффициентом корреляции. Более того, обе группы в своих конфигурациях более чем на 2/3 перекрывают друг друга, объединяя в себе (в этом поле) подавляющее большинство и схематических, и реалистических находок. Иными словами, обе группы проявляют себя как разные подмножества одного и того же множества. .

Напрашивающиеся интерпретации. Следуя скоррелированным показателям, схематические и реалистичные навершия в функционально-типологическом отношении однородны, гомогенны. Они обнаруживают единое ядро и единую общую закономерность и направленность развития. Учи-

тывая степень взаимоперекрытия поля эллипсов, навершия в целом одновременны, а, следуя направленности оси (от пересечения осей координат к периферии, к верхнему правому углу корреляционного поля) взаимоперекрывающихся эллипсов, общая тенденция их развития - от малоразмерных к относительно крупным.

Обращают на себя внимание включенные в корреляционное поле своеобразные навершия из Даниловки (Рис. 22, № 23) и Игрень (№ 24). По взятым метрическим параметрам они полностью выпадают из «активного поля» что схематических, что реалистических наверший.

Абсолютно идентичную картину, а соответственно, и сходную интерпретацию, обнаруживают схематические и реалистические навершия в ином соотношении метрических показателей: корреляции максимальной длины передней, лицевой, части (горизонталь) с максимальной высотой передней носовой части. Как следует из Рисунка 23, по этим показателям обе эти разновидности обнаруживают ту же линейную группировку в той же, одинаково ориентированной, эллипсовидной конфигурации, с взаимно перекрывающимся единым полем. Наконец, как и в предшествующем случае, полностью выпадут по взятым параметрам из «активного» поля навершия из Даниловки (№ 23), Игрень (№ 24), и в этом случае - навершие из Кодачека (№ 25).

Заметные различия обнаруживают схематические и реалистические навершия при корреля

ции двух других пар метрических показателей. В одном случае, это соотношение длины лицевой части наверший (Рис. 24, горизонталь) на высоту ее задней, головной (Рис. 24, вертикаль) частей. А во втором случае - соотношение высоты «носового» индекса (Рис. 25, вертикаль) на высоту «головного» (Рис. 25, горизонталь) индексов. Отражая конструктивные стилистические особенности схематических и реалистических наверший во взаимосочетаемости, отмеченные признаки в обоих случаях на корреляционных полях проявляют себя как относительно компактные эллипсовидные, но более самостоятельные группировки.

Но что принципиально. Во-первых, в обоих случаях эллипсовидные группировки по-прежнему взаимно перекрывают друг друга, т.е. обнаруживают единое поле, единое ядро. В первом случае зона взаимного перекрытия значительнее (Рис. 24), во втором она менее значительна, но также имеется (Рис. 25). Вторым важным обстоятельством является то, что в обоих случаях эллипсовидные группировки по направленности осей как бы взаимно расходятся вилообразно, бифурцируя от общего ядра или взаимного наложения к верхней - правой периферии корреляционного поля.

Важность отмеченных обстоятельств заключается в том, что именно на уровне корреляции специфических различительных метрических показателей схематические и реалистические навершия нагляднее всего проявляются как две

различные разновидности, развивающиеся, однако, из единого ядра-основы в разных направлениях и относительно одновременно. Причем, учитывая взаиморасположенность групп и их линейную ориентацию, определенно можно утверждать, что их общее ядро-основа находится в поле взаимного наложения групп, в зоне относительно малоразмерных наверший, и в дальнейшем эволюционирует в сторону увеличения размерных показателей.

Как и прежде, и в этих двух случаях обращает на себя внимание исключительное положение на корреляционных полях наверший из Дан и ловки (№ 23), Игрени (№ 24), и в меньшей степени - из Кодачека (№ 25), которые, с учетом их морфологического своеобразия, отмеченного ранее,

определенно должны быть исключены из рассматриваемой категории находок.

Итак, подведем предварительные итоги. Корреляция и анализ-интерпретация основных закономерностей проявления базовых метрических показателей схематичных и реалистичных наверший, как абсолютно автономных параметров, позволяют сформулировать следующие принципиальные выводы.

Несмотря на стилистические различия, схематические и реалистические навершня в функционально-типологическом отношении - однородная, гомогенная категория, один тип, представленный разными подтипами;

Они обнаруживают единое ядро, единое исходное звено, составляя самостоятельные морфо-

Рис. 25. Соотношение наверший по высоте носового (горизонталь) на высоту головного показателя (вертикаль).

1 - реалистические, 2-схематические, 3 - навершия особых форм (расшифровка номеров - см. Табл. 3). Стрелки - направленность развития.

логические или стилистические линии развития;

Обе разновидности, отпочковавшись от единого ядра, в дальнейшем развиваются самостоятельно, одновременно и в различных стилистических направлениях;

Наряду с ранее обнаруженной единой направленностью морфологического развития схематических и реалистических наверший (от предельно простого, обобщенного, к усложненному, детализированному), анализ метрических показателей позволил выявить еще одну общую, свойственную для обеих этих разновидностей тенденцию их развития - от малораз

мерных наверший к навершиям более укрупненных размеров.

Таким образом, взятые на самом обобщенном уровне, выявленные в процессе корреляции различных сочетаний четырех базовых метрических показателей схематических и реалистических наверший в их основных тенденциях, закономерностях, не только не противоречат, но самостоятельно и полностью подтверждают ранее выявленные и графически представленные в классификационной схеме (Рис. 21) структурно-генетическое и хронологическое соотношения рассматриваемых находок.

Критерии верификации классификации

А сейчас постараемся детально раскрыть конкретику выявленных закономерностей-тенденций.

Существуют разные возможности верификации отмеченных выше закономерностей. Однако, независимо от избранного пути, она должно строиться на соотношении уже использованных для выявленных закономерностей свойств (те. в нашем случае - метрических показателей) с принципиально иными, не использованными в этом анализе, морфолого-стилистическими и/или контекстуальными качествами и свойствами.

Дело в том, что априори определенные по метрическим параметрам закономерности с необходимостью предполагают более или менее полное соответствие этим показателям и многих иных сущностных - качественных и/или контекстуальных свойств тех же исходных эмпирических материалов. Следовательно, соотношение последних с первыми с неизбежностью должно обнаружить сходные тенденции, сходные закономерности. И именно поэтому в методическом отношении привлечение качественных и контекстуальных свойств есть единственно возможное средство верификации известной уже, выявленной по другим параметрам, закономерности.

Между тем, в этой процедуре определенно просматривается еще один принципиальный момент.

Известные нам закономерности выявлены в результате обобщения и интерпретации совокупности эмпирических - метрических данных. Обобщение эмпирических данных - это индукция. Но знание общего - закономерностей, пусть даже определенных лишь по одному из проанализированных параметров, само по себе важно тем, что позволяет дедуцировать, т.е. моделировать, расскладывать ее, эту закономерность, на составляющие элементы и предвидеть возможность их поведения.

Иными словами, зная закономерность, и при условии,что эта закономерность определена верно, то, правильно сформулировав тот или иной интересующий нас вопрос и корректно определив

адекватно соответствующие данному вопросу качества и свойства, мы заранее можем предусмотреть поведение последних в системе известных метрических показателей. И в таком случае совпадение полученных по разным показателям тенденций, с одной стороны, должно подтвердить уже известные закономерности. Но вместе с тем, это ожидаемое совпадение показателей будет означать, что сама закономерность носит не односторонний - одноплоскостной (метрический), а общий характер и распространяется на все сущностные проявления эмпирического материала: и в метрическом, и в морфолого-стилистическом, и в контекстуальном их выражениях. А это означает, что система доказательств обретает замкнутый - неопровержимый характер.

Как уже отмечалось, верификация интересующих нас закономерностей может быть осуществлена по-разному, в разных приемах формально-статистического метода анализа. Однако, в целях обеспечения максимальной наглядности, здесь мы ограничимся простой графической корреляцией интересующей нас информации.

Для этого воспользуемся уже известными иллюстрациями (Рис. 22-24) 16, которые в дальнейшем будут служить в качестве своеобразного полигона анализа тех или иных качественных - морфолого-стилистических и/или контекстуальных свойств, соогнесенных (скоррелированных) на непосредственно визуально наблюдаемые закономерности поведения метрических показателей.

Сама эта процедура реализуется как бы по единому сценарию и включает несколько строго последовательно решаемых моментов.

Формулировка вопроса - определение искомого. Исходной посылкой здесь может послужить любое из утверждений - как верное, так и ошибочное, ибо объективность метрических показателей с неизбежностью предполагает в первом случае позитивный, а во втором - отрицательный ответы.

Определение качеств и свойств, адекватно соответствующих решению конкретно

сформулированного вопроса. Проще говоря, речь идет о морфологических и/или контекстуальных свойствах, наиболее полно содержащих в себе информацию, необходимую для ответа на поставленные вопросы. Благо, рассматриваемая категория материалов характеризуется весьма ограниченным списком что морфологических, что контекстуальных свойств. Но, с другой стороны, может быть, именно поэтому они, эти качества и свойства, как увидим далее, многозначны, поли- информативны и зачастую способны «ответить» одновременно на разные вопросы.

Дедукция, или, проще, - моделирование возможного поведения отселектированных качеств и свойств в поле визуально наблюдаемых по мет- ■ рическим параметрам закономерностей.

Соотнесение, включение отобранных качеств и свойств в «полигон» известных закономерностей и оценка полученных - зримо наблюдаемых в графическом исполнении результатов. Здесь возможны две ситуации. Полное или, скажем, частичное (не будем забывать об ограниченности - слабой репрезентативности Источниковой базы) совпадение введенных в наш полигон качеств и свойств в основных тенденциях по ол ношению к метрическим. Вторая ситуация - несовпадение тенденции. А это означает, что либо процедура выполнена некорректно, либо исходное утверждение было неверным и нуждается в корректировке. Как бы то ни было, независимо от возможной конечной ситуации, вся эта процедура на всех уровнях своего прохождения и в особенности на этапе оценки финальных результатов, неминуемо предполагает неоднократный возврат к исходному материалу, а порой - и выполнение ряда допол н итель- ных аналитических операций, которые заранее трудно предусмотреть. И это всегда следует учитывать и быть к этому готовым.

Для начала проверим хронологическую направленность развития наверший. Следуя проявлению метрических показателей, и схематические, и реалистические навершия развиваются параллельно по единой закономерности от относительно малых форм к укрупненным. На всех рисунках эта направленность отражена осевыми стрелками соответствующих группировок, идущих от левого нижнего утла корреляционных полей, к верхней правой периферии.

Поскольку речь идет о временном параметре, то проверку этой закономерности, естественно, следует осуществить на базе хронологических данных. Причем для большей наглядности достаточно использовать данные о памятниках, занимающих крайне отдаленные друг от друга хронологические позиции ”, те. древнейшие — позднейшие.

Мы располагаем данными о четырех бес- спорно древнейших комплексах, содержащих-ин- тересующие нас навершия. Все они связаны с хвалынской культурой, для которой ныне извест

на большая серия абсолютных дат. Важно, что среди этих наверший имеются и схематические (Хвалынск 1. Хвалынск 2а, Хлопково 1), и один реалистический (Хлопково 2) экземпляры. С другой стороны, позднейшими по отношению кхвалынской культуре выступают, вне сомнения, все курганные или курганно-холмозые погребения со скипетрами, относимые ныне большинством специалистов к новоданиловской группе. Среди них, к счастью, также имеются комплексы и с реалистическими (Касимча, Суворове, Кокберек), и со схематическими (Джангра. Шляховской и позднейшими - Архара) навершиями. К последним вполне можно отнести и куйбышевский экземпляр, также, по-видимому, происходящий из разрушенного курганного погребения.

Если демонстрируемая метрическими показателями закономерность в направленности наверший верна, то соотнесенные с хронологическими данными древнейшие комплексы с навер- шиями должны занять в соответствующих группировках на наших рисунках крайнее нижнее (левое) положение, а позднейшие - крайнее верхнее (правое) положение.

Обратимся к иллюстрациям (Рис. 26-29), содержащих! корреляцию парных (рассмотренных выше) метрических показателей с оговоренными хронологическими параметрами. Что обнаруживается? Как и следовало ожидать, в каждой из подгрупп наверший наиболее ранние хронологические комплексы хвалынской культуры, содержащие навершия,“заняли крайние левые нижние позиции, а позднейшие курганные комплексы - крайние правые верхние позиции. Следовательно, выявленная по метрическим показателям направленность развития наверший верна, ибо она действительно отражает собою хронологическую эволюцию этих наверший.

Но, что показательно, из этих же соотношений с необходимостью напрашивается еще ряд важных выводов. Во-первых, что само происхождение наверший следует связывать именно с хвалынской культурой. Во вторых, что среди них именно навершияХвалынск 1 (№ 1/) и Хвалынск 2 (№ 18), собственно, и открывают всю типологическую серию, разветветвляющуюся где- то на поздних этапах этой культуры (Хлопково 1, 2) на собствено схематические (№ 20) и реалистические (№ 14).

В связи с этим обращают на себя внимание следующие детали. Во всех случаях древнейшие - исходные хвалынские экземпляры (№ 17, 18) по отношению к остальным схематическим, открывая их ряд, в дальнейшем получают прямолинейное развитие (Рис. 26; 27; 28; № 17, 18, 20). Реалистические навершия также демонстрируют прямолинейное развитие, но сам момент перехода от исходного звена (№ 17, 18) к собственно реалистическим - весьма схематизированным (№ 14), первоначально как будто бы свя-

Рис. 26. Соотношение метрических параметров (максимальная длина - горизонталь - на длину лицевой части - вертикаль) с хронологическими показателями: а - древнейшие, Ь-позднейшие.

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Ось-стрелка - направленность развития.

Рис. 27. Соотношение метрических параметров (длина лицевой части-горизонталь-на высоту носовой-вертикаль) с хронологическими показателями: а-древнейшие,Ь-позднейшие.

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Ось-стрелка-направленность развития.

Рис. 28. Соотношение метрических параметров (длиналицевой части - горизонталь - на высоту головной - вертикаль) с хронологическими показателями: а -древнейшие,Ь- позднейшие.

1 -схематические, 2-реалистические (расшифровка номеров см.-Табл. 3). Стрелки-направленность развития.

Рис. 29. Соотношение метрических параметров (высота носовой части-вертикаль-на высоту головной-горизонталь) с хронологическими показателями: а—древнейшие, Ь- позднейшие.

1 —схематические, 2- реалистические (расшифровка номеров см. -Табл. З^тСтрелки- направленность развития.

Рис. 30. Соотношение метрических параметров (максимальная длина - горизонталь - на длину лицевой части - вертикаль) с территориально-зональным положением: а - Восток (Волга-Дон, Предкавказье), Ь-Запад (Карпато-Подунавье).

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Ось-стрелка - направленность развития.

Рис. 31. Соотношение метрических параметров (длина лицевой части —горизонталь —на высоту носовой —вертикаль) с территориально-зональным положением: а - Восток (Волга - Дон, Предкавказье), Ь-Запад (Карпато-Подунавье).

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Ось-стрелка - направленность развития.

Рис. 32. Соотношение метрических параметров (длиналицевой части - горизонталь- на высоту головной- вертикаль) с территориально-зональным положением: а - Восток (Волга - Дон, Предкавказье), Ь-Запад (Карпато-Подунавье).

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. -Табл. 3). Стрелки - направленность развития.

Рис. 33. Соотношение метрических параметров (высота носовой.части - вертикаль - на высоту головной - горизонталь) с территориально-зональным положением: а - Восток (Волга - Дон, Предкавказье), Ь - Запад (Карпато-Подунавье).

_ 1 -схематические, 2-реалистические (расшифровка номеров см. -Табл. 3). Стрелки-направленность развития.

Рис. 34. Соотношение метрических параметров (максимальная длина - горизонталь - на длину лицевой части - вертикаль) с морфологическими группами: а - предельно обобщенные, Ь-усложненные, с - переходные, б - сложные формы.

1 - схематические, 2-реалистические (расшифровка номеров см.-Табл. 3). Ось-стрелка-направленность развития.

Рис. 35. Соотношение метрических параметров (длина лицевой части - горизонталь - на высоту носовой - вертикаль) с морфологическими группами: а-предельно обобщенные, Ь-усложненные, с-переходные, б-сложные формы.

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Ось-стрелка - направленность развития.

Рис. 36. Соотношение метрических параметров (длиналицевой части — горизонталь — на высоту головной — вертикаль) с морфологическими группами: а - предельно обобщенные, Ь-усложненные, с - переходные, б - сложные формы.

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Стрелки - направленность развития.

Рис. 37. Соотношение метрических параметров (высота носовой части-вертикаль-на высоту головной-горизонталь) с морфологическими группами: а - предельно обобщенные, Ь - усложненные, с—переходные, б - сложные формы.

1 - схематические, 2 - реалистические (расшифровка номеров см. - Табл. 3). Стрелки - направленность развития;

зан с некоторыми модификациями размеров в сторону их уменьшения (Рис. 26; 27; 28, № 14). Данные эти весьма показательны, но пока что они прослежены лишь по единичному случаю.

А сейчас проверим другое обстоятельство. Как хорошо известно, в своем распространении и по стилистическим разновидностям, и по численному соотношению навершия определенно распадаются на две крупные самостоятельные территориальные зоны, разделенные Северным Приазовьем и Причерноморьем, где эти находки полностью отсутствуют. Одна из этих зон - восточная, включает достаточно разбросанные находки из Среднего и Нижнего Поволжья и Северного Предкавказья, объединяя 13 схематических и всего лишь три реалистических навершия. Другую, западную зону, представляют находки из Кар- пато-Подунавья и Балкан, где зарегистрировано 11 реалистических и 8 схематических наверший. Причем, в этом случае, если схематические навершия приходятся главным образом на ареал культуры Кукутень А - Ариушд-Триполье В1 (семь из восьми), то реалистические соотносятся преимущественно с ареалами культур Гумельни- ца-Караново VI и Криводол-Сэлкуца (семь из одиннадцати реалистичных и ни одного схематичного).

Как известно, именно численное соотношение послужило и еще продолжает служить главным аргументом, с одной стороны, для выдвижения альтернативных точек зрения в вопросе происхождения как схематических, так и реалистических наверший (восток-запад). А с другой - для допущения возможного самостоятельного возникновения этих скипетров и в западной, и в восточной зонах (Govedarica, Kaiser 1996; Burtänescu, Turcanu 1997; Манзура 2000 и др.).

Проверим последнее из возможных допущений. Одновременное или разновременное, но самостоятельное возникновение и развитие схематических и/или реалистических наверший в разных весьма отдаленных регионах, да к тому же в разнокультурных контекстах, неминуемо предполагает более или менее заметные различия в их размерах 18 и/или в их пропорциях. Следовательно, если соотнести эти пространственные—культурно-зональные параметры с метрическими показателями, то западные и восточные находки так или иначе должны обнаружиться на корреляционных полях (по каждому из подмножеств) как относительно самостоятельные группировки. В противном случае, т.е. при относительно равномерном распределении культурно-территориальных показателей в образованных метрическими показателями группировках - подмножествах, исходное допущение следует признать ошибочным.

Обратимся к результатам соотнесения территориальных и метрических свойств (Рис. 30 - 33). Во всех четырех случаях, представляющих разные парные сочетания метрических показа-

139

телей, западные и восточные находки демонстрируют относительно равномерное распределение на всем протяжении эллипсов, образованных каждой из выделяющихся стилистических групп наверший. Да, конечно же, если внимательно вглядеться в каждый из рисунков, можно заметить некоторые различия в количественном распределении западных по отношению к восточным находкам - в крайне периферийных или цен- тральной части соответствующих эллипсов. Но не следует забывать, что из-за незначительности выборки материалов мы можем судить лишь на уровне общей тенденции. А общая тенденция во всех случаях одна: и восточные, и западные находки присутствуют и среди малоразмерных, и среди крупноразмерных находок. А это означает одно: допущение о возможности самостоятельного возникновения наверший в разных зонах в разных культурных контекстах исключается. Следовательно, они едины и по одному (территориальному), и по другому (культурному) признакам. Также отсюда следует, что объяснение различий в территориальном распространении этих наверший следует искать в каких-то особых социальных, исторических обстоятельствах — процессах, вызванных миграцией или экспансией создателей и носителей этих наверший, истоки которых, вне сомнения, связаны с хвалынской культурой Поволжья.

Последнее важное обстоятельство, которое подлежит проверке, - это соответствие стилевой вариабельности наверший их размерным изменениям. Ибо, как уже отмечалось, судя по морфологическим признакам, навершия как будто бы развиваются от простых упрощенных к усложненным формам, а в метрическом отношении - от малых к крупноразмерным.

Для анализа разделим все навершия - и схематические, и реалистические - на четыре условные группы.

Навершия исходных форм. Это наиболее ранние простые, предельно обобщенные формы, послужившие исходными для всех остальных (и схематических, и реалистических) наверший. Это, разумеется, навершия из могильников Хвалынск 1 и Хвалынск 2 (Рис. 19,1,1-2 или, по принятой единой нумерации, № 17-18).

Наиболее упрощенные и для ряда схематичных, и для ряда реалистичных навершия обобщенных форм. Из ряда схематических сюда попадают навершия, морфологически наиболее близкие к хвалынским. Это изделия с подовальным сечением и граненой подканнелированной поверхностью (Бырлэлешть и Обыршень 1 - Рис. 19, II, 3-4, соответственно № 4,12). Условно сюда можно, по-видимому, включить и навершие из Вэлень (№ 5). Из ряда реалистических в эту группу попадают наиболее упрощенные навершия из Хлопково 2 и Ариушд (Рис. 20,1, 1-2, или соответственно № 14 и 1).

Навершия переходных форм, занимающих промежуточное положение между предшествующей и последующей, усложненной группами. Из ряда схематичных сюда попадают все каннелированные навершия: Березовская ГЭС, Жора де Сус, Константиновка (№ 3,7, 8), а также «Ростов» (Рис. 19, II, 5-9 или соответственно № 3, 7, 8, 15). А из ряда реалистических - навершия из Кокберек, Фитионешть, Режево, Драма, Кайраклия, Феделешень, Винцу де Жос (Рис. 20, II, или соответственно № 6, 13,7,3,4, 12,2).

Предельно усложненные навершия. Из ряда схематичных сюда попадают все навершия архаринского облика - Архара, Джангар, «Куйбышев», Могошешть, Обыршень 2, «Орджоникидзе», Хлопково 1, Шляховской (Рис. 19, III, или соответственно № 2, 6,9, 11,13, 14,20, 21) и, возможно, Ружиноаса (№ 16). Из ряда же реалистичных - все навершия с дополнительными орнаментальными мотивами: Сэлкуца, Терекли- Мектеб, Суворове, Суводол, Косимча (Рис. 20, 111, соответственно № 10, 11,9, 8,5).

Если оба отмеченных выше обстоятельства верны, то, соотнесеные между собой, морфологические группы, в их последовательности от исходных к предельно усложненным, должны совпасть с изменчивостью их размерных показателей, от предельно малых к укрупненным размерам.

Соотнесение этих двух показателей представлено на Рисунках 34-37. Как следует из скоррелированных данных, оба отмеченных параметра определенно обнаруживают одну и ту же сходную тенденцию в их хронологическом развитии. Так, к примеру, в подгруппе схематических ближайшими к малым - исходным (Рис. 34-37, № 17, 18) оказались наиболее упрощенные, открывающие ряд собственно схематических. Это навершия из Бырлэлешть, Обыршень и Вэлень (Там же, № 4, 12, 5). За ними (вверх и вправо) следуют навершия промежуточной группы (Там же, № 3, 7, 15), а за последними - усложненные архаринского облика (№ 13, 14, 2, 9, 21 и др).

Абсолютно то же самое наблюдается и в совокупности реалистичных наверший, среди которых наиболее упрощеннее навершия малых форм, приходятся на крайнее нижнее левое поле эллипса (Рис. 34-37, № I, 14); вверх и вправо за ними следует промежуточная группа (№ 2, 4, 12, 3, 13 и др.), а затем - группа усложненных (№ 10,11,5).

Таким образом, общая относительная тенденция развития и схематических, и реалистических

наверший и по морфологическим, и по метрическим показателям’полностью совпадает.

Вместе с тем, нельзя не отметить и ряд исключений. Так, в частности, как видно из Рисунков 34-36, при относительной периферийности большинсгва наверший архаринского облика одно из них - Хлопково 1 (№ 20) - оказалось в группе малоразмерных. К последним определенно тяготеет и одно из каннелированных наверший из промежуточной группы - Константиновка (№ 8). Подобное же свойство обнаруживает и одно из реалистичных наверший, отличающееся усложненным орнаментом, но попадающее в группу малоразмерных - Суводол (Там же, № 8).

Отмеченные исключения можно объяснить лишь тем, что и схематические, и реалистические навершия развивались от простых к сложным формам, а в метрическом отношении - от малых к укрупненным размерам. Но оба этих параметра в своей эволюции имели относительный характер, допускающий и частичное сосуществование разновариантных, разноразмерных экземпляров. Иначе говоря, не считая хвалынских — исходных, позднейшими и в ряду собственно схематичных, и в ряду реалистичных являются навершия с наиболее усложненными орнаментальными мотивами, но отдельные их экземпляры вполне могли сосуществовать наряду с ранними или промежуточными формами что из ряда схематичных, что из ряда реалистичных. И это обстоятельство вполне подтверждается двумя случаями - находками с Хлоповского могильника и с «поселения» Обыршень, где, казалось бы, позднейшие по времени навершия архаринского варианта в первом случае (Хлопково 1) найдены «рядом» с упрощенной, архаичной для реалистических наверший формой (Хлопково 2), а во втором случае (Обыршень 2) - «вместе» с архаичным для собственно схематических наверший (Обыршень 1).

Выявленные и отмеченные выше моменты имеют принципиальное значение по двум причинам. Во-первых, частичная одновременность отдельных вариантов наверший при, в общем, бесспорной их относительной разновременности однозначно свидетельствует о сравнительно коротком сроке бытования вес:: ”•’верший, и к этому вопросу мы вернемся ниже. Во-вторых, выявленные обстоятельства требуют частичной корректировки ранее определенной классификационной схемы развития наверший, которая в окончательном виде представлена на Рисунке 38.

Рис. 38. Окончательная схема типологии па- вершнн. их генетического и хронологического соотношения.

А - исходные, предельно обобщенные формы (хвалынский вариант);

В - усложненные формы (в ряду схематических - вариант Бырлэ- лсшть, в ряду реалистичных - вариант Хлопково- Ариушд);

С - переходные формы (в ряду схематичных - условно каннелированные, или вариант Копстап- тиновка-Вэлень, в ряду реалистичных - вариант Драма-Феделешень);

С- предельно сложные формы (в ряду схематичных — архарипский вариант, в ряду реалистичных - вариант Касимча- Суворово).

‘11.3.9. Итоги классификации и вопрос культурного контекста

Итак, мы продемонстрировали три различных самостоятельных метода классификации зооморфных наверший: 1 - на основе визуального анализа вариабельности морфологических признаков; 2 - на базе формализованного анализа признаков и их сочетаемостей, и 3 - на базе корреляции метрических данных как абсолютно автономных и объективных показателей.

Каждый из этих методов и все они вместе обнаруживают по части классификации этих находок одну и ту же тенденцию или закономерность, выражающуюся в следующих основных положениях:

Все рассматриваемые навершия составляют гомогенную группу, один тип с двумя относительно самостоятельными стилевыми подгруппами или вариантами.

Все они имеют единое исходное звено, представленное древнейшими, предельно упрощенными обобщенными формами из .могильников Хвалынск 1 и Хвалынск 2 (Рис. 38 А).

Они представляют две самостоятельные стилистические подгруппы, одновременно и параллельно развивавшиеся по одним и тем же канонам что в морфологическом, что в метрическом отношениях. В первом случае оно выражается в постепенном усложнении, наращивании новых дополнительных морфологических и/или «орнаментальных» мотивов, т.е. от простого к сложному. Во втором - в постепенном, незначительном увеличении размеров наверший.

В каждой из стилистических подгрупп можно выделить по три относительно самостоятельных подварианта: 1 - относительно упрощенные, открывающие каждый из соответствующих рядов; 2 - промежуточные и 3 - предельно усложненные (Рис. 38, В, С, В).

Каждый из этих подвариантов в пределах каждой из стилистических групп имеет хронологическое значение, но оно относительно. Поэтому некоторые из этих подвариантов отчасти можно рассматривать и как параллельные ряды.

Генетическое соотношение разновариантных наверший с учетом морфологических и метрических особенностей обеих стилистических групп в их общей эволюции приблизительно выглядит так, как оно показано на Рисунке 38 (стрелки).

Заслуживает внимания то обстоятельство, что все три различных самостоятельных метода разработки классификации и типологии наверший полностью подтвердили те предварительные общие моменты в восприятии этой категории материалов, которые логически напрашивались из анализа корректного обращения с такими поня

тиями, как «тип», «типология», рассмотренными в первых параграфах этой главы.

Последнее обстоятельство, которое напрашивается из относительно автономного анализа интересующей нас категории находок, — это вопрос об их пространственном развитии.

Дело в том, что, как уже отмечалось ранее, всякий тип - в качестве культурного феномена - предполагает определенное конкретное место происхождения и определенный ареал распространения, который может быть компактным - непрерывным или прерывным-разорванным, что, собственно, и свойственно нашим навершиям, распространение которых обнаруживает разные зоны (Поволжье и Кавказ - с одной стороны, Карпато-Подунавье - с другой) и даже разные подзоны (Восточное Прикарпатье - с преобладанием схематических наверший, а с другой стороны - Подунавье и Балканы, где известны только реалистические навершия).

Между тем, благодаря разработанной типологии, мы сейчас определенно знаем и внутренние качественные изменения интересующих нас наверший, и их временную последовательность: от самых ранних до самых поздних. Но вместе с тем нам достоверно известно и географическое положение каждой из находок - место ее обнаружения. А поскольку всякое развитие — это процесс, обращенный не только во времени, но и в пространстве, то, соотнеся эти данные между собою, мы можем легко определить, с одной стороны, исходную территорию их возможного возникновения, а с другой стороны-общую направленность их последующего пространственного развития и распространения. Обращаю еще раз внимание, что речь идет об общей направленности процесса пространственно-временного развития наверший, объективно отраженных в географии их типол ого-хронологической изменчивости, безотносительно отих культурного контекста или культурной принадлежности, к которым мы еще вернемся далее.

Для решения поставленной задачи воспользуемся картой распространения и схематических, и реалистичных наверший с учетом установленной в результате классификации (Карта 1) их типолого-хронологической изменчивости. Первое, что обращает на себя внимание в составленной карте, - локализация наиболее обобщенных наверший хвалынского облика, составляющих, согласно классификации, исходное звено развития всех последующих форм. Они представлены всего двумя находками - Хвалынск 1 (№ 17), Хвалынск 2а (№ 18), обе из которых приходятся на южные районы лесостепного Среднего Поволжья

Карта 1. Карта территориально-временной направленности морфологического развития па- вершпй:

А - исходные, предельно обобщенные формы (хналынский вариант);

В - усложненные формы (в ряду схематических- вариант Бырлэ- лешть, в ряду реалистичных - вариант Хлопково- Ариушд);

С - переходные формы (врядусхематичных - условно каннелированные, или вариант Констан- тиновка-Вэлень, в ряду реалистичных - вариант Драма-Феделешень);

О - предельно усложненные формы (в ряду схематичных- арха- ринский вариант, в ряду реалистичных - вариант Касймча-Суворово).

(Расшифровка номеров -см. Табл. 3).

(Карта 1, А). На этот же микрорайон приходится и находка заготовки, возможно, подобного же навершия - Хвалынск 26 (№ 19). Иных подобных находок в других регионах распространения наверший нет. Соответственно, обозначенный на карте микрорайон Среднего Поволжья, по сути, и выступает исходной территорией или исходным эпицентром появления и развития наверший как таковых, независимо от последующего распространения любых их модификаций,

Совершено иначе проявляют себя все остальные модификации собственно схематических и реалистических наверший. В разных вариациях, в разном количественном соотношении они представлены и в обозначенном микрорайоне Среднего Поволжья, и далеко за его пределами - в низовьях Волги и Дона, Предкавказье, и в особенности в Карпато-Подунавье и на Балканах (Карта 1, В-Б). Подобное проявление материалов позволяет сформулировать два самостоятельных вывода.

Во-первых, по отношению к Среднему Поволжью все остальные зоны распространения и схематичных, и реалистичных наверший являются вторичными, поскольку они включают лишь относительно более поздние модификации.

Второй вывод. Поскольку относительно более поздние модификации наверший (Карта 1, № 14 -Хлопково 2), включительно позднейшие (№ 9 - «Куйбышев», № 20- Хлопково 1), присутствуют и в Среднем Поволжье, можно утверждать, что процесс их развития, с момента их распада или рамификации на две относительно са

мостоятельных подтипа (собственно схематические и реалистические), определено охватывал и исходную зону их возникновения.

Иными словами, следуя типологической эволюции и территориальному проявлению, рассматриваемые нами навершия обнаруживают себя как отражающие единый культурный феномен, зарождение которого связано с районами Среднего Поволжья и Который в своем развитии с определенного момента распространился практически на всю южную зону Восточной Европы от Волги и Каспия до Карпат и Балкан. И эти обстоятельства со всей очевидностью выступают и из пространственного- горизонтального (Карта 1), и из вертикального-хронологического (Рис. 39) проявления типологии наверший. .

Таковы основные результаты, вытекающие из анализа и осмысления внутренних связей и отношений, объективно присущих автономно рассмотренной нами категории материалов.

Мы пока что не знаем ни истинную культурную функцию этих объектов, ни социальных или исторических обстоятельств, вызвавших их появление и широкое территориальное распространение. Но, благодаря раскрытию их внутренних связей, мы уже знаем и место их первоначального появления, и основные качественные этапы их последующего пространственно-временного развития, и, что принципиально, то, что развитие этого феномена определенно разворачивалось с востока - из Среднего Поволжья - на юг и запад, охватив весь юг Восточной Европы, а также часть регионов Юго-Восточной Европы.

Рис. 39. Схема пространственно-временного-типологического развития наверший.

А - исходные, предельно обобщенные формы (хвалынский вариант)’

В - усложненные формы (в ряду схематических - вариант Бырлэлешть, в ряду реалистичных - вариант Хлопково- Ариушд);

С - переходные формы (в ряду схематичных - условно каннелированные, или вариант Константиновка-Вэлень, в ряду реалистичных-вариант Драма-Феделешень); . - -

О - предельно сложные формы (в ряду схематичных - архаринский вариант, в ряду реалистичных - вариант Касимча- Суворово). (Расшифровка-номеров - см. Табл. 3).

Табл. 11. Упорядоченная группировка наверший в зависимости от степени достоверности условий их обнаружения (по данным Табл. 2)

• - схематические; ■ - реалистические; (• ■) - в закрытых погребальных

комплексах; »1 - с поселений и из культурных слоев; • ■ - случайные находки.

И в заключение главы - вопрос о культурном контексте или культурной принадлежности наверший. Решение вопроса, думаю, напрашивается само по себе из всего изложенного выше, ибо неоднократно написано и каждый специалист знает, что’фигурирующие под названием Хвалынск 1, 2 находки, происходят из могильников, первый из которых дал название самой хвалын- ской культуре. А это означает, что исходное звено этих наверший зародилось в среде именно этой

культуры, в то время как для всех остальных - любых возможных культур - навершия эти являются вторичными, привнесенными. Однако нам этого мало, поэтому обратимся снова к нашим исходным данным.

Напомним, что благодаря проверке условий обнаружения интересующих нас наверший мы достоверно знаем, что пять из них происходят с памятников хвалынской культуры, а шесть - с памятников новоданиловского типа. Три других

и, с большой долей вероятности, еще семь на- верший связываются с поселениями культуры Кукутень-А - Триполье В1. Одно навершие происходит с поселения «домайкопской» культуры. Еще по одному изделию известно с трех поселений разных культур. Но в двух случаях - Суво- дол, Сэлкуца - поселения многослойные, и точный уровень культурного залегания наверший не известен. В третьем же случае — Константиновка - находка навершия, следуя некоторым специалистам и по нашим данным, определенно противоречит хронологии культурного слоя, в котором оно было найдено. Все остальные навершия представляют собой незадокументированные случайные находки, происходящие из ареалов разных культур. Детальные расшифровки к сказанному здесь были изложены в параграфе, посвященном критике источников, и отражены в Таблице 2, упорядоченные данные которой для большей наглядности и с дополнительной информацией продублированы в Табл. 11.

По этим данным, для решения вопроса о культурной принадлежности рассматриваемых наверший, в поле нашего внимания неминуемо попадают, по крайней мере, пять-шесть культур: хвалын- ская, памятники новоданиловского типа, культура Кукутень А - Триполье Б 1, культуры блока Кри- водол-Сэлкуца, Болград-Алдень - Гумельница - Караново VI - Варна, «домайкопская» культура и отчасти константиновская, ге. все те культуры, которые, если не на уровне памятников, то на уровне своих ареалов включают в себя то или иное число разновариантных наверший. Это обстоятельство отчетливо обнаруживается не только из данных соотношения наверший с разнокультурными контекстами (Табл. 11), но и из их соотношения с разнокультурными ареалами (Карт. 2).

Но пусть нас это перспектива не смущает, и вот почему. Все дело в том, что с информативной точки зрения характер присутствия наверший в контексте перечисленных культур совершено различный. Различными являются и соотношения ареалов самих культур.

В случаях, связанных с хвалынсвои культурой (Хвалынск 1,2 а, б, Хлопково 1,2) и памятниками типа Новоданиловки (Джангар, Шляховское, Кокберек, Касимча, Суворове, Архара), характерные для них навершия обнаружены непосредственно в закрытых комплексах - в погребениях, при погребенных Причем ареалы памятников этих культур не просто соприкасаются, но отчасти даже взаимно перекрываются (Карта 2).

Поскольку всякое погребение есть результат осознанного акта древних, сам факт присутствия этих наверший (безотносительно к их культурной или социальной функции, которой мы еще не знаем) в закрытых погребальных комплексах безоговорочно выдает их органическую - культурную связь или, иными словами, их непо

средственную функциональную имплицирован- ность в культурную жизнь-носителей этих разнокультурных комплексов 19. Это, с одной стороны, а с другой - это же обстоятельство (присутствие в закрытых комплексах) отчетливо выдает наличие некоей культурно-генетической связи и между самими носителями памятников обеих названных археологических культур, связей, обеспечивших возможность трансляции, передачи столь специфичных изделий из одного культурного контекста (Хвалынск) другому - соседнему (Новоданиловка).

Совершенно иными предстают перед нами навершия в контексте памятников культур Кар- пато-Подунавья или Северного Предкавказья. Здесь они обнаружены «просто» на поселениях или близ них (Бырлэлешть, Могошешть, Обыр- шень 1, 2), среди культурных остатков (Ариушд, Ружиноаса, Ясеневая Поляна), на поселениях с разновременными культурными остатками (Сэлкуца, Суводол, Костантиновка), в явно переотложенном состоянии (Фитионешть - поселение культуры Кукутень А, но в яме латенского времени).

Более того, именно на ареалы этих культур приходятся все разбитые или «порченые» навершия со следами вторичного использования (Бырлэлешть, Константиновка, Майкоп, Ясеневая Поляна). Сюда же вписываются и единственные пока три находки, происходящие из жилищ культуры Кукутень А - Триполье В1 (Березовская ГЭС - отбит, Феделешень - переобожжен) или же из ямы (Жора де Сус — половинка). Иными словами, применительно к памятникам или ареалам этих культур мы ни в одном случае не имеем ситуации, достоверно указывающей на возможную непосредственную культурно-функциональную имплицированность этих наверший в местную культурную среду. И все это при том, что ареалы всех этих культур, помимо наверший, обнаруживают в себе, в большей или меньшей численности, и сами памятники новоданиловского типа как одного из носителей рассматриваемых специфичных обьектов.

Из сопоставления этих данных с выше изложенными выводами о тшюиьл ической и пространственно-временной эволюции наверший, единственно напрашивающиеся из наблюдаемой ситуации (Карт. 2) следующие заключения:

Рассматриваемые нами навершия в своей исходной фоме (предельно обобщенные) возникли в недрах хвалынской культуры. Причем, следуя ныне известным находкам, они определенно связываются со средневолжской группой памятников этой культуры (Карт. 2, 1А).

В своих последующих модификациях эти навершия продолжают бытовать и развиваются в ареале хвалынской культуры на ее поздних этапах (Хлопково 1, 2) и, возможно, еще позже, на этапах ее последующего преобразования («Куйбышев»).

Карта 2. Схематические и реалистические наворшня в контексте культур среднего энеолита.

Природные зоны: I - южная граница лссосДспи. II- южная граница степи, III - граница полупустыни.

Ареалы культур и характер памятников:

погребальные комплексы и поселения Хвалынском культуры (на карте 1А - средневолжская, 1В - северо-каспийская и ^-западно-каспийская группы памятников);

погребальные комплексы и клады Новоданиловского культурного типа (на карте 1А - восточная, В - западная группы).

Ареалы иных культур (на карте): 3 - «домайкопс- кая»; 4 - среднестоговская; 5 - Кукутень А -Триполье В1; 6 - Болград-Алдень - Гумельница - Караново VI; 7 - Криводол-Сэлкуца.

Условные обозначения для наверший: 3 - схематические и реалистические на- вершия в закрытых погребальных комплексах; 4 - на- вершия с поселений, 5 — случайные находки.

Стрелки — направленность морфологического и пространствено-временного развития наверший (по Рис. 39 и Карте 1),

Одновременно, в этих же модификациях, эти навершия «внедряются» в обиход носителей памятников новоданиловского типа, которые в своем распространении одним крылом непосредственно соприкасались и перемежались с ареалом хвалынских памятников, а с другой стороны, далеко на юге - в Степном Прикубанье и Предкавказье - с ареалом «домайкопской» культуры, и на западе - в Карпато-Подунавье - с ареалами раннеземледельческих культур Кукутень А - Триполье Б1, Гумельница - Караново VI.

Одновременное присутствие в ареалах культур Предкавказья (Карта 2, 3), Карпато-По- дунавья (Карты 2, 5, 6, 7) и памятников новоданиловского типа, носители которых выступают в качестве продолжателей хвалынских традиций по изготовлению каменных наверший, и самих этих наверший (во внефункциональной их имплициро- ванности в местную культурную среду), определенно позволяют рассматривать эти находки как привнесенные носителями новоданиловских памятников.

Обращаю внимание, что нанесенная на Карте 2 стрелка, разветвляющаяся от памятников хвалынской культуры Среднего Поволжья к Кавказу или к Карпато-Подунавью, заимствованна из предшествующего анализа (Рис. 39; Карга 2)

и обьективно отражает собой не более чем пространственно-хронологическую направленность типологического развития рассматриваемых нами наверший. Однако, если учесть, что всякий сколько-нибудь значимый элемент культуры по сути своей обязательно вбирает в себя маленькую толику общего культурного процессы, то вполне допустимо, что направленность пространственного проявления этих наверший на составленной карте (Карта 2) в определенной степени рефлектирует общую направленность самого культурно-исторического процесса. И в таком случае вполне допустимо, что, во-первых, памятники новоданиловского типа в каком-то плане генетически связанны с памятниками хвалынской культуры (см. также выше — Выводы 2 и 3), а с другой стороны - что пространственное распространение носителей новоданиловских памятников, в силу неизвестных причин, было ориентировано на ареалы раннеземледельческих культур Предкавказья и Карпато-Подунавья. Это еще не выводы, это лишь предположения, напрашивающиеся из проанализарованных выше материалов. Но эти предположения весьма существенны, и далее мы еще вернемся к ним.

Следующий шаг в нашем исследовании - проблема функциональности.

Примечания

Поскольку термин «скипетр» носит интерпретационный характер, впоть до специального обращения к вопросу о культурной функции этих изделий мы будем избегать его использования, за исключением, разумеется, историографических моментов.

Все цитаты даются по: Классификация… 1990,40- 42,№№ 1, 5,18,25.

Ремарка вызвана имеющейся в определении понятия «тип» Л.С. Клейна дополнительной констатации («вещей или сооружений»), А разве свойства артефактов, отношения между материальными объектами (скажем, ориентировка погребенных или определенный способ размещения инвентаря по отношению к погребенному) - не реалии, подлежащие классификации и типологизации?

В связи с этим хотелось бы отметить, что при подготовке известной статьи по скипетрам (Дергачев, Сорокин) мной была предпринята попытка их классификации на базе формализации и корреляции их морфологических признаков. Однако из-за незначительности выборки и слабости или неубедительности выявленных тенденций я был вынужден отказаться от включения этих разработок в окончательный текст. Ныне, с учетом новых материалов, я убедился, что улавливаемые тенденции были корректны, правда, не во всем.

А. А. Иессен, как уже отмечалось, не знал работы В. Думитреску 1934 г. и работы С. Галус и Т. Хорват. Навершие из Ариушда (Käsberg) он знал по публикации Teutsch 1905 г., а из Вэлень - по работе И. Нестора 1933 г. Правда, и в том, и в другом случае находки даюг-

ся без подробного описания. Более того, в первом случае - в весьма неточной иллюстрации, а во втором - вовсе без иллюстрации.

Реакция на высказанное А.А. Иессеном мнение о возможно единой культурной традиции, единой «производственной» ячейке или «мастерской» по изготовлению реалистичных наверший (Иессен 1952,52).

Тем самым была намечена возможность одновременного бытования и других типов, однофункциональных изделий. И это обстоятельство полностью подтвердилось лишь недавно с открытием навершия в виде головы лошади, просверленной, с поселения хвалынской культуры Лебяжинка IV (Васильев, Овчинникова 2000,228. Рис.20).

Напоминаю, что, как мы уже договорились, возможная истинная культурная функция этих изделий остается для нас пока что еще не установленной.

Для большей эффектности результатов анализа было бы целесообразно до определенной поры рассматривать все эти объекты анонимно, т.е. без указания названия местонахождения, а, скажем, в цифровом обозначении - по порядковым номерам, данным в Таблице 2 (с дополнениями - Табл. 3), которые сохранены на всем протяжении работы и в текстовой форме, и в графических иллюстрациях. Дело в том, что название местонахождения непроизвольно наводит читателя на определенный пространственный или культурный контекст, который до определенной поры следует предать забвению. Однако применение этого приема существенно усложнило бы изложением восприятие текста.

В силу отмеченных ранее, при критике источников, обстоятельств, мы не учитываем пока находки из Даниловки, Игрень, Кодачека, а-также полуфабрикатное изделие Хвалынск 26 (Табл. 3, 19,23-25).

Вполне возможно, что в носовой части 0-образного рельефного орнамента этого навершия имелась поперечная перекладина.,

Справедливости ради отметим все же одно настораживающее в подобной интерпретации обстоятельство, а именно: «совместное» нахождение навершия II варианта - Обыршень! славершием III варианта - Обыршень 2. Хотя это не закрытый комплекс, их происхождение на одном и том же поселении вполне допускает их одновременность, по крайней мере, частичную. Но об этом далее.

Напомним, что, как уже неоднократно отмечалось, культурный контекст находок из Сэлкуца и Суво- дола остается неясным. Поэтому их привлечение в качестве хроноиндикаторов исключается.

В 80-х годах, без особых доказательств, автор считал, что группа схематических наверший в целом предшествует по времени реалистичным (Дергачев, Сорокин 1986).

5 Формула эта весьма удобна при «ручной» обработке материалов, хотя ныне она имеется в каждом компьютере. По «чувствительности» она практически равнозначна фop^^yпe сходства показателей Ю.И. Левина, рекомендованной в работе И.С. Каменецкого и соавторов (Каменецкий и др. 1975,50).

149

Единственные изменения в этих таблицах - исключены три точки, представляющие «навершия» особых форм (Даниловка; Игрень, Кодачек), которые, как уже отмечалось, и по морфолого-стилистическим, и по метрическим показателям определенно выпадают из категории рассматриваемых материалов.

То есть речь идет о том же приеме, что и при перегруппировке комплексов на предмет их типологической упорядоченности при обработке формальностатистическими методами.

Вспомним по этому поводу приведенную выше цитату из работы Ф. Буртэнеску и С. Цуркану о якобы различиях в «размерных канонах» схематических наверший.

” Принципиальные различия наверший по характеру культурного контекста, их состояния и напрашивающегося отсюда вывода в пользу восточного происхождения этих изделий были мной отмечены еще в работе 1986 года (Дергачев, Сорокин 1986,61). Критически комментируя мои наблюдения в своей недавней работе, И.В. Манзура (2000,254-255) продемострировал, на мой взгляд, полное непонимание разницы между информативностью «закрытого» и «открытого» комплекса. Да, поселение, культурный слой тоже можно рассматривать в качестве «закрытого» комплекса, но иерархический уровень таких комплексов совершенно иной, и с методической и информативной точки зрения они просто несопоставимы с комплексами на уровне одноактного, кратковременного осознанного действия, каковыми являются погребения (см. Бочкарев 1975).

II.4. О функциональности наверший

Предварительные замечания

Раскрытие культурной функции(ий) и сигни- фикативности, т.е. идейно-образных значений, заложенных в интересующих нас каменных на- вершиях, вне сомнения, составляет наиболее сложную и трудноразрешимую исследовательскую задачу. Это объясняется тем, что на уровне архемы все основные возможные характеристики любой совокупности конкретов носят выводной характер. Иными словами, в контексте исходных утраченных культурных и социальноисторических качеств и связей, раскрытие последних возможно лишь посредством логических рассуждений и/или через привлечение сторонней информации (Клейн 1991,351,356).

Вполне возможно, что именно в силу отмеченных обстоятельств, несмотря на множество историографических разработок, вопросы культурной функции(ий) наверший и их смысловой «нагрузки», как правило, всегда и до последнего времени сводились к простым констатациям- декларациям, лишенным мало-мальски надлежащей аргументации и/или объяснений. Между тем, решение предполагаемых задач имеет принципиальное значение, так как от их раскрытия прямым образом зависит правильное восприятие как самих наверший - в качестве конкретных археологическихобъектов, так и отраженных в них культурных, социальных и исторических процессов, жесткая взаимообусловленность которых с необходимостью предполагает взаимосогласованность их возможных трактовок как на уровне конкретного, так и на уровне социального, исторического.

Для начала определимся с основными направлениями поиска и последовательностью решаемых задач.

Исходный, отправной пункт (или - по Л. С. Клейну-«первая ступень значения архемы») предполагает определение функциональности, т.е. функционального назначения данного артефакта - «его принципиальное соответствие выполнению какой-то функции» (Клейн 1991, 354). В связи с этим напомню, что, если в историографической

части работы мы, вслед за нашими предшественниками, свободно оперировали по отношению к интересующей нас категории материалов такими понятиями, как «скипетры» или «жезлы», то, приступив к разработке их классификации и типологии, мы отказались от этих понятий, используя более узкий по значению термин - «навер- шия». Привлечение этого термина, как уже отмечалось ранее, оправдано тем, что он характеризует один из технических параметров функции наших объектов — их конструктивность, вполне очевидную для каждого специалиста, за исключением, пожалуй, лишь самого Л.С. Клейна (1990). Между тем как термины «скипетр», «жезл» обозначают социальные категории - инсигнии власти, а само по себе это качество еще никогда никем не аргументировалось.

Вся последующая процедура анализа наверший целиком зависит от окончательного определения их функциональности. Если априори (а эта априорность фактически уже заложена в самом названии работы) предположить, что интересующие нас объекты действительно представляют собой инсигнии власти, т.е. носят в себе знаково-символическую функцию, то, соответственно, и направленность поиска в раскрытии их значений и смыслов полностью будет предопределяться спецификой и логикой, свойственной знаковым системам. А таковые, отметим сугубо предварительно, предполагают поиски и расшифровку, по крайней мере, трех основных параметров - функций (Клейн 1991, 355). Это определение изобразительной или иконической функции, или, иными словами, идентификация образа животного, высеченного в навершиях. Второе - это раскрытие собственно знаковых функций-значений и смысла(ов) наверший, включительно: коммуникативных, сакральных, социальных и пр. И последнее - определение эстетической функции или, проще говоря, - восстановление изначального внешнего облика наверший как этнографических объектов.

. Функциональное предназначение наверший, или Простые констатации

В отличие от всех ранее рассмотренных, вопрос о культурной функции - предназначении интересующих нас каменных наверший (и схематичных, и реалистических) - единственный, который, за единичным исключением (Клейн 1990), всегда и у всех исследователей получил однозначную трактовку - скипетры, командирские жезлы, инсигнии власти.

Между тем, как уже отмечалось, при общем - едином - согласии именно ‘’тот аспект проблемы наверший никогда, никем и ничем не аргументировался. Очевидность? Но на чем построенная? Простая ассоциация - монарх, скипетр и держава? Возможно.

Однако все дело в том, что признание за на- вершиями отмеченной функции автоматически влечет за собой чрезвычайные последствия в интерпретации уровня социальной развитости носителей этих инсигний. Монарх-то монархом, а наши скипетры - это все же энеолит. Это обстоятельство, похоже, сполна осознавалось каждым исследователем. Более того, как следует из большинства ранее уже указанных работ, именно наличие скипетров, не будучи аргументированным по части функции, выставлялось в качестве главного аргумента, указывающего на высокий уровень социальной организованности их носителей, как в версии западного, так и в версии восточного происхождения этих изделий.

Но что показательно: если следовать трактовкам Н.Я. Мерперта, М. Гимбутас, В.Н. Даниленко или М. Гарашанина, признание на базе наличия скипетров высокоорганизованной социальной структуры их носителей полностью вписывается и как бы самостоятельно подтверждает саму экспансионную концепцию, поскольку любая военная экспансия просто немыслима без строго иерархизированной власти и, соответственно, коммуникативно-опознавательной знаковой символики. Тем более, что в этой версии распространение скипетров с востока на запад вполне подтверждается, можно уже сказать, множеством курганных или грунтовых погребений, в том числе содержащих и останки самих скипетро- владельцев.

Если же исходить из позиции приверженцев западного происхождения скипетров (в среде древнеземледельческих культур), то ими - скипетрами - можно аргументировать высокий социальный уровень развитости этих обществ. Но в этом случае совершенно необъяснимыми остаются сами обстоятельства, в силу которых эти скипетры с запада распространились на восток. И в этом случае вопрос упирается не столько и, пожалуй, - вовсе не в отсутствие иных археоло

гических свидетельств, подтверждающих распространение этих скипетродержателей на восток, сколько в самих скипетрах, поскольку скипетры, как и любые другие Инсигнии власти, вопреки широкого распространенным в литературе высказываниям (Д.Я. Телегин, Ю.Я. Рассамакин, Б. Говедарица и многие др.), не подлежат ни продаже, ни обмену, ни дарению, на то они и есть - инсигнии власти (см. далее).

Таким образом, констатируя простые очевидные противоречия, возникающие в зависимости от трактовки рассматриваемых наверший, приходится опять-таки констатировать, что вопрос о культурной функции этих наверший далеко не из простых, так как взаимообусловленность функции наверший и «породивших» эту функцию культурно-социальных процессов с необходимостью предполагает взаимосогласованность возможных трактовок. А они, как следует из сказанного, определенно противоречат последней из версий.

Между тем, как известно, археология буквально пестрит такими понятиями-определениями.

Рассмотрим самый краткий перечень объектов, подобных нашим навершиям, и постараемся вычленить нечто возможно общее, что позволяет специалистам из разных областей, от палеолита до бронзы, и позже почти что безапелляционно трактовать разные материальные объекты в качестве жезлов, скипетров или просто - инсигний власти.

В хронологическом отношении список таких находок открывают, разумеется, многочисленные и разнообразные так называемые «жезлы вождей», «жезлы начальников», «церемониальные жезлы» или «скипетры», широко известные для позднего палеолита и Западной, и Восточной Европы. Это удлиненные предметы, изготовленные из кости или чаще всего обрубка оленьих рогов, зачастую украшенные простым орнаментом или с зоо- или антропоморфными изображениями (ЕегоъСоигЬап 1965; Черныш А.П. 1985. Рис. 17, 1-6). Некоторые из них, как, скажем, посоховидный «скипетр» с навершием в виде скачущей лошади, просто удивляют тонкостью отделки и изяществом (Рис. 40, 1). Как отмечает В.М. Массон (1996, 60), «совершено явно, что сам термин “жезлы вождей”», применяющийся к этой «группе художественных костяных изделий верхнего палеолита… весьма условен». Но, продолжает автор, «вполне вероятна принадлежность особо художественных изделий лицам особого социального’ статуса»

Особенно резко возрастает численность и разнообразие предметов, интерпретированных

Рис. 40. Костяные навершия - жезлы. 1 - поздний палеолит, Вгигицие!; 2 - неолит, Оленеостровский могильник; 3 -Ток- ская стоянка. (1 - по А. Ьепм-СоигЬап № 207; 2 - по Н.Н. Гуриной; 3 - по С.В. Богданову).

обычно как жезлы или скипетры, в неолите и в энеолите.

Еще с конца XIX века для Прибалтийской зоны хорошо известна (Енгораенз, 1928, 305. Р1. 58 а-с) серия каменных наверший или топоров- наверший, обушная часть которых оформлена в виде головы лося или медведя (Рис. 41). По данным специалистов, подобно оформленные каменные навершия известны по многим десяткам (Брюсов 1940, 88 и след.; Гурина 1967, 13; Мо- шинская 1976, 63 и след.) и встречаются по всему северу Европы от Финляндии и Карелии до Верхнего Поволжья и Зауралья, а в хронологическом отношении - от неолита до ранней бронзы (Крайнов 1972,205, рис. 71; 19876,71). Сюда же, вне сомнения, полностью вписываются посо

ховидные костяные «жезлы» (Рис. 40. 2), или так называемый «кинжалы» (длиной около 27 см) с навершиями в виде головы лося или змеи, известные по Оленеостровскому могильнику (Гурина 1967. Рис. 1-3; Рис. 5), с поселений волосовской культуры Сахтыш 1 и др. (Крайнов 1987а, 19, цветн. фото - стр. 80; Богданов 1992. Рис. 2). Примечательно, что при явной концентрации в Восточной Прибалтийской зоне все эти навершия- жезлы с изображениями голов медведя или лося приходятся на лесную зону.

Другую зону с широким распространением находок, атрибутированных к инсигниям власти, составляет лесостепная и в особенности степная часть Восточной Европы. Причем главный эпицентр наибольшего разнообразия подобных

находок определенно приходится на районы Среднего Поволжья и связан преимущественно с неоэнеолитом. Как и в предшествующем случае, в этой зоне также встречаются отдельные навер- шия-жезлы с изображениями лося или медведя. Показательна в этом отношении находка костяного посоховидного жезла, сходного с оленеостровским, с навершием в виде головы лося на Ток- ском послении (Рис. 40, 3) в Среднем Заволжье (Богданов 1992. Рис. 1), а также каменное навер- шие с изображением, по-видимому, головы медведя (Рис. 42,1) с Варфоломеевской неолитической стоянки (Юдин 1988,162. Рис. 11). В остальном же, это преимущественно навершия в виде головы лошади (см. далее), представленные рассматриваемым нами типом, и уже упомянутыми

ранее находками из Новоорска I и Лебяженки IV (Рис. 43, 1-2). С образом лошади связывают авторы публикации обломок схематического навершия (Рис. 42,2), происходящий с поселения хвалынской культуры Ак-жунас в Северном Прикас- пии (Дубягин и др. 1982, 105. Рис. 9,1). Из других наверший-жезлов, также, по-видимому, связанных с эпохой энеолита, но с менее четко выраженным образом животного, можно назвать случайные находки из Новоорска II (Богданов 2000, 14. Рис. 1,2) (Рис. 42,4), навершие из Аксай (Цуцкин 19816. Рис. 2) (Рис. 42,3), навершие в виде головы зайца из Байгильдино (Матвеева 1977, 39-40, рис.) (Рис. 42, 6). В эту же серию, по всей вероятности, можно включить и схематическое на- вершие-скипетр (Рис. 42, 5) из бассейна р. Берда

в Донецкой области (Саенко 1993, 22 №58. Рис, 12, 1).

Совершено в иной манере выполнены крупные (длиной до 30-40 см) каменные шлифованные палицеобразные изделия (Рис. 44, 1 -2), известные с Ивановской и Турганикской энеолити- ческих стоянок, также интерпретированных в качестве «скипетров-жезлов» (Моргунова 1995, 91. Рис. 54,5).

К рассматриваемой функциональной категории, вне сомнения, следует причислить дротик с роговым наконечником, на рукоять которого были надеты три золотые муфтообразные обоймы (Рис. 44, 3), происходящий из погребения 4 могильника Джурджулешты (Dergacev 2002, 20. Taf. 13, 2-5) в Молдавии (Рис. 44, 3).

Обращает на себя внимание почти полное отсутствие подобного рода находок в ареалах раннеземледельческих культур нео-энеолита Юго-Восточной Европы (не считая, разумеется, рассматриваемых нами наверший). Редкое исключение составляют каменные или глиняные зооморфные навершия малых размеров, отнесенные к винчанской группе памятников, но хронологическая позиция которых, однако, не совсем ясна (Неолит…1968. 55, № 119,125, 140). В каче-

стве социальных символов для этой зоны определенно можно назвать орнаментированный медный топор-мотыгу с цельнолитой рукояткой (Рис. 45, 1) из Осиека (TasiC 1995. Plate IV) и, естественно, общеизвестные навершия-жезлы из погребений 4, 36 (Рис. 45, 2) и 43 Варненского могильника (Ivanov 1988, 49.Abb. 23-25, 29; Marazov 1988,67. Abb. 35-36).

Среди инсигний власти, характерных для майкопских памятников, можно упомянуть полую каменную булаву с накладными золотыми приставками из Майкопского кургана — Ошад, специально рассмотренную в работе Ю.Ю. Пиотровского (1995, 40 и след.). Обращает на себя внимание длинный (37 см) стержневидный каменный, тщательно заполированный скипетр, венчающийся на одном конце головой льва (Рис. 46, 1) из погребения кургана Ш у Си Гирдан в северо-западном Иране (Трифонов 2000, 249-250. Рис. 4, 1).

В качестве «классических» образцов навер- ший-скипстров Древнего Востока, очевидно, вполне можно признать медный цельнолитой скипетр, венчающийся фигурами животных (Рис. 46, 2), из развалин дворца у Тепе-Гисар III в северозападном Иране близ Астрабада (Brentjes 1976,

Рис. 44. Жезлы-скипетры простых форм. 1-2 -Ивановская иТурганинская стоянки (по Н.Л. Моргуновой); 3 - Джурджулешты; 4 - Кутулук I (по П.Ф. Кузнецову) (1-2 - камень, 3 - кость и золото, 4 - медь).

155

Рис. 41. Зоо-антропоморфные статуэтки-навер- шйя (?) из погребений ям- ной культуры. 1 - Симферополь (поА.А. Щепинско- му), 2 - Златополь (по С.М. Ляшко)

Рис. 48. Зоомофные топоры-навершия. 1 - Корнэцеп (по D. Mändcscu и др.); 2 - Алба Юлия (по К. Horedt); 3 - Кюлевчи (по 2. Vaiarova); 4 - Дагестан (по В.И. Морковину); 5 - Мариупольский музей (по В.Н. Даниленко); 6 - Бутиману (по С. Вогопеап(); 7 - Кол- цань-Бокша (по С. Müller). (Масштаб - кроме 5).

Рис. 49. Каменное навершие-скипетр из Ситагруа (по С. Renfrew).

Fig.). А с другой стороны - так же цельнолитой медный скипетр с пятью головками горных козлов (Рис. 46, 3) из клада, найденного в пещере в Иудейской пустыне (Encykopedia…l986. 784).

Не менее разнообразными предстают перед нами навершия-жезлы или навершия-скипетры конца энеолита - ранней бронзы.

Для юга Восточной Европы здесь привлекает внимание крупное роговое навершие с имитацией литейного шва из богатого усатовского погребения могильника Дан ку 1 (Dergacev 1991,41. Taf. 34, 8) ’, роговой молот-навершие с медными гвоздевидными вставками, происходящий из позднеэнеолитического погребения в кургане со сложной деревянной конструкцией у с. Красное на Днестре (Серова, Яровой 1987, 66. Рис. 32).

Однако, что и естественно, большая часть интересующих нас находок приходятся на ямную

культуру- Представляет интерес недавно опубликованный массивный (длина 48,7 см) медный ‘предмет (Рис. 44, 4) удлиненно-долотовйдной формы из центрального ямного захоронения кургана 4 могильника Кутулук I в Самарском Заволжье (Кузнецов 2002, 88 и след. Рис. 2, 2)..

Особое место в этом ряду занимают своеобразные (Рис. 47,1-2) каменные зоо-антропоморфные скульптуры - навершия (?) из ямных подкурганных захоронений близ Симферополя (Щё- пинский 1959.70. Рис. 5,1) и из Златополя на За- порожщине (Ляшко 1987.73. Рис. 1).

Совершено в ином стиле выполнена группа топоров-наверший с сильно схематизированной зооморфной передней частью. Хотя большинство исследователей относит изделия этой группы к энеолиту, судя по погребению из Кюлевчи, содержащему одно из таких наверший (Vazarova 1986, 203 и след. Рис. 2-4) (Рис. 48, 3), время их бытования, вероятнее всего, приходится на ранний период бронзы, и я не исключаю, что их слудует связывать с носителями ямной культуры. Более того, мне представляется, что в основе их изображения также находится сильно схематизированный образ лошади. Два других подобных навершия происходят с территории Румынии (Рис. 48, 1-2). К сожалению, оба навершия представляют случайные находки (Horedt 1945, 539. Abb.2; Mändrescu, $tefan, Maschio 2000, 106. Fig. 1). Но, что любопытно, все они обнаруживают близко сходные аналогии в находках из Дагестана (Морковин 1958,162. Рис. 12) и из Мариупольского музея (Рис. 48, 4-5), на что в свое время справедливо обратил внимание В.Н. Даниленко (1974,105-106. Рис. 69,1). Еще два каменнах мо- лота-навершия с отдаленными зооморфическими чертами (Рис. 48, 6-7) можно назвать опять таки с территории Румынии (Müller 1964. 541; Boroneant С., Boroneant V. 1992, 92. Fig. II).

Отдельные каменные навершия-скипетры с изображениями леопарда или пантеры известны и для памятников эпохи бронзы Греции - Ситагруа (Renfrew 1970, 131.Tabl Х1ХЬ) (Рис. 49). С микенской цивилизацией связывают каменное

Рис. 50. Каменное навершие- скипетр из Малия (по Fr. Matz).

Рис. 51. Агатовое навсршие-булава (1) и золотой скипетр (2) с Кипра (по S. Casson).

Рис. 52. Каменные церемониальные топоры из Трои П. Клад «Ь>. (Der Schatz aus Troja. Katalogbuch Ausstellung in Moskau 1996/97).

навершие-скипетр в виде прыгающего леопарда (Рис. 50) из Маллии (Matz 1969, Р1.62), агатовое навершие-булаву с Кипра из коллекции Чеснола или более поздний по времени золотой скипетр с изображением птиц (Рис. 51), найденный также на Кипре близ Куриона (Casson 1937, 64. Pl.VI; XI). И список этот можно дополнить множеством других находок.

Итак, мы рассмотрели целую вереницу своеобразных предметов, интерпретированных обычно как жезлы, скипетры, или шире - социальные инсигнии власти. Мы выбрали наиболее эффектные находки. Хотя, как это принято среди специалистов (Klochko et al. 2002), в этот список вполне можно включить и различного рода булавы, и топоры-молоты простых или усложненных форм с более или менее вычурной орнаментикой. Вспомним по этому поводу многие из топоров катакомбной культуры или, скажем, топоры Бессарабского клада или клада «L» из Трои (Рис. 52). Более того, как хорошо известно из более поздних по времени раннеписьменных источников, в качестве инсигний власти, не считая одежды, могли выступать и разнообразные диадемы, пояса и любой из видов оружия. Так что список подобного рода предметов можно продолжить до беско^ нечности.

Ограничимся представленной выборкой и постараемся определить то общее и отличительное, что выделяет перечисленную серию находок из остальной массы зачастую не менее ярких или эффектных археологических находок.

Первое, что бы я выделил в оценке этих предметов, - их неутилитарность в обыденном понимании этого термина. Это и не орудия труда, и не оружие в самом простом значении этих слов. Трудно допустить, что изящно оформленные костяные палеолитические или неолитические зооморфные посоховидные предметы могли быть использованы в качестве простой палки-копалки, копьеметалки или как охотничье или боевое оружье. Точно так же трудно предположить, что в охоте или в ближнем бою, с простой - практической точки зрения, любой «стандартный» каменный топор-молот или тяжелая палица были бы менее действенными, нежели тщательно отделанные толоры-навершия с изображениями тех или иных животных, требующие специального мастерства и длительного изготовления. Итак, это не обычные, простые утилиты - не орудия труда, не оружие, а нечто иное. И это, иное, сточки зрения этнознаковой функции культуры, может быть лишь нечто, относящееся к сфере сакрального: религиозного, культового, ритуального, а следовательно, и к знаково-символическому (Байбу- рин 1991,32 и след.).

Еще более значимой предстоит перед нами неординарность рассматриваемых нами изделий, если оценить их с точки зрения овеществленного в них общественного труда. Иными словами, речь

идет о тех самых «количественно-качественных» затратах человеческого труда, которые, как правило, и выставляются в качестве главного критерия в оценке особого социального статуса любого археологического объекта, комплекса, любого культурно-исторического феномена. А в этом отношении рассматриваемые нами изделия вбирают в себя буквально весь спектр возможных значимых социальных качеств. Это и’относитель- ная редкость и, соответственно, - ценность использованных материалов - в случае каменных наверший (относительно редкие - обычно горные кристаллические породы) или в сочетании этих материалов с различного рода медными или золотыми аппликациями и, тем более, - в случае цельнолитых медных или золотых наверший. Другой качественный аспект - наличие навыков по «художественному» отображению того или иного реалистического или схематизированного образа животного, качество, свойственное далеко не каждому мастеру-изготовителю. И, наконец, - навыки по воплощению задуманных образов в сверхтвердых каменных породах, требующих длительной, осторожной обработки и не менее длительной, тщательной отделки - отшлифовки высеченных рельефов, зачастую включающих чрезвычайно сложные строго симметричные миниатюрные детали. Последнее в равной степени касается и цельнолитых - металлических наверший, усложненные конструкции которых (к примеру - Рис. 46, 2-3) предполагают особо высокий профессиональный уровень их изготовителей - мастеров-литейщиков. Сам факт сосредоточения в этих предметах исключительных по объему Материальных ценностей и трудовых затрат отчетливо указывает на их общеколлективную значимость, что самостоятельно подтверждает причастность этих предметов к атрибутам социальной знаковой символики.

Другое важное обстоятельство, объединяющее все перечисленные находки, а вместе с тем, отличающее их от многих иных категорий материалов, - это то, что все они рассчитаны на показ, на обозрение. Это обстоятельство выражено в размерах этих предметов, в конструктивных особенностях цельноизготовлеНных костяных или металлических изделий. Об этом говорят свер- лины, имеющиеся на костяных или каменных на- вершиях, или же специально предусмотренные неотшлифованные выступы с цапфами, характерные для исследуемых нами наверший и, вне сомнения, предназначенные для крепления к удлиненным рукояткам, А преднамеренное изготовление особо ценных предметов, к тому же специально рассчитанных на показ, на экспонирование, неминуемо свидетельствует о том, что функция этих предметов была рассчитана на коллективное «потребление», на определенное психологическое воздействие, или, иными словами, - на определенные социальные группы.

Другое важное свойство, присущее, за отдельными исключениями, подавляющему большинству названных или проиллюстрированных изделий, -это зооморфизм или зоо-антропоморфизм, заложенный в венчающей части наверший. Зооморфизм, который, если учитывать природу первобытного «искусства», сам по себе выдает ту или иную, но определенную смысловую нагрузку, определенную религиозную, культовую и/или любую иную, заложенную в этих навершиях социальную символику. А это, с учетом оговоренных выше качеств, с неизбежностью означает, что все эти предметы - элементы или атрибуты ритуальных действий, социальные знаки, преднамеренно изготовленные и предназначенные для зрительного и, в конечном счете, - психического воздействия на ту или иную, но определенные социальные группы.

И, наконец, последнее. При абсолютно разных условиях обнаружения подавляющее большинство рассматриваемых предметов встречается все же или непосредственно в погребениях, при погребенных, или же в виде случайных находок, которые, в свою очередь, также оцениваются как составляющие элементы разрушенных погребальных комплексов. А это может означать лишь то, что носителями или держателями подобных предметов-символов бьши отдельные индивидуумы, отдельные представители коллектива или социальной группы, лица, занимающие особое социальное положение.

Таковы, на мой взгляд, наиболее сущностные характеристики, совокупность которых, с редкими оговорками или «по умолчанию», позволяет большинству Специалистов практически безоши

бочно интерпретировать интересующие нас и иные навершия в качестве жезлов, скипетров, или шире - социальных знаков-символов.

Таковы выводы, напрашивающиеся из эмпирического суммирования исходных наблюдаемых качеств, которые позволяют автору полностью присоединиться к мнению специалистов, интер- • претирующих все эти материалы в качестве ин- сигний власти, в качестве социальных знаков-символов, и это обстоятельство в равной степени относится и к зооморфным навершиям, рассматриваемым в этой работе.

Между тем, атрибутирование интересующих нас зооморфных наверший к категориям социальной символики - скипетрам априори предполагает целый комплекс присущих им социо-культурных качеств и свойств, раскрытие которых вне компетенции археологических методов анализа. Это обстоятельство и побудило автора обратиться к письменным источникам, которые, в отличие от археологических, могут содержать в себе и оценку социального значения этой символики, и описания связанных с ними ритуалов. И в этом отношении наиболее благодатным источником оказался гомеровский эпос.

Обращаю внимание читателя, что для меня - археолога - гомеровский эпос не более чем средство распознания общей модели культурной функции скипетров как таковых, независимо от их конкретного этнокультурного контекста: модель, которая, с теми или иными оговорками, вполне приложима при оценке социальных процессов, свойственных древним обществам, изучаемым по археологическим остаткам и обнаруживающим подобную символику.

Примечания

Сходные роговые навершия были найдены и в по- лак (Тодорова 1986,196. Рис. 93), и в погребении 3 Второ- гребении 325 энеолитического могильника Дур ан ку- го Варнинского могильника (Nikolov 1988,219. Abb. 152).

П.5. Культурная функция скипетров и модель их возможной археологизации (по данным гомеровского эпоса)1

«…и возьми у них по жезлу от колена, от всех начальников их по коленам, двенадцать жезлов, и каждого имя напиши на жезле его».

Ветхий Завет. Числа 17:2

Введение

Своеобразная знаковая символика, опредме- ченная в разного рода навершиях, скипетрах, жезлах, знаменах и пр., составляет неотъемлемую часть обширной системы средств общения - или, поМ.К. Петрову (1991,39 и след.), социокода культуры, - призванных обеспечить континуи- тетность - непрерывную жизнедеятельность того или иного социального организма во всех свойственных и обязательных для них ячейках восприятия и передачи информации от прошлых к будущим поколениям.

Судя по данным этнографии и археологии, интересующая нас знаковая символика возникает еще в недрах архаичных обществ, находящихся на уровне присваивающего хозяйства. Но в наибольшем объеме она реализуется лишь с переходом к производящим формам хозяйствования, когда специализация производств, развитие ремесел, торговли, а вследствии этого - накопление богатств и возникновение войн, неминуемо приводят к усложнению социальных отношений, сопровождаясь введением более или менее разветвленной системы знаковой символики, имманентно отражающей - фиксирующей и регламентирующей разворачивающиеся социальные процессы во всех их проявлениях и на всех уровнях связей (Щепаньский 1969, 115 и след.).

О чрезвычайной значимости опредмеченной социальной символики в жизни древних обществ, находящихся на разных стадиях перехода от родоплеменных к предклассовым или классовым отношениям, свидетельствует то, что в различных проявлениях она широко представлена и в культурах нео-энеолита, и в культурах эпохи бронзы или эпохи железа. Причем в разных материалах, в разных изображениях она присутствует практически по всей эйкумене и первичных, и вторичных центров древних цивилизаций, что отчасти было проиллюстрировано в предшествующей главе.

Примечательно, однако, то, что под различными наименованиями интересующие нас категории материалов неизменно фигурируют практически во всех эпических произведениях, и в особенности, в произведениях героического эпоса. Жезлы, булавы, венцы, знамена и прочие опред- меченные символы являются непременным атрибутом власти или отличия героев, царей и предводителей в «Эпосе о Гильгамеше», в «Авесте», «Ригведе», «Махабхарате». Особенно часто встречаются упоминания интересующих нас скипетров и жезлов в книгах Ветхого Завета и в гомеровском эпосе: и в «Илиаде», и в «Одиссее». Но если, за редкими исключениями, в книгах Ветхого Завета скипетры или жезлы лишь констатируют высокий социальный ранг держателей этих атрибутов, то в «Илиаде» и «Одиссее» те же символы обнаруживают исключительно разнообразный контекст, позволяющий раскрыть не только социальную и культурную функции этих атрибутов, но и проследить основные связанные с ними ритуалы во всем многообразии их проявления и в мирной жизни, и в ситуациях военного состояния общества.

Между тем, как ни парадоксально, несмотря на очевидную познавательную значимость, проистекающую из самого определения-социальная символика, культурная функция этих категорий материалов практически остается неизвестной. Насколько я информирован, не считая множества публикаций, констатирующих причастность тех или иных находок к кругу социальной символики (пример тому - зооморфные скипетры энеолита), эта тема специально не рассматривалась ни в археологической, ни в этно-культурологической литературе, по крайней мере, русскоязычной. Иное дело антропо- или зооморфные культовые изображения (пластика, скульптура), которые тоже «социальны», но приоритетно связаны с кругом культовой символики, рассмотренные во

множестве работ, но которые в данном случае нас не интересуют. :

Предлагаемый материал включает анализ социальной символики, обозначенной в гомеровском эпосе как жезлы, скипетры.

Задача анализа двуединая. Во-первых, благодаря частоте встречаемости и разнообразию контекстов, надлежит хотя бы в общих чертах определить основные социальные и - шире - культурные функции этой символики на примере конкретного, пусть даже отчасти мифологизированного общества, каковым он представлен в эпосе. Во-вторых, учитывая информативность эпоса, а также множество иных источников, как бы дополняющих сведения Гомера о судьбах героев

эпоса, попытаться, хотя бы на уровне обшей тенденции, разработать модель возможной археоло- гизации или возможного депонирования действующей в реальной жизни символики в археологических артефактах.

Решение обеих названных задач позволит, надеюсь, хотя бы отчасти упростить возможность восприятия сходной социальной символики, характерной для обществ энеолита-бронзы Европы, и возможных свойственных им социальных процессов. Иными словами, предлагаемое исследование имеет конкретный - прикладной - характер, без которого интерпретация археологического материала в процедурном отношении зачастую оборачивается простым мифотворчеством.

Гомеровский эпос: проблема источников

Полагаю, что гомеровский эпос не нуждается в особом представлении. Характер источника и отраженные в нем события постоянно были и продолжают оставаться в поле творческого вдохновения многих разнопрофильных специалистов (Лосев 1960; Ленцман 1963; Блаватская 1966; Андреев 1976 и мн. др.), включая археологов (Клейн 1998; 2000 и др.).

Автор отчетливо сознает разновременный, многокомпонентный состав и «Илиады», и, возможно, «Одиссеи», вызвавший множество противоречий и в описании событий, и в характеристике их персонажей, и, в частности, как увидим далее, в оценке и характеристике интересующих нас социальных символов. Однако для нас эти обстоятельства не столь существенны. Мы будем обходить «острые углы», поскольку социальная и культурная функция интересующих нас символов в общих чертах, думается, была единой - в предгомеровский, гомеровский или постгомеровский периоды. Менялась форма их изображения, но не сама суть. Ведь в качестве реминисценций они существуют и во многих современных культурах.

В свете конкретных задач нашего анализа, вынужден оговорить лишь два обстоятельства.

Первое из них касается самого характера произведений эпоса. «Илиада», как известно, представляет собой сказание о Троянской войне (Андреев 1998). Это военная эпопея, содержащая описание отчасти реальных, отчасти мифологизированных, но конкретных, с точки зрения самого Гомера, событий, где, подчеркиваю, в соответствии с военной ситуацией отношения между различными участниками событий строго структурированы как между собой, так и по иерархической лестнице: боги, цари, герои-предводители разных рангов, старейшины, простые воины. Иное дело «Одиссея», представляющая своего рода приключенческий роман, полный «фантастичес-

ких» ситуаций, рассказывающий о судьбе одного из главных героев и его «Возвращении» 2. Независимо от возможной символики образа Одиссея и самого произведения, для нас в данном случае важно то, что возвращение Одиссея происходит как бы на фоне обыденной мирной жизни ахейского общества. Иными словами, в «Илиаде» - война, а в «Одиссее» - обычная мирная жизнь.

Второе обстоятельство сугубо источниковедческого свойства. Оно касается верификации использованных нами источников и принятых в них обозначений интересующих нас символов, е целью исключения возможных отклонений от исходного - греческого текста, нежелательных для нашего последующего анализа.

Должен оговориться. Речь идет не столько о содержательном анализе соответствующих греческих текстов, практически невозможном для автора, сколько о простом сравнительном сопоставлении принятых в оригинале терминов с обозначениями, принятыми в использованных нами переводных версиях 3.

Для сравнительного сопоставления, помимо привлеченного для цитирования русского перевода «Илиады» (Н.И. Гнедича) и «Одиссеи» (В.А. Жуковского) 4, было использовано двуязычное английское издание «Илиады» на греческом языке в подстрочном переводе А.Т. Murray s, а также издание «Илиады» и «Одиссеи» на греческом и румынском языках в версифицированном переводе Ge. Mumu6.

Сводные данные об основных обозначениях социально значимых символов в греческих текстах «Илиады» й«Одиссеи» и их соответствующие переводы в использованных автором версиях представлены на Таблице 12 («Илиада») и 13 («Одиссея»).

Как следует из составленных таблиц, и в «Илиаде», и в «Одиссее» интересующая нас зна-

Табл. 12. Термины, обозначающие социально значимые символы и простае предметы в греческом тексте и переводных версиях «Илиады». (Курсивом дапы термины, отсутствующие в оригинале)

Табл. 13. Термины, обозначающие социально значимые символы н простые предметы в греческом тексте и переводных версиях «Одиссеи». (Курсивом даны термины, отсутствующие в оригинале)

ковая символика, за исключением атрибута Посейдона - -cpiatvctv, обычно фигурирует в двух единственных обозначениях: октщтроу и papSov (или сложносоставное от последнего - урпоб+рралк;). Оба эти термина обнаруживают разное, но, вместе с тем, зачастую однозначное или близкое по смыслу значение. Так, в частности, и слово окг|7строу, и слово и PapSov, как следует из соответствующих контекстов произведений эпоса и из использованного справочника (GEL, 1562,1609), в одних случаях могут означать простые бытовые предметы: палка (опорная), посох (странника), трость, трость для ловли рыбы. Вместе с тем, в других случаях оба эти слова могут обозначать различные инсигнии или атрибуты, предназначенные и используемые их дер-

жателями для психического или физического воздействия на окружающих (жезлы, скипетры, волшебные трости-палочки), т.е. предметы, которые попадают в категорию социально значимых символов (Табл. 12; 13). .

Показательно, однако, другое. Оказывается, что на уровне обозначения простых утилитарных предметов термины окт]лтрбУ и ’ра^боу взаимозаменяемы, а обладателями обозначенных предметов могут быть и люди - смертные, и представители пантеона. А вот на уровне обозначения социально значимых символов использование тех же терминов в текстах «Илиады» и «Одиссеи» оказывается строго разграничено. Обладателями окцлтроу, подчеркиваю, как знаков особого положения, выступают только люди смерг-

ные - как живые, так и умершие — в царстве Аида. Обладателями же papSov и/или сложносоставного от него - урисгорратп.^, какспецифи- ческими объектами воздействия на смертных, в обоих произведениях эпоса выступают только представители пантеона. Имеются лишь два исключения из этого правила. Один случай, когда форма aicr|Jtav{a) привлечена для обобщенного обозначения атрибута Посейдона (II. XIII, 59), имеющего обычно свое собственное обозначение rpicavav (англ., рум. - trident, рус. - трезубец). Второй случай, когда форма акт]7ггрсо использована для обозначения атрибута, присущего богу (II. VI, 159). Случай особый, и я не берусь его комментировать. Тем более что сопоставление трех имеющихся переводов обнаруживает разночтения, что, очевидно, объясняется сложностью самого исходного текста или какими-то другими причинами.

Как бы то ни было, во всех остальных случаях употребление терминов окрятроу и ’pdp5ov и их производных для обозначения различных социально-значимых символов не вызывает сомнения.

Для наглядности нами составлена таблица (Табл. 14), которая включает все встречающиеся упоминания интересующих нас терминов и их производных. Таблица разбита на два столбца. В левом поле помещены все случаи использования указанных терминов в значении социально значимых символов с их разграничением на атрибуты, свойственные смертным (левый столбец), и атрибуты, характерные представителям пантеона (правый столбец). В правом поле той же таблицы помещены те же термины, привлеченные в текстах для обозначения простых бытовых предметов с соответствующим подразделением на предметы, находящиеся в пользовании смертных (левый столбец) или в руках представителей божественного. Все термины и образованные ими понятия, дтя возможности верификации, даны в исходной, использованной в текстах, форме.

Как следует из составленной таблицы, все встречающиеся в тексте термины окрлтроч, независимо от формы, употребленные в значении социально значимых символов, приходятся на первый столбец левого поля и встречаются только применительно к смертным. В отличие от него, термин ’papSov и его производные, взятые в том же значении, приходятся только на представителей пантеона и заполнили второй столбец того же левого поля. Сюда попадают и упоминания атрибута Посейдона (rpiaivav), хотя в одном случае на обобщенном уровне, в виде исключения, этот атрибут обозначен в форме акрлсМсо.

Иное дело - те же термины, но в обозначении простых бытовых предметов, которые в разных или в одних и тех же значениях встречаются и у смертных, и, в одном случае, у представителя пантеона (Табл. 14).

Так что разграничительное использование терминов окг|7гтроу и ’pâpSov как социально зна- -чимых символов в обозначении плоскостей «че- ловеческое-божественное» представляется вполне очевидным и бесспорным.

Между тем, обнаруженное четкое разграни- . чение в использовании в греческих текстах терминов скг]7гтроу и/ил и ’pâ pSov, как на уровне обозначения простых бытовых предметов в отличие от социально значимых символов, так и на уровне разграничения земного - человеческого - от божественного, в оговоренных выше переводах эпоса часто нарушено или смазано. В разной степени эти отклонения от Оригинала встречаются и в английском переводе «Илиады» А.Т. Murrèy, и в русских переводах Н.И. Гнедича и В.А. Жуковского, и в румынском переводе Ge. Mumu.

Эти отклонения от оригинала объясняются несколькими причинами. Первая из них-частая подмена (Табл. 12; 13) имеющегося в оригинале термина окрктроу и его производных на якобы синонимическое английское staff (в переводе А.Т. Murray -11.1,15,28,234,245,374; II, 186,199, 265, 268; III, 218 и др.); русское жезл (в переводе Н.И. Гнедича - Ил. I, 15,374 или В. А. Жуковского - Од. XI, 91 ); румынское toiag (в переводе Ge. Mumu-11.1,233,279; Ж 277 и др.; Od. П, 80/114)7 и даже - cârja (в том же переводе - II. 1,28,374), при одновременном.частом сохранении исходного, заимствованного из греческого, широко использующегося в современных языках: в английском - the sceptre (у А.Т. Murray - II. 1,279; П, 46, 86,101,206 и многие другие), румынском-sceptru (у Ge. Mumu - II. I, 245-246; II, 46, 86, 101, 199 и др.; Od. II, 37/59, Ill, 412/552; VIII, 41/51, 47/66 и др.) и русском скипетр (у Н.И. Гнедича - Ил. 1,28,234, 245; VI, 159, VII, 277,412 и многие др. или у В.А. Жуковского - Од. II, 80, 231 ; III, 412; IV, 63 и др.). Причем, даже в случаях, когда речь идет об одном и том же конкретном объекте, скажем, окртттроу жреца Хриса, в одном случае у Гнедича он передан через исходную греческую форму - «скиптр» (Ил. 1,28), а в двух других случаях, тот же окг]лтроу обозначен термином «жезл» (Ил. I, 15, 374). Или, скажем, применительно к скипетру Агамемнона. В одном случае у Murray это staff (II. II, 186, 199, 265, 268), а, в другом - sceptre (11. Il, 46, 101, 206 и др.). Или у Mumu относительно скипетра, данного Телемаху глашатаем: в одном случае сохранена исходная греческая форма (Od. II, 37/59), а в другом - применяется форма toiag (Od. II, 80/114). И подобные случаи одновременного использования разных терминов применительно к одному и тому же конкретному объекту встречаются и в переводе А.Т. Murray, и в переводе Ge. Mumu (Табл. 12; 13).

Ситуация, однако, усложняется еще и тем, что в русской и румынской версиях термины жезл и toiag привлечены не только для замещения

Табл. 14. Термины, использованные в «Илиаде» и «Одиссее» для обозначения социальных символов (левое поле) и простых бытовых предметов (правое поле), сучетоми их обладателей: смертных или представителей пантеона (последние два случая-исключения).

Табл. 14 (окончание)

имеющегося в оригинале термина окг]лтроу, но зачастую и для перевода термина päß5ov и его сложносоставной формы хроабрраяц (хриаб — приставка-эпитет, означающий «золотой/золо- тая»). Но этот термин, в свою очередь, как уже отмечалось выше, может означать и простые бытовые предметы (трость, палка), и инсигнии власти или отличия (в смысле - жезл, или рум. - toiag, англ. - wand). В тексте эпоса термин ’päßSco лишь единожды встречается в значении простого утилитарного предмета - трость для ловли рыбы, - адекватно отраженном и в переводе В. А. Жуковского: уда - удочка (Об. XII, 251), и в переводе Ge. Mumu: bildie (Od. XII, 251/252). Во всех же остальных случаях термины ’paßSov или хрообрралк; приходятся на предметы, обладающие магическими свойствами воздействия на смертных или их души. А обладателями этих предметов выступают только представители божественного - Гермес, Афина и др. В переводе Н.И. Гнедича термин ’paßSov передан словом жезл (Ил. XXIV, 343, 345), хотя, как уже отмеча-

лось ранее, этот же переводчик слово э/сезл дважды использовал для замещения исходного, в ригинале - скипетр. У В.А. Жуковского термин |эаР5оу обычно переведен термином жезл (Од. V, 48, 87; X, 238, 293 и др.). Но при этом в двух случаях переводчик передает этот же термин словом трость (Од. XIII, 429; XVI, 456). А в румынском переводе Се.Мити тот же термин чаще всего переводится словом иа^а - трость

(Об. V, 48/65,87/116; X, 238/329,277/386 и др.), но в то же время используется и термин toiag (П.ХХ1У, 343, 345), который, в свою очередь, привлекается для замены и термина окртггроу, взятого как в бытовом, так и в значении символов власти, о чем сказано выше (Табл. 12; 13).

Допускаю, что перечисленные выше отклонения вовсе не существенны для простого читателя. Вполне возможно, что некоторые из них уместны в случаях версифицированных переводов для более углубленного эмоционального восприятия эпоса и его архаического языка. Но одно дело литературный памятник, а другое — эпос как научный источник. Ведь для нас, в данном конкретном случае, рассматриваемые выше термины не более чем категории или понятия, отражающие определенные культурные и социальные явления с четко обозначенными границами или свойствами.

Поэтому корректность моих наблюдений целиком оставляю на суд компетентных специалистов. Но в дальнейшем, для соблюдения очевид-

кого для меня заложенного в греческом тексте четкого разграничения в обозначении плоскостей социально значимой символики, для обозначения символов, свойственных смертным, мы будем сохранять исходный для оригинала термин - скипетр, а для обозначения атрибутов представителей божественного будем использовать термин жезл. На обобщенном уровне под последний термин попадают все атрибуты представителей

пантеона, обладающие магическими свойствами и обозначенные обычно в греческом оригинале словом ’papSov или хриобрралц, а также два случая, когда, как исключение, атрибуты неназванного бога (?) (II. VI, 159) и Посейдона (11. XIII, 59) переданы соответственно как окрятр® и окт]лач1и.

Особый случай отклонения от оригинала видится в переводе, точнее - интерпретации, термина окцрлтроч, применительно к предмету, обладателем которого выступает представитель Олимпа Гефест (11. XVIII, 416). В использованных нами переводах для обозначения этого предмета привлечены термины staff (англ.), жезл (рус.), toiag (рум.), т.е. термины, которые переводчики чаще всего используют для обозначения социально значимых символов. Между тем, как следует из соответствующего контекста «Илиады» и его переводов, речь идет не более как о простой, необходимой всякому хромающему на обе ноги, опорной палке или посохе в простом бытовом значении этого слова. Более того, несмотря на сравнительно многократное упоминание Гефеста в эпосе, ни в одном случае мы не найдем указаний на наличие у него каких-либо предметов для воздействия на окружающих, не считая, разумеется, его кузнечного искусства. Поэтому, использование терминов staff, жезл, toiag применительно к данному конкретному слу- . чаю представляется неоправданным. И поэтому в дальнейшем нашем исследовании этот случай будет исключен из анализа социально значимых символов.

Наконец, характерные отклонения от первоисточника обнаруживаются в случаях, когда переводы выполнены без обозначения имеющихся в греческом тексте символов. Или, наоборот, когда символ или его производные от основного термина скрттгроч введены переводчиками произвольно. Так, например, Ge. Mumu в пяти случаях осуществил перевод без обозначения имеющегося в оригинале термина сжт]7гтроу и его производных (II. VI, 159; IX, 156, 298; Od. II, 231; V, 9). И наоборот, термин sceptru в одном случае имеется в переводе (Од. XV, 686), но отсутствует в первоисточнике. А у Н.И. Гнедича термин скипт- роносцы (Тйбл. 12; 13) приводится без соответствия оригиналу (Ил. П, 5 8,197,221,247,284; IV, 338; IX, 710; X, 195; XX, 219; ХХШ, 289,678,895 и др.). Естественно, все эти случаи не могут учитываться нами в дальнейшем исследовании 8.

Таковы основные оговорки, напрашивающиеся из сравнительного сопоставления терминов, обозначающих в гомеровском эпосе социально значимые символы, привлекаемые нами для дальнейшего анализа на предмет раскрытия их культурной функции.

Итак; как мы видим в «Илиаде» и «Одиссее», жизнь гомеровского общества была буквально пронизана культом знаковой символики. Опред-

меченная (в прямом или переносном смысле) в разного рода вещах, поясах, жезлах, скипетрах и пр., в соответствии с космогоническими представлениями, эта символика свойственна практически всем возможным уровням жизни общества: и в божественном - на небесах, в водном пространстве Океана или в подземом царстве Аида, и на земле - в мирской жизни.

Несмотря на многообразие форм, в социальном плане наиболее значимыми выступают две категории символов. Одну из них представляют скипетры (гр. окрлтроч), которые, за единичными исключениями, о чем было сказано выше, свойственны лишь смертным, как в земной, так и в посмертной жизни. Вторую категорию представляют жезлы, свойственные представителям пантеона и обозначаемые обычно термином ’рарЗоу и его производными. В эту же категорию попадает также атрибут Посейдона, имеющий свое специальное название тр!щчау.

В общей сложности интересующие нас жезлы и скипетры и производные от них термины - прямо или опосредованно - в обоих произведениях эпоса встречаются примерно в 60 случаях: 35 из них приходятсяна «Илиаду» (Табл. 12), остальные на «Одиссею» (Табл. 13). Цифры эти до отношению к объему произведений весьма незначительны и, к тому же, достаточно относительны. Дело в том, что, как увидим далее, все упоминания жезлов и скипетров фактически приходятся на 15-20 конкретных объектов. Но число обладателей подобных регалий значительно больше и зачастую легко определяется по контексту произведений.

При анализе интересующих нас жезлов и скипетров, первое, что обращает на себя внимание, это различная частота встречаемости этих терминов и их производных как по каждому из произведений, так и относительно друг друга.

Так, в «Илиаде» свойственные смертным скипетры и производные от них понятия упоминаются в 30 случаях, а жезлы представителей божественного, независимо от их обозначения, упоминаются всего в пяти случаях (Табл. 12). В «Одиссее» же свойственные смертным скипетры упоминаются в 10 случаях, а жезлы, в различных обозначениях, в 14 случаях.

Единственным объяснением трехкратного преобладания упомянутых в «Илиаде» скипетров и производных от них понятий против «Одиссеи» может быть одно - специфика сюжетов сопоставляемых произведений: военное состояние общества, каковым оно выступает в троянском цикле, при кагором, что вполне логично, социальная символика имеет более разветвленную сеть и, соответственно, рассматриваемая терминология встречается чаще. «Одиссея» же характеризует как бы обычную,, хотя и весьма насыщенную приключениями, но - мирную жизнь, где символика эта также значима, но

имеет более ограниченную структуру и, собственно, упоминается реже.

Этот же вывод напрашивается и из соотношения частоты встречаемости терминов, обозначающих разноуровневые плоскости бытия, то есть символику божественного и символику смертных.

Заметное преобладание символики богов - жезлов - в «Одиссее» по отношению к присущим богам скипетрам и жезлам - в «Илиаде» (при том, что объем этих произведений находится в обратной пропорции: «Илиада» - 15.693 строк, а «Одиссея» -12.110)’ можно отнести за счет жанра «Одиссеи», где главный герой постоянно попадает в разного рода ирреальные или псевдоре- альные ситуации, которые можно объяснить лишь вмешательством небожителей.

Но шестикратное преобладание терминов «скипетр» над терминами, обозначающими жезлы богов, в «Илиаде» говорит само за себя. Это прерогатива смертных - смертных, находящихся в состоянии войны. Воевали и пользовались символами люди, а не боги. Последние хотя и вме

шивались в дела людей, оперируя своими жезлами, делали они это лишь потому, что сами же воюющие наделили их себе подобными качествами и атрибутами. Вспомним возмущение по этому поводу самого Зевса Олимпийца:

«Странно, как смертные люди

за все нас, богов, обвиняют! Зло от нас, утверждают они;

но не сами ли часто Гибель, судьбе вопреки,

на себя вовлекают безумством?» (Од. I, 32-34). Важно обратить внимание, что вывод о большей значимости знаковой символики для обществ, находящихся в военном состоянии, подтверждается и данными Ветхого Завета, в котором такие знаковые символы, как знамена, жезлы или скипетры, чаще всего упоминаются в тех текстах, в которых обычно идет речь об организации военных “подразделений (Исход), о назначении военных предводителей (Числа), установлении или утере военного превосходства (Исаия).

Жезлы богов

Помня о том, что присущие богам качества присвоены им самими смертными, рассмотрим основные свойства, которыми, согласно эпосу, обладают божественные символы - жезлы.

Уверен, что шее хорошо помнят, что и в событиях Троянской войны, и в невероятных приключениях Одиссея прямо или опосредованно участвовали практически все представители пантеона: от главных лиц до их знакомых и побочных жен, нимф, нереид и пр. За редкими исключениями, каждый из них имел свои, весьма непостоянные, симпатии и антипатии, содействуя или противодействуя тому или иному герою - смертному. При этом все они, взаимодействуя между собой или со смертными, достаточно часто пользовались свойственными им атрибутами.

Из представителей пантеона, владевших и оперировавших жезлами, и в Троянском цикле, и в «Одиссее», Гомер называет Зевса, его брата Посейдона, вестника олимпийцев Гермеса, а также Афину и чародейку Цирцею.

Хорошо известно, что три первых персонажа действительно были наделены жезлами, составляющими их основной, главный и обязательный атрибут. Точно так же известно, что жезлы не входили в атрибутику ни Афины, ни Цирцеи. Поэтому наделение последних со стороны Гомера несвойственными им символами определенно носит образный характер.

По своему внешнему виду жезлы богов состояли из удлиненного стержня-рукоятки и навер- шия в верхней части, форма или изображение которого и выступали в качестве идентифицирующего символа того или иного конкретного бога.

Основным эпитетом жезлов и «законных», и «незаконных» их владельцев выступает термин «золотой» (Од.У, 87; X, 277; 331; XVI, 172; XXIV, 3). Не будем оспаривать подобное определение, возможно, они действительно были золотыми, подобно ржи, плодам вина или эгиде Афины (Од. VIII). Для нас куда важнее форма наверший жезлов, которая, как уже отмечалось, предопределена индивидуальными свойствами самого их владельца.

В соответствии с этим принципом, благодаря множеству описаний и древним изображениям, мы знаем, что, действительно, навершие жезла «громовержца» и «метателя молний» Зевса имело форму в виде знака громовой молнии (Рис. 53, 1); навершие жезла «землеколебателя» и царя водной стихии Посейдона представляло собой тройной гарпун или «трезубец» (Рис. 53, 2), который в трех случаях так и обозначен (Ил. XII, 27; Од. IV, 506; V, 292). Особую форму - две змеи, сплетенные в виде восьмерки (Рис. 53, 3), — имело навершие жезла Гермеса - вестника олимпийцев, имевшего отношение к хтоническим силам и обязанного, помимо поручений Зевса, сопровождать души умерших в Аид, что и отражено на жезле изображением змей 10.

Можно также напомнить о жезлах - тирсах, свойственных Дионису и его сопровождающим. Его жезл состоял из удлиненного стержня, увитого плющом, листьями винограда и увенчанного сосновой шишкой (фаллосом?). Но Дионис лишь вскользь упоминается у Гомера (Ил. VI, 134; XIV, 325; Од. XXIV, 74).

Итак, помня о том, что рассматриваемые жезлы не более чем образы реальных символов,

вложенных в руки богов самими же людьми, из приведенных примеров отчетливо обнаруживается, что жезл (а именно оформление его навер- шия) напрямую взаимосвязан с образом самого носителя жезла: это его имя, его качества и свойства, это личный идентифицирующий знак. Это нечто вроде рубца от клыка кабана на колене Одиссея, по которому его старая рабыня Еври- клея (Од. XIX, 439 и след.), или сам его отец, старец Лаэрт (Од. XXIV, 331 и след.) идентифицируют спустя 20 лет личность самого Одиссея. Наличие следов памятной раны подтверждает саму персону Одиссея, единственного возможного носителя подобного знака-рубца.

Обращает на себя внимание своеобразная, отличная, как увидим далее, от скипетров смертных, функция жезлов богов. Причем она полностью зависит от уровня - иерархии самих их владельцев.

Практически все упомянутые в эпосе жезлы богов имеют магическую силу. Но возможности главных богов Зевса и Посейдона практически неограниченны, и, соответственно, их власть распространяется как на природные стихии, на других представителей Олимпа, так и на смертных. А вот возможности Афины, Гермеса или Цирцеи распространяются только на смертных. Рассмотрим эти моменты на конкретных примерах.

Следует признаться, что жезл всемогущего Зевса в эпосе даже не упоминается. Но в принципе Зевсу таковой и не нужен. Ведь, чтобы сотрясти Олимп, устрашить своих подопечных или наказать смертных, Зевсу, согласно Гомеру, достаточно движения «черных бровей» (Ил. 1,528530) или «маха всесильной руки» (Ил. IX, 687; ХШ, 243). Куца уж там до удара жезлом.

А вот второе лицо - брат Зевса Посейдон - своим жезлом-трезубцем может надвое расколоть могучую скалу (Од. IV, 506 и след.), вызвать бурю (Од. V, 291 и след.) или (подразумевается) сотрясти саму землю (Од. V, 365). Им же, как известно, были разрушены и сами стены Трои, которые прежде он же и строил (Ил. ХП, 15 и след.). Вместе с тем, своим жезлом он способен творить и доброе, вселяя свежие силы в утомленных Аяксов (Ил. XIII, 59 и след.). Любопытен ритуал воздействия жезлом. Во гневе, раскалывая скалу, Посейдон ударяет трезубцем о скалу (Од. IV, 506), а поддерживая смертных героев, он лишь прикасается к ним жезлом (Ил. ХШ, 59-60),

Иное дело культурные функции жезлов остальных представителей Пантеона. Они также обладают магической силой, но сила их, однако, не распространяется на стихии природы, а только на смертных: живых и умерших. А главные их свойства -перевоплощать, преобразовывать.

Интерес представляет жезл Гермеса, дважды упомянутый в «Илиаде» и пять раз - в «Одиссее». По свидетельству Гомера, главные свойства его жезла:

«.. .у смертных, по воле всесильной, Сном смыкает он очи

или отверзает у спящих» (Ил. XXIV, 343-344; Од. 447-48; XXIV, 2-4). Благодаря этому свойству, Гермесу удается незаметно провести старого Приама в лагерь Ахиллеса для выкупа тела Гектора. В заключительной главе «Одиссеи» с помощью того же жезла Эрмий -■ Гермес отправляет души убитых Одиссеем женихов в Аид:

«Им он махнул, и, столпясь, полетели за Эрмием тени

С визгом; как мыши летучие, в недре глубокой пещеры…

Так, завизжав, полетели за Эрмием тени…» (Од. XXIV, 5-9).

Магическими, преобразующими свойствами над смертными обладает жезл-трость Афины, касанием или ударом которого она перевоплощает Одиссея, облагораживая его внешний вид (Од. XVI, 173 и след.), или же превращая его в «хилого старца» (Од. XIII, 430-434; XVI, 456-

„171.

. Сходными качествами обладает и жезл- трость чародейки Цирцеи, прикосновением или ударом которого она способна обратить спутников, да и самого Одиссея, в «щетинистых», «хрюкающих свиней» (Од. X, 238 и след.; 294, 319) или же вернуть им изначальный вид (Од. X, 388 и след.).

Таковы основные особенности и функции божественных жезлов. Любопытно, что, согласно Ветхому Завету, магическими свойствами оживлять умерших обладали и жезлы божественных пророков (4-я Царств 4:29-30).

Скипетры смертных

Как уже отмечалось, термин скипетры и его производные в «Илиаде» встречаются 30 раза, а в «Одиссее» - в 10 случаях. Как значимая социальная категория, эта символика вплетена в контекст разных обстоятельств - военная и мирная жизнь; в разные временные отрезки - в ретроспективе или на момент повествования; и даже разных плоскостей бытия - в реальной жизни или ирреальном царстве Аида. Частота встречаемости и разнообразие контекстов позволяет с большей или меньшей полнотой раскрыть культурную функцию этой знаковой символики и в обыденной мирной жизни общества, и в случае экстремальной - военной ситуации.

Но прежде всего обратимся к некоторым общим моментам: внешнему виду и общим параметрам социальной функции скипетров.

Подобно ранее рассматриваемым жезлам богов, скипетры смертных и в «Илиаде», и в «Одиссее» представлены как реальные конкретные предметы, объективированные в том или ином материале.

Призванные отражать высокий социальный ранг его владельца, рассчитанные на зрительное воздействие на окружающих, скипетры представляют собой эффектные предметы, пышно украшенные драгоценными и иными броскими разноцветными материалами. Это подтверждается встречающимся эпитетом «золотой» (Ил. I, 15, 374; II, 268; Од. XI, 91,569) и единственным относительно полным описанием одного из конкретных скипетров, «который ахейские мужи носят в руках судии»,

«.. .который ни листьев, ни ветвей

Вновь не испустит, однажды

оставив свой корень на холмах, Вновь не прозябнет, - на нем

изощренная медь обнажила Листья и кору…

Вкруг золотыми гвоздями блестящий»

(Ил. 1,234-246).

В конструктивном отношении скипетры, подобно жезлам, предполагают наличие стержня - рукояти и какого-то особого навершия. Следует

полагать, что рукоять скипетра была достаточно длинной, чтобы при встречающихся в тексте случаях ритуального поднятия скипетра он был хорошо виден многотысячному собранию воинов. Об этом прямо свидетельствует и случай, когда Агамемнон выступал стоя, «опираясь на скипетр» (Ил. II, 109). В целом скипетры характеризуются как очень презентативные, прочные («во веки не гибнущий») (Ил. II, 46,186), тяжелые предметы. Причем настолько тяжелые, что от удара скипетром, нанесенного Одиссеем по «хребту и плечам» Терсита, у последнего

«…из очей его брызнули крупные слезы;

.. .по хребту полоса, под тяжестью скиптра златого,

Вздулась багровая» (Ил. II, 265-266).

Ударом своего тяжелого царского скипетра (жезла), которым можно голову «раскровить», грозится Менелай в трагедии Еврипида во время остановки армады в Авлиде (Ифигения в Авли- де,311-312).

Подобную тяжесть скипетрам могло придавать либо навершие, либо материал рукояти. К сожалению, в эпосе не содержится ни описания, ни даже упоминания наверший скипетров смертных. Само по себе это обстоятельство невольно наводит на мысль о том, что рассматриваемая знаковая символика относится преимущественно к реалиям прошлого, реалиям, широкое массовое распространение которых предшествует во времени как самому Гомеру, так и событиям Троянской войны, хотя сам феномен скипетров как символа царской власти хорошо документирован и в постгомеровский период и, как известно, сохранился вплоть до современности. Важно отметить, что на возможность хронологического предшествия темы скипетров в гомеровском эпосе давно обратил внимание еще Эд. Мейер, работа которого осталась для нас недоступной (Андреев 1976,49 и след.).

Ориентируясь на изображения наверший жезлов богов, изображения наверший - скипетров, известных по археологическим находкам, или изображениям на греческой керамике

классического периода, учитывая постоянно встречающиеся в гомеровском эпосе эпитеты, характеризующие специфические качества того или иного царя, вождя или героя (к примеру: Эв- мей - «богородный свинопас»; Ахиллес - «быстроногий»; Гектор - «шлемоблещущий», «конеборный»; Одиссей - «хитроумный»; Нестор - «мудрый»; «конник гиренский»; Подалир и Махаон - «врачеватели» и пр.), определенно можно утверждать, что в случае наделенности этих героев скипетрами навершия последних должны были бы изображать из себя нечто особенное, свойственные каждому из этих героев качества: физические, профессиональные или психические. Это могло бы быть любое простое или сложное антропо- или зооморфное изображение или любой иной специфический предмет, который, в сочетании с иными второстепенными (объемными, цветовыми) элементами, в целом с максимальной полнотой отражал бы индивидуальные особенности скипетроносителя. А материалами для их опредмечивания определенно были бы редкие полудрагоценные породы камня, металлы или дерево, украшенные престижными броскими аппликациями, вставками с редкими красителями.

Второй момент общего порядка - это вопрос о специфике культурной функции скипетров.

Рассматривая выше жезлы богов, мы пришли к выводу, что главная их функция - это магическое воздействие на силы природы и на самих смертных. Иными предстоят из эпоса функции скипетров. Они носят в себе сугубо общественную - человеческую нагрузку. Хотя наличие скипетра, что вполне естественно, будит у его обладателя чувства повышенной значимости своей персоны (выпады Ахилла против Агамемнона). Эти символы рассчитаны на окружающих, на участников ритуала - членов совета, участников собрания и всех окружающих в повседневной жизни (даже при погрузке корабля - Рис. 54). Иными словами, скипетр - один из центральных, зримых объектов ритуала власти. Кстати говоря, из этого положения напрашивается простой логичес-

Рис. 54. Царь Аркесилай со скипетром, наблюдающий за погрузкой корабля. Изображение на лаконской чаше (по М.И. Максимовой и Т.В. Блаватской).

кий вывод, а именно, что вся эта система знаковой символики изначально была введена именно представителями формирующейся власти безотносительно от форм или сфер проявления таковой: гражданской - административной, военной или религиозной.

Пользуясь определениями В. Тэрнер (1983,33 и след.), можно сказать, что, если скипетры выступают в качестве ритуального символа, то ритуальная тема в нашем случае - сама власть в различных уровнях социальной жизни. А если при этом власть еще и законная, то категории скипетр - закон — власть выступают как однопорядковые, однозначные понятия. Соответственно, скипетры не что иное, как символы, идентифицирующие законодержателя, символ законно владеющего властью в присущей обществу социальной иерархии и, добавим, в конкретных условиях ее реализации. Одних, скажем, в условиях мирной жизни, и, предположительно, совершенно иных - в условиях военного времени.

П.5.4. Скипетры в условиях мирной жизни

Рассмотрим данные о скипетрах и скипетро- держателях применительно к условиям мирной жизни. К сожалению, эти данные весьма фрагментарны. Причем представлены они как бы в двух временных отрезках: на момент повествования или же как предшествующие описываемым событиям. Первые из них, как и следовало бы ожидать, приходятся на «Одиссею», вторые присутствуют как в «Одиссее», так и в «Илиаде». В качестве дополнительной информации приводятся также данные, почерпнутые из более поздних авторов VII-V вв. до н.э., сюжеты произведений

которых содержат информацию о легендарных скипетродержателях гомеровского эпоса.

Согласно эпосу, обладателями скипетров в условиях мирной жизни Ахеи выступают легендарные герои - цари далекого прошлого, представители культов и представители разноуровневых ветвей административной власти.

Из легендарных героев и царей далекого прошлого, владевших скипетрами, Гомер называет четырех. Это Пелоп или Пелопе и его сыновья - Атрей и Фиест, последовательные владельцы скипетра, который впоследствии достался Агамем-

нону (Ил. II, 101-107). Другое упоминание скипетра связано с сыном Зевса-душой давно умершего легендарного мудрого Миноса, увиденного Одиссеем в царстве Аида, где он творит суд над душами умерших (Од. XI, 568 и след.).

Из представителей культов - держателей скипетров - в эпосе упоминаются два персонажа. В одном случае речь идет о жреце храма Аполлона Хрисе, символ которого у Н.И. Гнедича обозначен по его исходной форме - скипетр (Ил. I, 28), а дважды он обозначен как жезл (Ил. I, 15, 374). Другим обладателем скипетра, также обозначенного в переводе как жезл, выступает бывший птицегадатель города Фивы Тиресий, с образом которого Одиссей встречается в Аиде (Од. XI, 90-91).

Более полные данные содержатся в эпосе о представителях гражданской власти, среди которых скипетродержателями называются цари, воеводы или владыки-судьи, члены совета - старцы.

Чаще всего фигурируют, разумеется, цари. Среди здравствующих и действующих на момент повествования в «Одиссее» называются Нестор, царь Пилоса (Од. 111,412), Алкиной, царь феакийцев (Од. VIII, 41, 391). Впрямую не называется в тексте, но определенно подразумевается в качестве скипетроносца (что и нашло отражение в переводе В.А. Жуковского - Од. IV, 177) Менелай, царь Лакедемона. По опосредованным данным, выступление Ментора перед советом старцев Итаки (Од. V, 231 и след.), заступничество Афины перед Зевсом (Од. II, 5 и след.), обладателем скипетра (в качестве царя Итаки) является Одиссей, на всем протяжении его 20-летнего отсутствия. Более чем двадцатилетним держателем скипетра в качестве царя Аргоса выступает Агамемнон - до начала троянской экспедиции (Ил. II, 107-108) и до момента его возвращения в отчизну (Еврипид, Ифигения в Тавриде, 185). Наконец, хотя в эпосе не называется прямо, скипетродержателем, вне сомнения, является Приам, царь Трои, что подтверждается и более поздними свидетельствами, вложенными Еврипидом в уста Гекубы, жены Приама (Троянки, 148 и след.). Обращаю внимание на то, что во всех этих случаях перечисленные персонажи выступают обладателями скипетров не как участники Троянской войны, а в качестве царей того или иного города - полиса или народа. Напомним, что в переводе Н.И. Гнедича эпитет «скиптроносец» сопровождает еще целый ряд персонажей прошлого, сыновья и внуки которых сражаются под Троей (Ил. IV, 338; ХХШ, 289, 678 и др.). Но в греческом тексте «Илиады» эти эпитеты отсутствуют (Табл. 12).

Из иных лиц, более низкого ранга, наделенных скипетрами, в «Одиссее» называются владыки-судьи (Од. VIII, 41, 47), которых, как яв-

ствует из последующего текста, двенадцать и которые находятся под главенством упомянутого выше царя Апкиноя (Од. VIII, 390-392).

Другой контекст ритуального присутствия скипетров - совет старейшин Итаки (Од. II, 25 и след,), из описания которого, однако, неясно, идет ли речь о скипетре, принадлежащем совету в целом или же каждому из его членов в отдельности. Сходный контекст, где старейшины- судьй - члены городского совета оперируют скипетрами, описывается также в сцене, изображаемой Гефестом на щите Ахилла (Ил. XVIII, 505 и след.).

Таков «Табель о рангах» скипетродержате- лей, находящихся или находившихся как бы вне или за кадром боевых сражений Троянской эпопеи.

Согласно прямым или опосредованным данным, все скипетроносцы выступают как бы законно избранными, призванными выполнять свои законные обязательства.

Всемогущие скипетроносцы-цари пекутся о своем государстве, «под скипетром» держат народы, могут застроить и одарить друзей целой областью (Од. IV, 169 и след.), отдают приказы, распоряжения, устраивают пиры - и «отказаться не властен никто» (Од. VIII, 43), совершают жертвоприношения и возлияния богам, встречают, одаривают, согласно обычаю, и провожают заезжих «иностранных гостей» и многое, многое другое. И ко всему этому обязывает само наличие скипетра. Не зря ведь умирающий царь Пелей воскликнул:

«Нет тебя, царство, нет тебя!

Ты же зачем, скипетра бремя?

Прочь»

(Еврипид, Андромаха, 122).

В отличие от царей, скипетроносные владыки-судьи, подчиняясь царю, правят вверенными им областями, «правдиво-строгий» суд творя (Од. VIII, 390-391).

Усердно трудятся скипетроносные члены городских советов-старцев. В одном случае они рассматриваюттяжбыдвух спорящих (Ил. XVU1, 500 и след.). Старцы Итаки обсуждают, по настоянию Телемаха, беспорядки, творимые женихами Пенелопы в доме отсутствующего Одиссея (Од. II, 9 и след.). Но, что любопытно, из-за отсутствия главного скипетроносца - царя

«,. .на совет не сходились

ни разу с тех пор, как отсюда Царь Одиссей… удалился», -

признае’гся один из членов совета (Од. II, 25 и след.). А отсутствовал Одиссей, как известно, целых 20 лет.

Однако адекватное соответствие понятий скипетр - закон - власть наиболее полно отражено, причем дважды - в одном случае в устах Ментора (доверенное лицо Одиссея в Итаке) на совете старцев (Од. II, 230 и след.), а во

втором - в устах самой Афины, Покровительницы Одиссея, в ее обращении к Зевсу:

«Кротким, благим и приветливым быть уж теперь ни единый Царь скиптроносный не должен,

но, правду из сердца изгнавши, Каждый пускай притесняет людей, беззаконствуя смело» (Од. V, 8-10). Из приведенного фрагмента отчетливо проступает мысль, что отсутствие скипетроносца-

царя — это отсутствие самой правды, т.е. закона, а это равносильно хаосу - беззаконию.

Таковы основные, весьма фрагментарные, но достаточно выразительные данные о социальной функции скипетров в условиях мирной жизни. Значительно объемнее предстают скипетры как символы власти в условиях военных событий троянской эпопеи, где они обнаруживают более насыщенный и разнообразный контекст, что само по себе предполагает большую их значимость.

Скипетры в условиях Троянской войны

Война есть война. Тем более война «международная» с участием с каждой стороны десятков городов-государств, множества «племен и колен», сотен - более тысячи (1186) кораблей и в общей сложности около 100 тысяч сражающихся (Клейн 2000, 21). Согласно Геродоту (VII, 20), лишь Ксерксу удалось спустя столетия собрать большее войско для покорения Передней Азии.

Организация, обеспечение и управление столь многочисленной армадой предполагает четкую структуру власти и по горизонтали, и по вертикали. И эта структура, несмотря ыа кажущуюся на первый взгляд аморфность (случай Ахилла, который из-за конфликта с Агамемноном долго воздерживался от участия в сражениях), вполне очевидна.

Каждый, кто хотя бы раз прочитал гомеровский эпос, уверен, помнит, что все представители ахейской коалиции формально и де-факто действовали под общим предводительством Агамемнона -главнокомандующего объединенных сил. Со стороны троянцев носителем этих функций выступает Гектор, сын Приама - царя Илиона.

Следующими по нисходящей идут цари, вожди - предводители 29 групп кораблей. Надо понимать, что они также ранжированы между собой, ведь число приведенных ими кораблей варьировало от 90 - Нестор, 80 - Диомед или Идоменей, до 12 - Одиссей, 11 — Эвмел, или даже и того меньше.

Низшую ступень в этом ряду как будто бы занимали воеводы. Они выступают как предводители отдельных групп кораблей, соподчиненные общему предводителю. Пример тому — корабли мирмцдонян (50, по 50 гребцов-воинов). Они прибыли под общим предводительством Ахиллеса, но находились под прямым руководством четырех различных, специально поставленных Ахиллом воевод (Ил. XVI, 168 и след.). Следует полагать, что воеводы также были разных рангов. Ибо, если в последнем случае на каждого воеводу приходилось по пять кораблей и, соответственно, по 250 воинов, то, согласно списку кораблей, на каждого из воевод-беотийцев приходилось в среднем по 10-12 кораблей с личным

Помимо ранжированного по вертикали «официального» корпуса власти, на период военной кампании действовал своего рода «военный совет», созывавшийся по мере необходимости главнокомандующим-Агамемноном или по инициативе членов совета. Членами совета являются лучшие из лучших: цари, вожди, герои и приближенные главнокомандующего. Важно обратить внимание, что членство каждого из них в совете определялось не столько числом приведенных ими кораблей (скажем, Аякс Теламонид привел всего 15 кораблей, а Одиссей еще меньше - 12), сколько его авторитетом, особыми личными качествами вождя - предводителя, и, как увидим далее, не в последнюю очередь - близостью к персоне главнокомандующего.

Согласно эпосу, у троянцев функции «военного совета» на период военных действий выполнял совет старцев или старшин, с приглашением, очевидно, основных вождей - предводителей.

Согласно Гомеру, скипетродержателями в Троянской войне было весьма ограниченное число лиц.

Первыми среди них по иерархии, само собой, были «главнокомандующие». Со стороны троянцев - Гектор. К сожалению, его скипетр упоминается лишь два раза в одном и том же фрагменте (Ил.Х, 321,328).

Скипетродержателем является Агамемнон, «главнокомандующий» ахеян. Причем именно на принадлежащий ему скипетр приходится порядка половины (Табл. 12) всех обозначенных в «Илиаде» скипетров и производных от них терминов. И это обстоятельство, на взгляд автора, также подтверждает правоту тех специалистов, которые рассматривают тему «скипетров», да и самого Агамемнона, в качестве образов, предшествовавших Троянской войне, вплетенных в общую канву эпоса как эпическое в эпическом (Андреев 1976,49 й след.).

Следующими, вслед за главными по иерархии, обладателями скипетров выступают лучшие из лучших, те. приближенные к главному, самые знаменитые цари и вожди, которые одновременно предстают и как члены постоянно созывае-

Двоих из оперирующих скипетрами членов совета Гомер называет сам - это Ахилл и Одиссей. Правда, из контекста и в первом (Ил. I, 241), и во втором (Ил. 11, 279) случаях не совсем ясно, являются ли находящиеся в их руках скипетры их собственными символами. Но в эпосе, увы, всего лишь однажды четко обозначено выражение, когда по завершении совета

«Все поднялись, покорились Атриду…

Все скиптроносцы ахеян» (Ил. П, 85-86)11 •

Хотя состав советов в каждом случае несколько разный (ситуация-то военная: кто-то в страже, кто-то уже погиб и пр.), опираясь на приведенную формулу, основных скипетродержав- цев - членов совета, можно определить из соответствующих контекстов, где принимающие участие в советах называются поименно.

Помимо Агамемнона — «председателя», в список скипетроносцев, в качестве членов «военных советов», можно отнести Нестора, Одиссея, Менелая, Аякса Оилида, Аякса Теламонида, Фрази- меда, Диомеда, Идоменея, Ахиллеса, по-видимо- му, Патрокла, Мериона, Филоктета и Паламеда. Возможно, еще две-три персоны, но Число их не превышает 13-15 человек (Ил. II, 404 и след.; IX, 10 и след.; 89 и след.; X, 17 и след.; 72 и след.; 195 и след.). Важно обратить внимание на то, что, как увидим далее, большинство перечисленных персонажей числится среди бывших претендентов на руку Елены, связанных в свое время ее отцом единой клятвой. Как бы то ни было, число скипетродержавных членов совета достаточно ограничено, даже если их число соотнести с общим числом предводителей кораблей - более 40. Отсюда вполне можно допустить, что остальные предводители - не члены «военного совета»- также могли быть наделены какими-то ин- сигниями власти, более низкого уровня, которые, однако, не были удостоены вниманием автора/ авторов эпоса.

Заслуживает внимания тот факт, что и по контексту, и по общей логике здесь следует понимать, что речь идет не о ранее рассмотренных скипетрах, свойственных Нестору, Одиссею, Менелаю или Агамемнону в качестве царей над тем или иным городом-государством, а о каких- то особых, других скипетрах, врученных им как участникам и предводителям войск на период военной экспедиции.

Несмотря на кажущуюся шаткость этого положения, оно целиком подтверждается случаем Гектора, который, не будучи царем, все же наделен скипетром (Ил. X, 321, 328), но наделен им лишь временно, в качестве предводителя троянской коалиции войск.

Помимо скипетров «главнокомандующих» Агамемнона и Гектора и скипетроносных членов «военного совета» ахеян, в эпосе упоминаются еще два скипетра, которыми оперируют вестники-глашатаи: Идей - вестник троян и Талфибий -

вестник ахеян (Ил. VII, 275 и след.). Вот и весь список скипетродержателей военного времени.

Напомним, что, за одним оговоренным исключением, эпос не дает представления о внешнем виде скипетров вообще и об их навершиях в частности: ни о гражданских, ни о скипетрах военного времени.’

Но, по логике развития этого типа предметов и по аналогии с жезлами богов, каждый из скипетров должен был бы отличаться какими-то особенностями, отражающими и идентифицирующими индивидуальные, неповторимые качества своего владельца, то ли связанные с его происхождением, то ли с его профессиональными, психическими или иными свойствами, отраженными в эпитетах героев, царей и вождей. Однако подобное предположение вполне допустимо по отношению к скипетрам царей, представителей административной - гражданской власти, где каждый сам по себе и независим от остальных. Другое дело военная кампания - одна, общая, на период которой скипетроносцы вполне могли бы быть снабжены сходными по изображению скипетрами, пусть даже с какими-то особыми, второстепенными, индивидуальными чертами.

Своеобразно, должно быть, выглядели и скипетры вестников, которые, в одном случае, идентифицировали Идея как представителя троянского, а Талфибия — как представителя ахейского станов или их «главнокомандующих».

Акцентируя внимание на эти обстоятельства, мы должны помнить, что в гомеровскую эпоху опознавательная, идентифицирующая знаковая символика была чрезвычайно развита. Вспомним, к примеру, различительное оформление носовых частей или окраску разных групп кораблей, прибывших в Авлиду в описании Еврипида (Ифигения в Авлиде, 235 и след.). Вспомним идентифицирующие изображения на щитах вождей и признание старика Антигоне в другом произведении того же автора:

«Я вижу на щитах изображенья, Взглянув на них, я узнаю вождей»

(Финикиянки, 141 и след.).

Следующие два аспекта, которые подлежат рассмотрению, — это вопрос о лицах и ли органах; наделяющих скипетрами и полномочиями скипетродержателей.

Сведения Гомера о лицах, наделивших Агамемнона скипетром, противоречивы, а касательно скипетров остальных вождей - членов «военного совета» вовсе отсутствуют.

О происхождении скипетра Агамемнона Гомер дает три версии. Автор четырежды указывает, что скипетр Агамемнону дал, «даровал», удостоил чести сам Зевс (Ил. II, 205-206), или Кронион Олимпиец (Ил. IX, 37-38; 98-99), что одно и то же. В двух же других случаях говорится об «отцовском, вовеки не гибнущем скип- тре» (Ил. И, 46, 186). Но имеется еще третья

Табл.15.

Генеалогия Агамемнона (1) и его скипетра (2). (Ил., И, 101-108).

ГЕНЕАЛОГИЯ

АГАМЕМНОНА 2. СКИПЕТРА

АГАМЕМНОНА

версия, которую мы приводим полностью. Будучи изготовлен Гефестом,

«Скиптр сей Гефест даровал молненосному Зевсу Крониду,

Зевс передал возвестителю Гермесу, аргоубийце;

Гермес вручил укротителю коней

Пелопсу герою;

Конник Пелопе передал

властелину народов Атрею;

Сей, умирая, стадами богатому предал

Фиесту, И Фиест, наконец,.

Агамемнону в роды оставил,

С властью над тьмой островов

и над Аргосом, царством пространным» - (Ил. II, 102-108).

На Табл. 15 представлена родословная рода Агамемнона и «родословная» его скипетра, из которой вполне очевидно, что передач докипет— ра, следуя принятой генеалогии, шла не’по прямой родственной линии, а избирательно: от Зев

са — сыну Гермесу; от Гермеса— сыну брата Тантала, племяннику - Пелопсу; от Пелопса - сыну Атрею. Последний передал скипетр своему брату - Фиесту, а этот - племяннику (сыну Атрея) - Агамемнону. Далее родословная обрывается, ибо, как известно, Эгист, сын Фиеста, убил Агамемнона, незаконно присвоив себе и его царский скипетр (Еврипид, Электра, 320 и след.), а Эгист, в свою очередь, был убит Орестом - сыном Агамемнона (Табл. 15).

Какой из версий отдать предпочтение? Конечно, читатель, как предлагал Геродот, волен ве- ритылюбой из них. Но мне представляется, что в эпосе спутаны два разных скипетра. Из приведенного отрывка совершенно очевидно, что речь идет о скипетре Агамемнона, полученном им в качестве царя. На это указывает дополнение: «С властью над тьмой островов и над Аргосом, царством пространным». И здесь, опосредованно, через дядю Фиеста, брата отца Агамемнона, вполне вписываются упомянутые выше определения «отцовский, вовеки не гибнущий скипетр».

Иное дело скипетр, которым Агамемнон был удостоен в качестве «главнокомандующего» военной коалицией против Трои. Честь эта была оказана ему, бесспорно, Зевсом Олимпийцем. Но не более чем честь. Ибо скипетр этот законно мог быть вручен ему только народом - его представителями, т.е. царями - вождями - советом, принявшими решение о самой военной экспедиции ахеян.

К счастью, механизм избрания предводителей, а соответственно, и наделение их символами власти отчетливо обнаруживается в «байке», рассказываемой Одиссеем пастуху-свинопасу Евмею:

«С Идоменеем, царем многославным, от критян был избран

Я с кораблями идти к Илиону; и было отречься Нам невозможно:

мы властью народа окованы были» (Од. XIV, 237-239).

Об этом же рассказывает и Менелай, о себе и о своем брате - Агамемноне, в трагедии Еврипида:

«С Агамемноном - братом, двух героев?

Без похвальбы сказать могу: в таком Числе еще не видел мир и войска, В каком я вел на кораблях ахейцев Под Илион. Им не навязан был я, Я выбором гордиться молодежи Могу как вождь»

(Елена, 392 и след.).

Наконец, о специальном наделении Агамемнона и Менелая «двумя тронами» и «двумя скипетрами» для совершения морской экспедиции против Трои «свидетельствует» и Эсхил в начале «Агамемнона».

Думается, этих свидетельств достаточно, чтобы признать то, что наделение скипетрами осуществлялось от имени народа инициаторами самой экспедиции в рамках созываемых ими советов, действовавших от имени «самого» народа. Прямые подтверждения этому обстоятельству можно найти и в выпадах Менелая против Агамемнона, решившего принести в жертву свою дочь Ифигению для дальней шего успешного продвижения кораблей из Авлиды (Еврипид, Ифигения в Авлиде, 337 и след.). И этот механизм наделения скипетрами, думается, касается как самого «главнокомандующего», так и остальных скипетродержателей. Другое дело - вестники с одной и с другой стороны, которые, очевиднее всего, наделялись скипетрами соответствующими «главнокомандующими».

Что касается полномочий скипетродержателей, то они достаточно полно раскрываются через короткую, емкую формулу, дважды встречающуюся в «Илиаде». Она обращена к Агамемнону. В одном случае она произносится Одиссеем:

«… Зевс прозорливый

Скиптрдаровал и законы …»

(Ил. 11,205-206).

Во втором случае формула эта звучит в устах Нестора:

«.. .ты царь, и тебе вручил Олимпиец

Скиптр и законы, да суд и совет произносишь народу»

(Ил. IX, 98-99).

Итак, скипетр - закон - суд и совет. Думается, комментарии здесь излишни. Как и в случае с царскими скипетрами в условиях мира, скипетр в военной обстановке есть символ полновластия его обладателя. Полновластия, выражающегося в праве скипетродержателя принимать решения и отдавать распоряжения (творить закон); проверять их исполнение, поощряя или наказывая исполнителей (творить суд), созывать и определять состав «военного совета» и, добавим, самостоятельно выполнять жертвоприношения и возлияния богам, т.е. выполнять функции жреца.

Обращает на себя внимание то, что в обеих приведенных формулах слово «скипетр» стоит на первом месте, т.е. получается, что именно благодаря наличию’ скипетра главный из ахеян - Агамемнон - становится практически единоначальником, обладающим властью над всем и вся. И тогда получается, что именно благодаря скипетру он наделяется автором/авторами, богами, да и самими сподвижниками такими эпитетами, как: «пастырь-владыка народов», «многих народов царь» или «повелитель мужей пространно державный», «строитель рати ахейской» или «властью верховный», <<державный», «слишком могущественный», или «муж совета» и пр., которые, разбросанные по всему тексту «Илиады», с разными нюансами отражают его, скипетрбносца Агамемнона, полномочия.

Не менее значительными были полномочия остальных скипетродержателей - лучших из лучших, приближенных к Главному- членов совета. Разница лишь в том, что они властны над всеми нижестоящими по рангу, но при этом полностью находятся в подчинении «Главного». Вспомним конфликт Ахиллеса с Агамемноном и мудрое напоминание Нестора:

«Ты, Ахиллес, воздержись горделиво с царем препираться:

…Мужеством ты знаменит…,

Но сильнейший здесь он (Агамемнон - В.Д.)» (Ил. I, 277 и след.).

Неоспоримое превосходство Агамемнона открыто признается самим Ахиллесом, когда в ответ на предложение Клитемнестры подать ей руку как будущей теще ни о чем не ведающий Ахиллес отвечает:

«Что говоришь? … Мне оскорбить царя, Рукой его касался святыни!»

(Еврипид, Ифигения в Авлиде, 833-834).

Верховенство Агамемнона над всеми скипет- роносцами неоднократно подчеркивается во множестве других ситуаций, не исключая и скипетроносного брата Менелая:

«Что же мне ты прикажешь

и как повелишь, Агамемнон?» (Ил.Х,61).

И надо признаться, что, к чести скипетроносца Агамемнона и окружающих его скипетродержа- телей, несмотря на обширность полномочий, они вполне справляются сними.

Прочтите Илиаду. Самостоятельно или совместно с приближенными - членами совета, они строят рати, «возбуждают» воинов; заботясь о безопасности стана, строят оборонительный ров с частоколом; высылают лазутчиков; принимают послов из другого стана; ведут переговоры с Ахиллесом; обеспечивают поступление вина и продуктов; заботятся о погребении усопших, врачевании раненых. Главенствуя над всеми, Агамемнон постоянно созывает советы, распоряжается через глашатаев и вестников, приостанавливает сражение для погребения убитых, справляет жертвоприношения и возлияния богам, устраивает пиры, лично участвует в сражениях и прочее.

Обращают на себя внимание ближайшие к Агамемнону сподвижники - скипетроносцы «второго ранга». Они его главные советники, они всегда в гуще событий и в стане, и в сражениях. Они же первые на пирах. Из них же избираются посольства (Ил. IX, 79 и след.). Они первыми вызываются совершить опасную ночную вылазку (Ил. X, 219 и след.). Они же, наконец, как известно, вошли в корпус деревянного коня, обеспечив взятие Трои. И все это приходится на ски- петроносцев, ближайших сподвижников Агамемнона, а это все те же - Нестор, Менелай, Одиссей, оба Аякса, Идоменей, Диомед, Фразимед и другие.

Но что любопытно, при практически неограниченной власти обладание скипетром предполагает и многие особые качества - обязательства, включая готовность жертвовать собой и ближними ради успеха общего дела. Показательны в этом плане обвинения Диомеда, обращенные к Агамемнону в минуты его слабости, вызванной успехами троянцев и готовностью Агамемнона отплыть в отечество:

«Дар лишь единый тебе

даровал хитроумный Кронной: Скипетром власти славиться дал он

тебе перед всеми, Твердости ж не дал, в которой

верховная власть человека!» (Ил. IX, 37 и след.).

Ситуация эта снова повторяется и в момент, когда, преодолев оборону ахеян, Агамемнон предлагает спустить на воду часть кораблей, и возмущенный Одиссей бросает ему:

«Смолкни, чтоб кто-нибудь здесь

не услышал…

Кто говорить разумеет

согласное с разумом здравым,

Кто скиптродержец, кому повинуются

столько народов» (Ил. XIV, 90 и след.).

И в конце концов, не ради ли общего успеха вынужден был Агамемнон жертвовать собственной родной дочерью Ифигенией - жертва, призванная обеспечить кораблям попутный ветер из Авлиды на Трою (Еврипид, Ифигения в Авлиде)? И с этой точки зрения наличие скипетра, конечно же, «бремя», и это бремя распространяется и на мирное время (см. выше восклицание царя Пелея), и тем более в условиях войны. В чем, собственно, признается и сам Агамемнон, по «свидетельству» того же Еврипида: ’

«О, эту честь,

А с ней и жезл (скипетр) охотно бы я отдал!» (Ифигения в Авлиде, 86 и след.).

Но, с другой стороны, тот же скипетр позволял всемогущему держателю возвыситься в собственных глазах и возгордиться. И этого не избег и сам Агамемнон. Ведь, обладая неограниченной властью, он в то же время выступает главным распорядителем богатств, полученных при разграблении городов-государств на пути в Илион, а в случае конечной победы - и над богатствами самой Трои. Благодаря неограниченной власти, он груб и угрожает жрецу Хрису (Ил. I, 26 и след.), всем «вне ратоборства» слоняющимся (Ил. П, 391 и след.). Он оскорбляет Ахиллеса, силой отбирая доставшуюся ему по жребию Брисеиду (Ил. I, 318 и след.). И тут же, в трудное для ахейцев время, Агамемнон «под скипетр» обещает Ахиллу множество богатств, жен - как на момент, так и на случай победы над Троей (Ил. IX, 115 и след.).

Показательно, что, пользуясь своим положением, Агамемнон постоянно протежирует своему родному брату - Менелаю, уговаривая его не ввязываться в безнадежный для него бой с более сильным Гектором (Ил. VII, 109 и след.). А когда Менелай вызывается совершить ночную вылазку в стан врага, Агамемнон, «страшася» за брата, предотвращает его участие в этой опасной вылазке (Ил. X, 240 и след.).

Обвинения в самовластии, необузданности и жадности главного скипетроносца постоянно звучат в устах простолюдина Терсита (Ил. П, 212 и след.), в устах Ахиллеса (Ил. I, 121 и-след.; IX, 307 и след.; XVI, 49 и след.). Жесткие обвинения предъявляет возгордившемуся скипетроносцу сам его брат - Менелай, который, еще не зная о причинах жертвования Ифигении, резко обличает отрицательные перевоплощения брата, заканчивая словами:

«Тебя же жезл (скипетр) ахейский ослепил» (Еврипид, Ифигения в Авлиде, ’ 337 и след:; 413).

Таковы, в общих чертах, основные социальные функции скипетров в условиях военизи-

рованного общества. Подобно условиям мирной жизни, скипетры здесь выступают в качестве индивидуальных именных знаков, отражающих то или иное, но строго определенное, положение его носителя в действующей иерархической структуре, символизируя законные права и обязанности его держателя. Скипетрами наделяются от имени той или иной заинтересованной социальной группы или, формально, от имени всего народа, под исполнение строго определенных полномочий и задач. Обладание скипетром - это обладание властью в известных, оговоренных параметрах; это определенные обременительные обязательства, но в то же время это и возмож-

ностьреализации собственного тщеславия, само- возвышения, и не в последней степени - самообогащения. -

Отмеченные выше положения характеризуют социальный аспект значимости скипетров как одного из доминантных символов власти. Власти-в целом; в условиях гражданского или в условиях военизированного общества. Между тем как их культурные функции, в широком смысле этого понятия, лучше, полнее всего раскрываются через ритуалы или тот конкретный культурный контекст, который представляет своего рода операционное поле реализации заложенных в этих символах значений и целей.

Скипетры в системе ритуала власти

По определению В. Тэрнера, «ритуал - это стереотипная последовательность действий, которые охватывают жесты, слова и объекты, исполняются на специально подготовленном месте и предназначаются для воздействия на сверхъестественные силы или существа в интересах и целях исполнителей». Согласно тому же автору, «ритуальный символ - это… элементарная единица специфической структуры в ритуальном контексте». Отличительная особенность ритуала и ритуального символа - полисемантичность, характеризующаяся многозначностью, ассоциативностью, способностью к «конденсации» и «поляризации», отраженных в них действиях, идей и значений (Тэрнер 1983,32 и след.).

На основе разработок В. Тэрнера, а также учитывая ранее выявленные социальные параметры ахейских скипетров, можно утверждать, что последние, по сути, выступают в качестве доминантных ритуальных символов, а контекст их реализации - сам ритуал власти. Ритуал власти, который, в свою очередь, структурно предполагает множество более дробных, кратных ритуалов, в совокупности ориентированных на успешную реализацию целого и, соответственно, преследуемых целей.

Эти дробные ритуалы «создают» необходимые условия для выражен ия «определенной» конкретной темы («постулаты или идеи»), передаваемой посредством ритуального символа в сочетании с определенными жестами, словами и другими средствами воздействия на окружающих. Учитывая полисемантичность ритуала и самого ритуального символа, подразумевается, что и центральная фигура ритуала, и прочие участники последнего, в особенности адресат ритуала, должны быть в равной степени сведущи в семантике символа, дабы адекватно воспринимать заложенную в ритуале тему.

Несмотря на относительно ограниченное число упоминаний скипетров, гомеровский эпос в целом дает представление о достаточно разнообразных ритуалах, в которых символика власти

занимает одно из центральных мест. Рассчитанные на окружающих, выступая в качестве коммуникационно-трансляционных средств, зримо сообщающих или предупреждающих окружающих о высоком официальном ранге или полномочиях его носителя, скипетры являются непременным атрибутом, наличествующим во всех официальных встречах, независимо от их характера и уровня.

Условно все эти официальные встречи можно обозначить как .ритуалы представительств. Подобное обозначение, возможно, не самое удачное, но, с точки зрения автора, оно призвано отразить двууровневость власти скипетроносца. Дело в том, что всякий, наделенный скипетром, по сути, как бы выступает в двух ипостасях. К примеру, скажем, Агамемнон, вышедший со скипетром перед ахейцами. Все догадываются или точно знают, что он главный предводитель. Но через скипетр, о котором опять-таки все знают, что Агамемнон наделен им лично Зевсом (народом), он, Агамемнон, выступает как бы не только от своего лица, но и от лица самого Олимпийца Крониона (или самого народа).

Или, скажем, случай с вестовыми, приостанавливающими сражение при помощи скипетров. Возможно, сражающиеся знают лично и Идея - глашатая троян, и Талфибия - глашатая ахеян. Но скипетры в их руках через свою символику определенно указывают сражающимся, что первый из названных представляет самого Гектора, а второй - самого Агамемнона, и сражающиеся приостанавливают бой (Ил. VII, 274 и след.).

К ритуалам представительства относятся, бесспорно, церемонии скрепления договоров, офи- циализирующих покорение того или иного народа, акт признания новой власти. Вспомним встречающиеся в эпосе выражения «под скипетр его покорил их Кронион» (Ил. VI, 159). Сюда же попадают официальные встречи местных властей со случайно заехавшим «иностранным» гостем (Од. VIII, 4 и след.); «рабочие» заседания «советов старейшин», проходящие всенародно (Од. II,

8 и след.), а в условиях военного времени - все оперативные заседания «военных советов» или «общевойсковых» собраний, на которых решаются основные вопросы момента.

Скипетрами приостанавливают сражения (Ил. VII, 275 и след.); под скипетр договариваются о временном перемирии (Ил. VII, 405 и след.); всенародно клянутся (Ил. I, 234, 245) и дают обещания на будущее (Ил.IX, 156, 298; X, 321, 328). Под скипетр судят в рамках городского суда (Ил. XVIII, 501 и след.) или на состязаниях по поводу погребения Патрокла (Ил. XXIII, 566 и след.). Под скипетр/жезл просят и умоляют (Ил. I, 12 и след.). Наконец, скипетром можно было «обуздать» взбунтовавшихся (Ил. II, 198-199) и оскорбляющих главного ски- петроносца (Ил. II, 265,268), используя его просто как ударное орудие.

Вполне естественно, что все эти ритуалы осуществлялись в торжественной обстановке, в специально оборудованных местах. В условиях мирной жизни — это агора, центральная площадь города, место сбора совета старейшин и народа. Описывая участие Телемаха в работе совета старцев Итаки, Гомер акцентирует, что «сел он (Телемах - В.Д.) на месте отцовом» (Од. II, 14), из чего следует, что места на агоре были именными, согласно рангу и положению. На центральную площадь города созывает народ и ски- петроносцев для встречи со случайно заехавшим Одиссеем Алкиной, царь феаков (Од. VIII, 5 и след.). На центральной площади города, всенародно, творят суд старейшины-судьи в сцене, изображаемой Гефестом на щите Ахилла (Ил. XVIII, 496-506).

Местом совершения ритуала мог быть дом самого царя, куда «для угощения» приглашаются гости и все «скиптродержавные» владыки, и судьи (Од. VIII, 10 и след.). В собственный же дом принимает Телемаха престарелый Нестор:

«Вышед из спальни, он сел

на обтесанных, гладких, широких Камнях, у двери высокой

служивших седалищем, белых, Ярко сиявших, как будто

помазанных маслом, на них же Прежде Нелей восседал…

Ныне ж на камнях Нелеевых

Нестор воссел, скиптроносный» (Од. III, 406 и след.).

Обращает внимание, что в условиях военного времени советы и «общевойсковые» собрания с присутствием скипетроносцев также проходили на «площади собраний», «в местах учрежденных» (Ил. П, 99,206 и след.). Впрочем, в зависимости от обстановки, эти собрания могли проходить и непосредственно близ корабля, возможно, близ корабля главного скипетроносца (Ил. 1,Т2). В_одном случае совет созывается близ корабля Нелида, т.е. Нестора (Ил. II, 54). В другом слу-

чае, при стесненных обстоятельствах, совет созывается «перед стеной изрытой», прямо на поле недавних боев, где члены совета «Сели на чистой поляне, на месте, свободном от трупов» (Ил. X, 199). Всенародно, близ места погребения, оперируют скипетром члены суда, судящие результаты состязаний по поводу погребения Патрокла (Ил. XXIII, 250 и след.; 568). Впрочем, при общих беспорядках скипетром можно убеждать и даже орудовать прямо в толпе, как это делает Одиссей:

«Взял от владыки… скипетр;

С оным скиптром пошел к кораблям аргивян меднобронных;

Там, властелина или знаменитого мужа встречая, К каждому он подходил

и удерживал кроткою речью: <…> Если ж кого-либо шумного

он находил меж народа, Скиптром его поражал

и обуздывал грозною речью…» (Ил. II, 185-199).

В соответствии с обстановкой, на крепостной стене, «на Скейской возвышенной башне» созывает совет старейшин Приам - царь осажденной Трои (Ил. III, 149).

Об обстановке прохождения всех этих ритуалов можно лишь догадаться. Ведь его исполнение представляло собой своеобразную театральную инсценировку с четким разграничением функций: функций актеров - носителей той или иной информации (или темы ритуала), исполняемых разноуровневыми скипетродержателями, и функции воспринимающей, зрящей и слушающей аудитории, которая, в зависимости от уровня ритуала, могла объединять ограниченное число приглашенных или же всех желающих - общегородские, общевойсковые собрания. Вполне естественно, что, помимо специально учрежденных мест, подобные ритуалы включали и соответствующую торжественному моменту костюмировку, по крайней мере, главных героев; определенную форму выступления, адекватную манеру держать себя на «сцене», разнообразную жестикуляцию, а соответственно моменту - и своеобразную реакцию присутствующей аудитории. И все это - при цветовом разнообразии богато убранных одежд, личного снаряжения скипетроносцев со своими, индивидуально изготовленными, вычурными «конегривыми» султанами на шлемах, богато украшенными щитами, разнообразным личным оружием, из которых каждый предмет, в свою очередь, включал множество символов, указывающих на происхождение, личные качества и прочие неповторимые достоинства его носителя.

Обратим для начала наше внимание на ми- кенский.стеатитовый «кубок принца» или «кубок вождя» из Айя Триада (Рис. 55)12. Две фигуры,

одна из которых держит в руках скипетр, но сколько торжественности в самой изображенной сцене! Принимающий рапорт мужчина нарядно одет и украшен многочисленными и разнообразными украшениями. Он стоиткак бы навытяжку, держа в протянутой правой руке упирающийся в землю высокий, по-видимому, скипетр. Его левая рука свободно свисает, слегка согнутая в локте. В той же позе, но в полном снаряжении, стоит «рапортующий». Его тело несколько отклонено назад, как бы дистанцируясь от главного лица. В правой согнутой руке он держит уцли-’ ненный меч, острием вверх. В левой, опущенной, руке он держит опирающийся на плечо удлиненный посоховидный предмет, возможно, тоже скипетр с расширенным навершием. Он предваряет группу людей, стоящих позади него со щитами или бычьими шкурами. Обращает на себя внимание лестница позади первого лица. Комментирующие эту деталь авторы, считают, что эта лестница символизирует собой какое-то крепостное сооружение (Matz 1969, 139; Rutkowski 1980, 153). Но, учитывая убедительные разработки М. Элиаде (2000, 249 и след.), думается, что в этой лестнице следует видеть скорее всего символ «центра мироздания», подчеркивающий высокий ранг принимающего рапорт; символ, который в данном случае адекватнее соответствует общей смысловой нагрузке изображенной композиции.

А сейчас вернемся к Гомеру и из разных фрагментов постараемся восстановить общий ход одного из возможных «ритуальных» собраний скипетроносцев.

Вот Агамемнон собирается выступить перед ахейцами:

«Вспрянул Атрид…; воссел он

и мягким оделся хитоном, Новым, прекрасным, и сверху

набросил широкую ризу;

К белым ногам привязал ■ прекрасноговида плесницы,

Сверху рамен перекинул блистательный меч среброгвоздный;

В руки же взявши отцовский,

вовеки не гибнущий, скипетр, С ним отошел к кораблям

медянодоспешных данаев» (Ил. 11,41-47).

Итак: все новое, прекрасное, блестящее… А ведь был у Агамемнона еще «великий… плащ пурпуровый» (Ил. VIII, 221). Прикройте глаза и вообразите, «имагинизируйте», как сказал бы М. Элиаде.

Но вот созванные глашатаями члены совета и (или) народ сходятся. Рассаживаются на «учрежденных местах». Прежде рассаживают «благодумных старейшин» (Ил. II, 53). «Воедино собравшись» (Ил. I, 57), когда «собрание сделалось полным» (Од. II, 9), глашатаи «гласом гремящим, говор мятежный» смиряют (Ил. II, 98). Можно начинать. Подразумевается, что все скипетро- носцы сидят по своим местам, при своих регалиях. Чтобы выступить, они поднимаются со скипетром в руках, «выходят перед собранием» (Ил. II, 78). Поднятие скипетра означает всеобщее внимание и соблюдение тишины (Ил. XXIII, 568). Не обладающие скипетрами, желающие выступить, получают скипетр от «ведущего», очевидно, совет - глашатая, советника (Ил. XVIII, 505; Од. II, 38).

Но вот собрание начинается:

«…восстал Агамемнон,

С царственным скиптром в руках, олимпийца Гефеста созданьем» (Ил. II, 100-101).

И далее следует полная, ранее приведенная «родословная» скипетра Агамемнона, о которой, само самой подразумевается, уже хорошо известно всем присутствующим.

Но выступает главнокомандующий. А он, согласно Гомеру, весьма и весьма зазнавшаяся фигура и царь, «вещал к восседящим ахеям», «опираясь на скиптр» свой (Ил. II, 109).

А вот другой контекст, другое шумное собрание:

«…Но восстал Одиссей градоборец,

С скиптром в руках; и при нем

светлоокая дева, Паллада,

В образе вестника став,

повелела умолкнуть народам, Чтоб и в ближних рядах,

и в далеких данайские мужи Слышали речи его

и постигнули разум совета» (Ил. 11,278-282).

Вообразите себе сцену - красочную, шумную -известный всем Одиссей, да еще при нем сам образ девы Паллады! Учтите при этом еще определенный голос, интонацию, жестикуляцию и не в последнюю очередь - суть самих произносимых слов, да и сам вид выступающего Одиссея.

«Он, благомыслия полный, витийствовал… перед сонмом» (Ил. II, 283).

А вот другая ситуация. По инициативе троян обсуждается вопрос о возможном временном перемирии для погребения убиенных. Погребение - дело святое для всех, для обоих станов. И Агамемнон вещает:

«Что до сожжения мертвых,

нисколько тому не противлюсь.

Долг - ничего не щадить

для окончивших жизнь человеков, И умерших немедленно должно

огнем успокоить…

.. .Так произнес - и горе небожителям

поднял он скипетр» (Ил. VII, 408-412).

Замечаете постепенный переход в крещендо: «не противлюсь», «должно», и,, наконец, «горе небожителям»? Обращает на себя внимание безоговорочность обещания, которая подкрепляется жестом поднятого скипетра.

Подобного жеста-клятвы требует от Гектора на совете троянцев Долон, готовый совершить за солидное вознаграждение ночную вылазку в стан ахеян.

«Но, Приамид, обнадежь,

подыми твой скиптр и клянися,

…и Гектор поднял свой скипетр

и клялся Долону» (Ил. X, 321,328).

Но на скипетрах клянутся и во гневе, и тогда «на землю скипетр» бросают, хоть скипетр тот «вкруг золотыми гвоздями блестящий». Так поступает Ахилл, угрожая Агамемнону, после чего он спокойно садится «меж царями» (Ил. I, 245 и след.). Сходный, стереотипный жест позволяет себе выступивший перед собранием старцев Итаки Телемах, который «во гневе» «повергнул на землю свой скипетр». Правда, при этом у него «слезы из глаз устремились», но «народ состраданье проникло» (Од. II, 80-81).

А вот просящие просто «держат в руках», по- видимому, протянутых, свой скипетр (жезл), да в придачу прикладывают к нему еще атрибуты вышестоящих покровителей (Ил. I, 14, 374). А сражение приостанавливается вестниками одновременным протягиванием скипетров между сражающимися (Ил. VII, 275-277).

Но вот собрание завершилось.

«Все поднялись, покорились

Атриду, владыке народов, Всескиптроносцы ахеян…»

(Ил.И, 85-86).

А при благоприятном исходе совета собравшиеся еще «вскрикивали весело». В отдельных же случаях, после совета, по настоянию его членов или инициативе главного (Ил. IX, и след.) можно было еще попировать, где опять-таки «рядом по чину сидят за столами» (Од. IX, 8).

И последнее, что обращает на себя внимание. О достоинствах человека судят по тому, как он держит свой скипетр. Вот воспоминания Ан- тенора об участвовавших ранее в переговорах с троянцами Менелае и Одиссее.

«Стоя, плечами широкими

царь Менелай отличался;

Сидя же вместе, взрачнее был

Одиссей благородный.

.. .Но когда говорить

вставал Одиссей многоумный, Тихо стоял и в землю смотрел,

потупивши очи;

Скиптра в деснице своей

ни назад, ни вперед он не двигал, Но незыбно держал,

человеку простому подобный»

(Ил.Ш, 210-219).

Более того, даже сам внешний - молодцеватый бравый вид молодых Телемаха и Писистра- та, сына Нестора, ассоциируется у Менелая с их происхождением от скипетродержавных мужей. Вот его обращение:

«Оба, конечно, вы дети царей,

порожденных Зевесом, Скиптродержавных;

подобные вам не от низких родятся» (Од. IV, 63-64).

А, скажем, у Еврипида смерть скипетронос- ца равноценна гибели самого царского дома:

«Увы, увы! Атридова дома повержен

Сияющий скипетр. Увы»

(Ифигения в Тавриде, 185-186).

Таковы основные культурные функции скипетров и как инсигний власти, и в широком повседневном культурном контексте, свойственном ахейскому обществу и в мирной» и в военной ситуациях.

Последнее обстоятельство, которое подлежит рассмотрению,—это вопрос о «наследовании» или о судьбах скипетров. Вопрос этот для нас, археологов, принципиальный, поскольку его освещение, как увидим далее, позволяет обратиться к модели возможного депонирования этой символики в археологических артефактах; модели, которая, как было оговорено в начале работы, составляет одну из главных задач настоящего исследования.

Царская власть и скипетры в системе наследования

Вопрос о системе власти и правилах наследования царского сана в гомеровском обществе неоднократнорассматривался в специальных работах (Лосев 1960,91 ислед.; Ленцман 1963; Блаватская 1966; Андреев 1976, 46 и след.). Напомним, что в произведениях Гомера нет четкого ответа на вопрос’о системе наследования царской власти. С одной стороны, источник говорит о наследовании сыном царской власти как о чем- то само самой подразумевающемся:

«В волнообъятой Итаке,

по воле Крониона, будешь

Нашим царем, уже имея на то

по рожденью и право»,- говорит Телемаху Антиной, один из женихов Пенелопы (Од. 1,382-383).

В других случаях наследование царского сана отца предполагает определенные условия, как это вытекает из пассажей, посвященных многочисленным детям Приама или ёго внуку, сыну Гектора (Ил. VI, 403, 478; XX, 180, 303 и след.) 13.

Но вместе с тем, как следует из высказывания Телемаха:

«Но меж ахейцами волнообъятой Итаки найдется

Много достойнейших власти

и старых и юных; меж ними Вы изберите, когда уж не стало

царя Одиссея», - определенно просматривается возможность избрания другого, нового царя (Од. I, 390-393). Этот же вывод напрашивается и из вопроса самого Одиссея, адресованного своей матери, тень которой он встречает в Аиде:

«Царский мой сан сохранился ли им? (Телемахом - В.Д.) Иль другой уж на место

Избран мое…?»

(Од.Х1,175-176).

Конечно же, царская власть может быть узурпирована, как это сделал Эгист, убивший Агамемнона. Но этот поступок подлежит наказанию, и Эгист в конце концов через семь лет понес его, будучи убитым сыном Агамемнона (Од.1, 295; Ш, 197,250 и след., 305).

Но что для нас - археологов - важно, так это то, что царский сан (и не только) определенно наследуется в потустороннем, подземном мире Аида. Гомер приводит тому множество свидетельств, но наиболее четко это обстоятельство сформулировано в устах тени Ахиллеса, который с грустью признается Одиссею:

«Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря

хлеб добывать свой насущный, Нежели здесь над бездушными мертвыми . царствовать, мертвый»

(Од. XI, 489-491).

Момент- принципиальный, Гомер точно знает, где находится вход в царство Аида - на самом краю океана: «Тамкиммериян печальная область… никогда не являет оку людей там лица лучезарного Гелиос…»(Од. X, 504 и след., XI, 12 и след.). Но сам же Гомер, да и мы знаем, что исходной точкой отправки в Аид является совершение погребального обряда, без которого туда - в Аид - попасть просто невозможно. Отсюда постоянная забота о телах погибших воинов как о «святом долге» (Ил.VII, 408 и след.), о чем так часто говорится в эпосе. И именно этим объясняется то, что одним из первых, кого Одиссей встречает у ворот Аида, является тень непогребенного Ельпенора, душу которого просто не впускают в Аид. И он настойчиво просит - умоляет Одиссея по возвращении из Аида совершить над его телом погребальный обряд (Од. XI, 60 и след.), т.е. предать его тело земле.

Мы ведь, археологи, хорошо знаем и по истории, и по нашей повседневной жизни, что «уровень» погребальной обрядности целиком и полностью зависит от социального ранга погребаемого, и это отчетливо отражено и в самом эпосе. Достаточно сравнить погребальный обряд, совершенный над телом Патрокла, и обряд, о котором молит упомянутый выше Ельпенор.

Напомним, что Патрокл не царь, не вождь, а всего лишь друг Ахилла и под Троей не обладал даже собственными доспехами (Ил. XVI, 130

и след.). Так вот, для совершения погребальной обрядности над его телом

«Страшную леса громаду сложив, .. .сложили костер, в ширину и длину стоступенный;

Сверху костра положили мертвого…

Множество тучных овец и великих волов криворогих,

Подле костра заколов, обрядили…

.. .а кругом разбросал обнаженные туши;

Там же расставил он с медом и с светлым елеем кувшины, …четырех он коней гордовыйных…

…поверг на костер, Девять псов у царя, при столе его вскормленных, было;

Двух и из них заколол и на сруб обезглавленных бросил;

Бросил туда ж и двенадцать троянских юношей славных» (Ил. XXIII, 127 и след.).

А затем, после сожжения, «драгоценные кости» собрав, «великий, пристойный» курган соорудили. И все это с массовым оплакиванием, с торжественными шествиями, с непрерывным возлиянием на горящий костер, и в конце - с многочисленными дорогими подарками участникам церемонии и победителям устроенных состязаний (Ил. XXIII).

А вот о каком погребении просит у Одиссея Ельпенор, который по рангу бьш простым воином - «младший из всех на корабле» Одиссеевом (Од. X, 551 и след.), и у которого, кроме доспехов, ничего собственного нет. А умоляет он Одиссея:

«Бросивши труп мой со всеми моими доспехами в пламень,

Холм гробовой надо мною насыпьте близ моря седого» (Од. XI, 74-75).

Обратите внимание - «бросить труп», «холм» — «гробовой», а не курганный, «доспехи» и «море седое» — и все. Но власть властью, иное дело судьба скипетров — символов этой власти.

Ранее мы уже отмечали, что, очевидно, в силу реминисцентности темы скипетров, Гомер определенно смешивает два разных понятия: скипетры - символы царской власти, входящие в атрибутику государственной власти, которыми, по-видимому, наделялись все или наиболее могущественные правители этих государств, и скипетры именные-личностные инсигнии, которыми представители культов (жрец Хрис, фиванский птицегадатель Тиресий), герои или предводители войск наделялись за определенные заслуги или под определенные конкретные полномочия. Соответственно, надо полагать, что первые из них, те. скипетры, входящие в атрибутику государства, могли передаваться от царя к царю независимо от системы наследования: непосредственно от отца к сыну и иному родственнику или чу-

жому - вновь избранному. Подобную ситуацию демонстрирует «родословная» царского скипетра Агамемнона, приведенная выше и графически представленная на Табл. 15. Впрочем, государственные инсигнии могут быть присвоены и насильственно, как это сделал Эгист, узурпировавший царскую власть Агамемнона, о чем с гневом говорит Электра, дочь Агамемнона, в трагедии Еврипида:

«.. .сам убийца

Руками неомытыми схватил Отцовский жезл (скипетр) - он в колеснице ездит, В которой ездил царь, и как он горд!»

(320 и след.).

Иными словами, царские скипетры, как и прочие государственные инсигнии (вспомним средневековые и современные инсигнии государственности: корона, скипетр, держава, знамя, большая государственная печать, государственный герб), могут переходить от одного царя к другому. Но сами по себе они вечны, пока существует само государство. И лишь с гибелью этого государства они могут депонироваться в археологических артефактах или в музейные экспонаты царских дворцов, разорванных во времени династий властителей.

Совершенно иначе обстоит дело со скипетрами именными-личностными, которые не подлежат передаче другому лицу. Они не наследуются и не передаются ни сыну, ни брату, тем более чужому. Это больше чем личное оружие, которым можно обменяться или подарить другу. Это буквально «Alter Ego» или сам «Я». Скипетром наделяют на всю жизнь, хотя функции обладателя скипетра могут быть временными, скажем, на период военной экспедиции. По завершении таковой сам скипетр остается за человеком на всю оставшуюся жизнь - и на эту, и на ту, посмертную, потустороннюю. Это как титул академика или звание маршала, которые всегда — и чем выше, тем обязательнее, - будут выгравированы на погребальной плите. Это как престижные медали и ордена, которые, включенные в ритуал погребения (вспомним погребальные процессии знатных и менее знатных держателей таковых), символически переходят вместе с останками умершего в потусторонний — загробный мир.

И именно поэтому отмеченные выше моменты, связанные с «родословной» «стцовскогоя.ски- петра Агамемнона, вполне уместны для него в качестве царя Микен и Аргоса, но они совершенно не укладываются в контекст троянских событий, где основная функция Агамемнона - функция главнокомандующего коалицией ахейских войск. А скипетром и соответствующими функциями главнокомандующего, как неоднократно отмечает сам Гомер.и герои эпоса, Агамемнон был удостоен лично Олимпийцем Кронионом (Ил. II, 197,

205-206; IX, 37-38, 98-99). В этом и заключается отмеченное уже ранее противоречие о скипетре/ скипетрах Агамемнона, который выступает в двух ипостасях: с одной стороны, в качестве царя Микен и Аргоса,а с другой стороны, в качестве временного главнокомандующего и соответственно, по всей логике, должен был бы быть обладателем двух скипетров - царского, державного, и именного - на период военной кампании. Причем первый из них - царский скипетр, учитывая непредсказуемость морской военной экспедиции, вероятнее всего, должен был остаться в государстве, в царском дворце Агамемнона (что и позволило Эгисту незаконно присвоить его с момента убийства Агамемнона). Это подобно тому, как особо дорогие своей памятью лук и стрелы

«…не брал с собою

Их никогда Одиссей на войну

в корабле чернобоком: .. .верно храня, их берег он В доме своем; но в отечестве

всюду имел при себе их» (Од. XXI, 38-41). А государственный скипетр все же не лук. Именно так поступает и сам Ксеркс, перед вступлением на земли Эллады перепоручивший скипетр своему дяде - наставнику Артабану. Вот его обращение к последнему: «…исполнившись мужества, храни мой дом и мою власть. Тебе одному из всех я поручаю мой скипетр» (Геродот VII, 52).

Надеюсь, комментарии излишни. Ибо во всех случаях титул «скипетроносец» - именное обозначение. Титул этот не распространяется ни на предшественников, ни на преемников. Даже если среди них и были таковые, это не имеет значения, это остается за кадром. А именной знак, именной титул, как уже отмечалось, неминуемо должен был сопровождать носителя такового не

только в жизни, но и после его Смерти. Как титул того самого академика или инсигнии доблести в их символическом погребении. И на это недвусмысленно указывает и сам Гомер в пассаже о встрече Одиссея с тенью скипетроносца Тире- сия в Аиде:

«Скоро предстал предо мной

и Тиресия фивского образ;

Был он с жезлом (скипетром) золотым, и меня он узнал…» (Од. XI, 90-91).

А с учетом характера погребального обряда того времени это означает одно: при совершении сожжения трупа умершего прорицателя его скипетр (жезл) находился при нем - рядом или сверху. В противном случае ни тень Тиресия, ни образ его скипетра (жезла) не были бы допущены в Аид.

Итак, вывод один. Скипетры в качестве именных символов власти, подобно личному оружию, в случаях смерти их держателя непосредственно включались в ритуал погребения в качестве сопровождающего погребального инвентаря. Их сожжение и последующее захоронение остатков сожжения обеспечивало два обстоятельства: 1 - перенос тени умершего и образов вещей, включенных в ритуал, в царство Аида, и 2 - перенос отмерших элементов живой жизни или культуры в категории сугубо археологической номенклатуры, ибо при благоприятных обстоятельствах всякое древнее погребение имеет шанс быть зарегистрированным в качестве археологического комплекса, фрагментарно содержащего и останки носителя скипетра, да и остатки самого скипетра. И счастье археолога, что древние народы практиковали не только сожжение, но и, зачастую, обряд трупоположения, благодаря которому скипетры, да и остальной инвентарь, как и останки погребенного, подвергались меньшему разрушению.

Модель возможного депонирования ахейских скипетров в археологических комплексах

Напомним основные, установленные и очевидные для нас качества и свойства ахейских скипетров, необходимые для разработки модели их возможной материализации в качестве археологических артефактов.

В гомеровском эпосе, освещающем организа- Ш1Ю и проведение военной экспедиции против Трои, знаковые символы в виде скипетров обнаруживают достаточно развитую структуру, фиксирующую и отражающую строго ранжированную систему военной власти. Эта знаковая система ориентирована на психологическое воздействие на окружающих в целях поддержки и реализации самой структуры власти через множество разработанных стереотипных ритуалов, включающих и многие иные знаковые системы - слова, жесты и пр.

Скипетрами в военной ситуации наделялись лица, обладающие особыми военными качествами, под особые, строго определенные полномочия. Они - скипетры - выступают в качестве именных знаков, идентифицирующих ранг, законные права и обязанности его носителя. Предполагается, что скипетры каждого конкретного социального ранга могли быть сходными в их изобразительной части - навершиях. Но в их оформлении могли быть и отдельные различительные черты, акцентирующие особые индивидуальные качества каждого носителя в отдельности. В качестве именных - личных знаков отличия, подобно личному оружию, скипетры, в случае смерти своего носителя, включались в ритуал погребения и предавались

земле, символизируя тем самым сохранение погибшим титула скипетроносца в потустороннем мире.

Таковы исходные данные об ахейских скипетрах в военной ситуации и возможная их судьба на случай смерти держателя. Более того, из эпоса нам хорошо известно, что в случае гибели героя, предводителя, простого воина, равно как и скипетродержателей, их тела через обряд трупосожжения предавались земле непосредственно в зоне военных действий, близ стана, в специально отведенных местах. В случае же возврата участников экспедиции на родину или любое другое место дальнейшего проживания скипетры, надо полагать, уже утратившие свое прямое назначение, но дорогие памятью о былом признании, о былых доблестных делах, наверняка сохранялись и в последующей жизни в качестве семейных реликвий до смерти и погребения их держателей.

Благодаря тому, что Гомер и другие античные авторы сохранили для нас «биографии» всех пред- водителей-скипетродержателей Троянской войны, от момента их отправки из Ахеи и вплоть до возвращения на родину, последующей локализации и смерти, нам представляется счастливая возможность проследить весь путь движения скипетров от выхода скипетродержателей из гаваней соответствующих городов до места их возможного осеДания в земле. А это, по сути, и есть модель возможного депонирования некогда действовавших в реальной жизни элементов культуры в культуру или элементы культуры археологической.

Определимся с перечнем скипетродержателей ахейской коалиции. В одном из предшествующих параграфов мы уже отмечали, что, помимо Агамемнона как главного скипетродержате- ля, через формулу «все скипетроносцы ахеян» (Ил. II, 86) и соответственно через постояннопоименно упомянутых участников многократно созываемых военных советов (см. ранее) в список скипетроносцев ахеян можно включить: Нестора, Одиссея, Менелая, Идоменея, Диомеда, обоих Аяксов, Ахилла, Мериона, Фрасимеда и Патрокла, предположительно - Филоктета, Про- тесилаяи совсем условно-Сфенела. Всего 15 героев. Последние три предводителя относительно редко упоминаются в Илиаде, но на то имеются свои причины, о чем будет сказано далее.

Важным аргументом в особом положении перечисленных персонажей является то, что, помимо Агамемнона, Нестора, его сына - Фрасимеда и Одиссея, все перечисленные герои в свое время были претендентами на руку Елены. А, как известно, Тиндарей, отец Елены, опасаясь обидеть претендентов или вызвать их возможную вражду к себе или будущему зятю, следуя совету Одиссея, связал их всех единой Клятвой оберегать честь ее будущего супруга (МНМ.1, 431) 14. Елена стала женой Менелая. А осталь

ные претенденты, связанные клятвой, в возникшем конфликте по предопределению выступают инициаторами и главными советниками-скипет- родержателями возглавленной Агамемноном экспедиции.

Рассмотрим сейчас судьбу каждого из названных героев и возможную судьбу принадлежащих им скипетров. Графически вся эта информация представлена на Табл. 16.

Напомним, что у нас имеются основания полагать, что скипетры как Агамемнону, так и его сподвижникам были вручены от имени «народа» на каком-то из советов, организованном в самой Ахее. Иными словами, мы исходим из вполне допустимого предположения, что, отправляясь на кораблях из того или иного города и гавани, но- минализированные «советники» уже были наделены своими символами-скипетрами. Итак:

Агамемнон (Табл. 16, 1) - царь Микен и Аргоса, муж одной из дочерей Тиндарея (Клитемнестры), брат Менелая. Соответственно - одно из первых заинтересованных лиц, главный инициатор похода против Трои. Соответственно - главный предводитель всех войск и держатель главного, Зевсова, скипетра. Положим, отправился в экспедицию из Микен. Успешно провел кампанию и благополучно вернулся домой. И тут же, на пиру, в собственном доме был коварно убит собственной женой Клитемнестрой и/или ее «другом» Эгистом (МНМ.1, 32). Убит «мгновенно», «как быка убивают при яслях» (Од. IV, 535 и след.; XI, 411). Погребен в спешке, без соблюдения элементарных обычаев - «Тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела» (Од. XI, 426). Его скипетр «главнокомандующего» (не тот первый - царский, который Эгист «неомытыми руками» себе незаконно присвоил) мог быть сброшен в могилу или же просто выброшенным. Но для нас, для археологов; вполне очевидно, что этот скипетр остался где-то в Микенах, где-то в Аргосской земле.

-3. Нестор и его старший сын Фразимед/ Фрасимед (Табл. 16,2,3) не числятся среди «женихов» Елены. Но Нестор-царь Пил оса, один из инициаторов похода на Трою. Оба - активные помощники Агамемнона. Отбыв из Пилоса, они благополучно пережили военную кампанию и вернулись на родину, на побережье Мессенского залива (МНМ.2, 213). Там они, по всей вероятности, и были в свое время погребены вместе, следует полагать, со своими.скипетрами. По крайней мере, о могиле Фрасимеда близ Пилоса известно из свидетельств Павсания (VI. 36, 2).

Идоменей - царь Крита (Табл. 16,4), один из бывших женихов Елены. Отплыл с Крита. Героически воевал под Троей и благополучно вернулся на Крит, но с Крита был изгнан и окончил свою жизнь на юге Италии -в Калабрии (МНМ.1, . 489). Его царский скипетр, должно быть, достался изгнавшему его с родины преемнику. А вот «тро-

янский» свой скипетр он вполне мог взять с собой в Калабрию. Там он, очевидно, и остался в земле. Но не рекомендую искать его именно там.

Диомед - царь Фракии (Табл. 16, 5), один из бывших женихов Елены. Будучи царем Фракии, предводительствовал кораблями из Гермионы, Трезена и др. (Ил. II, 560). Так что в море он отправился из одного из этих городов. Под Троей совершает множество невероятных подвигов, ранив саму Афродиту и бога войны Ареса. Благополучно возвращается в Аргос. По одной из

поздних версий, был вынужден бежать из Аргоса и окончил жизнь в Италии (МНМ. 1,379). Остается надеяться, что из памяти к славным деяниям его троянский скипетр был положен рядом с телом героя.

Мерной, племянник Идоменея (Табл. 16, 6). По одной из версии, один из бывших претендентов на руку Елены. Вместе с Идоменеем предводительствовал критскими кораблями. После Трои, по одной из версий, поселился в Сицилии (МНМ.2,129).

Филоктет - царь Мелибеи (Табл. 16, 7), один из женихов Елены. Отправившись в поход с полуострова Магнесия, по дороге, то ли на острове Лемносе (Ил.П, 720-726), то ли на острове Тенедосе Филоктет был ужален змеей и почти 10 лет жил в страшных муках, в одиночестве, на одном из этих островов. В силу пророчества, Фи- локгет хитростью был выведен под Трою, где участвовал в финальном штурме города. После войны отплыл в Южную Италию (МНМ.2, 256). Так что скипетр Филокгета вполне мог быть утрачен на одном из названных островов, а если нет, то в конечном варианте мог дойти и осесть в Южной Италии.

Аякс Онлид - царь Локриды (Табл. 16, 8), один из женихов Елены. Славный лучник, несколько буйный и дерзкий. Отвоевавшись, погиб, наказанный Посейдоном, на обратном пути у острова Миконоса (Кикладские о-ва) (МНМ.1,146). Там, очевидно, и потонул его скипетр.

Одиссей - царь Итаки (Табл. 16, 9). Приближенный Агамемнона. Успешно прошел всю военную кампанию. А обратно - известно. Добирался с невероятными приключ_ениями целых 20 лет. Ситуации были такими, что было ему не до скипетра. Трудно сказать, где бы он мог его’ потерять. Но, выплыв из воды на острове Схе-

рия (Скирос ?), он был голым-голехоньким, в чем мать родила. Проснувшись в лесу и услышав голос принцессы Навсикаи, «Выполз; потом жиловатой рукою покрытых листами/ Свежих ветвей поломал, чтоб одеть обнаженное тело» (Од. VI, 128-129). Так что к этому моменту троянского скипетра при нем уже точно не было.

Менелай - царь Лакедемона (Табл. 16, 10), брат Агамемнона, муж Елены. Инициатор похода против Трои. Успешно прошел всю троянскую кампанию. А обратный путь был сложным и длился целых 18 лет: бросало его буйное море и на Крит, и на Кипр, и в Финикию, и в Египет (Од. IV). Так что его скипетр вполне мог затеряться и в водном пространстве, а мог и дойти до родины.

11-12. Ахилл и Патрокл (Табл. 16, 11, 12)1 Первый - герой, сын царя мирмидонян Пелея. Не входил в число женихов Елены. Второй — друг и побратим Ахилла, числится среди женихов Елены. Оба славно воевали под Троей, где и погиб-’ ли. Первым погиб Патрокл, которому Ахилл устроил пышные похороны, завещав, чтобы после смерти его останки сожжения были помещены в ту же золотую урну (Ил. XXIII), что и было выполнено впоследствии (Од. XXIV, 36-86). Могила героев находится у мыса Сигей, при входе в

Геллеспонт со стороны Эгейского моря. Спустя столетия у могильного кургана Ахилла и Патрокла устраивали памятные погребальные игры Александр Македонский, а позже-римский император Каракалла (МНМ.1, 139.140).

Аякс Теламонид - царь острова Саламин (Табл. 16, 13). Один из женихов Елены. Под Троей одерживает множество славных побед, но, разгневанный в споре о правах на доспехи погибшего Ахилла, готов погубить всех ахейских вождей. Афина насылает на него безумие, и он перебивает стадо скота. Опомнившись и осознав свой позор, он кончает жизнь самоубийством. По решению Агамемнона, тело Аякса не было предано огню. Его могила находится на Ретейском мысу (МНМ.1, 147).

Протесилай - царь г. Филаки (Табл. 16, 14), один из женихов Елены. Погиб одним из первых, сраженный Гектором (Ил. II, 697-699). По Геродоту, его могила находилась в Элеоунте на Херсонесе (Геродот, IX, 116). Но подобная информация Геродота не имеет своих объяснений (МНМ.2, 342). Поскольку тело Протесилая должно было быть сожжено под Троей, будем считать, что и его скипетр остался в троянской земле.

Сфенел - один из предводителей, вышедших из Гермионы или Трезена (Табл. 16,15) под общим командованием Диомеда (Ил.И, 560-564). Числится среди женихов Елены. Под Троей-относительно скромный герой, выступающий обычно помощником и возницей Диомеда. После войны благополучно вернулся в Аргос, вывезши заодно деревянную статую Зевса из дома Приама (МНМ.2,479).

Вот, вкратце, «документальная» характеристика судеб всех ахейских скипетродержателей и возможная судьба их символов.

Изложенная информация в упорядоченном виде графически представлена на Табл. 16, которая включает в себя пять пространственных полей, организованных по вертикали. Верхнее поле включает имена всех возможных скипетронос- цев и места их выхода в море для похода на Трою. Крайнее нижнее поле - зону боевых действий, т.е. Трою и ее окрестности. Три промежуточных поля представляют зону возможного оседания героев и их скипетров в пути на Трою (второе снизу); в пути к дому после победы (третье снизу) и поле возможного оседания скипетров, не вернувшихся в пункты отправления (№ 6,7) или же успешно

вернувшихся на родину, но впоследствии оказавшихся в других краях (№ 4,5). Линии со стрелками указывают адреса движения героев из исходных пунктов на Трою и их обратный путь.

Как следует из таблицы, из 15 возможных скипетродержавцев лишь четверо вернулись домой, осев на прежней родине: Агамемнон, Нестор, его сын Фразимед (№ 1-3) и условно включенный в список Сфенел(№ 15). Дваскипетроносца благополучно вернулись на родину, но потом переехали в Южную Италию - Идоменей и Диомед (№ 4,5). Не на Крит, а на Сицилию вернулся Мерион (№ 6). Филоктет по пути на Трою надолго застрял на о. Лемносе или Тенедосе и вернулся не в Грецию, а в Южную Италию, так что его скипетр мог осесть или на островах, или в Италии (№ 7). В дороге на родину погиб Аякс Оилид (№ 8). Где-то в пути утратил свой скипетр Одиссей, достигший, однако, своей Итаки (№ 9). Менелай мог утратить свой символ в обратной дороге, но мог и сохранить его до самого дома (№ 10). Остальные четыре скипетродержателя- Ахилл, Патрокл, Аякс Теламонид и Прогесилай - пали под Троей, и их скипетры должны были остаться в троянской земле (Табл. 16, № 11-14).

Таким образом, из 15 скипетров, отправившихся со своими скипетродержателями из Ахеи и Крита, в конечном счете четверо вернулись и остались в Греции (Табл. 16, № 1-3, 15), четверо «осели» в троянской земле (№ 11-14), один - в Сицилии (№ 6), два - где-то в Эгейском море (№ 8, 9). Оставшиеся два скипетра могли быть утеряны в дороге (№7,10), или же один вернулся в Ахею (№ 10), а второй попал в Южную Италию (№ 7).

Вот вам, коллеги-археологи, модель возможного пространственного разброса скипетров ахейских предводителей. Очевидность этой ситуации еще более наглядно выступает из составленных карт.

На Карте 3 нанесены местонахождения ски- петроносцев, а соответственно, и скипетров в момент отправки предводителей к Трое. Как следует из карты, все местонахождения обнаруживают чрезвычайную компактность, а их ареал включает Пелопоннес, Центральную Грецию и остров Крит.

На>Карте 4 представлено возможное распространение скипетров в качестве предполагаемых археологизированных объектов. Различия очевидны и весьма выразительны. Исходный ареал скипетров объединяет четыре или, возможно, пять объектов (Карта 4, № 1-3, 10, 15), а все остальные скипетры поодиночке или группами разбросаны за .пределами их первичного ареала от Малой Азии - Трои (№11-14) до Италии и Сицилии (№ 4-7) и, возможно, Африки (№ 10).

Таковы возможные результаты археологического депонирования скипетров ахейцев в усло

виях успешного завершения Троянской войны, каковой она представлена в гомеровском эпосе.

Но представим себе, что эта война была проиграна ахеянами. Соответственно, подавляющее большинство скипетродержателей вместе со своими символами осталось бы. под Троей и в ее окрестностях.- Или же, скажем, победив, ахеяне продолжали бы свою экспедицию, колонизируя земли Малой Азии. Результат был бы тот же самый, только с большим территориальным разбросом археологизированных скипетров. Но что для нас, археологов, принципиально важно, так это то, что в обоих этих случаях в исходный ареал - ареал первичной отправки скипетродержателей — могли бы археологизироваться лишь редкие единич-’ ные находки. Вот и интерпретируйте, господа археологи.

Как бы то ни было, главный вывод, вытекающий из анализа гомеровских скипетров и модели их возможной археологизации, заключается в том, что в качестве социальной символики, свойственной структуре военной власти в случае военной экспансии, эта символика, подобно оружию, независимо от места изготовления, архео- логизируется преимущественно в зонах военных действий, в зонах реализации военных интересов; в зонах, которые зачастую могут не совпасть с ареалом обитания самих носителей этих символов или их вооружения.

Эта схема общая, универсальная для всех времен и всех войн. Вспомним многочисленные местонахождения разнообразного киммерийского и скифского оружия, зафиксированного по всей Малой Азии до Египта. Но в данном случае мы знаем об экспансии этих племен из письменных источников и сведений древних авторов. Но письменные источники практически ничего не сообщают об экспансии тех же киммерийцев и скифов на запад, в Центральную Европу, а их оружие и снаряжение всадников сотнями, тысячами экземпляров зафиксированы по всей Южной и Сред-. ней Европе до севера Италии и Эльбы (СЬосЬо- rowsld 1993, 36. Мара 1). Но зачем заглядывать так далеко? Спросите себя, где приоритетно реализовалась (археологизировалась) символика и оружие «Третьего рейха»? И наоборот… Так почему же взятые из той же схемы знаковой символики, в тех же условиях, энеолитические скипетры рассматриваются как дунайские лишь потому, что количественно их здесь больше, нежели на Востоке - в Поволжье? И это при том, что подобной интерпретации определенно противоречит и само корректное восприятие понятия «культурный тип».

Таковы культурные функции скипетров- жезлов, напрашивающиеся из анализа гомеровского эпоса. И хотя интересующие нас скипет- ры-навершия эпохи энеолита во многом предшествовали ахейским во времени, Власть всегда,

как в прошлом, так и ныне предполагает свои символы-знаки, узаконивающие и демонстрирующие право держателя этих символов творить свою власть над другими.

Весьма неожиданной и существенной для нашего исследования оказалась модель возможной археологизации военной символики - скипетров военных предводителей (в отличие от гражданских - царских), обнаруживших тенденцию к широкому территориальному разбросу за преде-

191

лами их исходной зоны изготовления; модель, которая полностью вбирает в себя пространственно-временное развитие наших энеолитических.‘скипетров, о чем сказано ранее. А это обстоятельство определенно указывает на то, что широкое территориальное распространение наших.энеоли- тических скипетров из Средаего Поволжья на Юг - на Кавказ и/или Запад - в Балкано-Подунавье следует. объяснять как результат военной экспансии. Но к этому вопросу мы еще вернемся далее.

Примечания

’ Излагаемый в этой главе материал ранее уже был опубликован в виде отдельной статьи (Дергачев 20012002; 2004).

О символике образа Одиссея и произведения в целом - см.: Артог 1997. Любопытную версию о символике этого произведения высказал автору В.С. Бочкарев-тема «Путешествие и возвращение из потустороннего мира».

Пользуясь случаем, выражаю свою искреннюю признательность коллегам М. Alexianu и В.П. Никоно- рову за неоценимые консультации по древнегреческому языку.

Сердечный поклон также В.С. Бочкареву, Ю.Ю. Пиотровскому, Ю.А. Виноградову за полезные замечания и советы в процессе редакции рукописи.

Использовано издание <<Гомер: Илиада. Одиссея». Серия «Библиотека всемирной литературы». Изд. «Художественная литература». М. 1967.

Homer. The Iliad. London. William Heinemann Ltd. 1-1988; П-1976.

Homer. Iliada. 1-3.1999; Homer. Odiseea. 1-3.2000. Ed. Teora. Bucureçti.

В версифицированном переводе «Одиссеи» Ge. Mumu нумерация строк греческого текста и пере-

водного варианта нарушены. Здесь и далее числитель - номер строки по исходному тексту, знаменатель - номер строки по переводному варианту.

Оговорка этих случаев важна для читателей, которые не располагают греческим текстом.

По Н.А. Флоренсову (1991, 55) соответственно 15.790и 12.096.

О жезле Гермеса, имеющем также и свое специальное обозначение, см.: Diez de Velasco 1988,39.

В переводе Н.И. Гнедича формула «все скиптро- носцы» или «все скиптроносцы ахейские, сколько звано к совету», приводятся еще в IX (710) и X (195) книгах, но формула эта отсутствует в греческом оригинале.

О существующих версиях интерпретации изображений на этом Кубке см.: Андреев 2002,222 и след.

См. также Андреев 1976,57.

Поскольку многие моменты из жизни перечисленных тероев-скипетроносцев в гомеровском эпосе не отражены или отражены лишь фрагментарно, автором здесь и далее использованы данные из соответствующих статей двухтомного энциклопедического издания «Мифы народов мира» (далее- МНМ) [М. Изд-во Советская Энциклопедия. Т. 1 (1991);Т. 2 (1992)], где приводится полная информация по всем персонажам.

П.6. 0 знаках-символах и возможностях их расшифровки

О знаках и символах как таковых

Вынужден повториться. По имеющимся разработкам, социальная знаковая символика составляет неотъемлемую часть обширной системы средств общения или социокода культуры, призванных обеспечить континуитетность или непрерывную жизнедеятельность любого социального организма (Петров 1991, 39 и след.). В том же значении эта мысль отчетливо обозначена и с позиции социолога (Щепаньский 1969,115 и след., 127), согласно которому разнообразные опредме- ченные знаки-символы выступают в качестве обязательных, своеобразных объединяющих любую социальную группу «центров», «которые идентифицируют группу, составляют материальную и идейную основу ее существования и развития».

Благодаря исследованиям этнологов и преисториков ныне достоверно установлено, что знаковая символика возникает еще на заре истории и в дальнейшем, постепенно усложняясь, диффе- ренцпру^1- по ходу эволюции и усложнения самих социальных отношений, она демонстрирует чрезвычайную преемственность в отражении сущностных аспектов образного восприятия реальных этно-культурных и социальных процессов (Панов 1983; Фролов 1991; Байбурин 1991; Виш- няцкий 2002,263 и след., и др.)

Согласно определению ещеЧ.С. Пирса, под знаком обычно понимается «что угодно, что определяет нечто другое (свой интерпретант), как отсылающее к объекту, к которому подобным же образом отсылает оно само» (Пирс 2000, 93). Им же впервые было введено разделение на знаки иконографические, знаки-индексы и знаки-символы.

Иконографические знаки обычно построены на непосредственном фактическом сходстве с изображаемым объектом. В отличие от них, знаки-индексы и знаки-символы основаны на ассоциациях. Но при этом знаки-индексы строятся по принципу отображения части целого. Такой знак «с необходимостью предполагает действительное соприсутствиеобозначаемого предмета» (Якобсон 1972, 83), что, собственно, и позволяет

относительно легко распознать заложенный в них образ и смысл.

Иное дело знаки-символы. Подобно простым знакам, они также указывают на некое иное содержание и при этом могут вобрать в себя те или иные свойства отраженного в них предмета, но это - иное содержание, оно будет иметь в этом случае свое собственное, причем, как правило, гораздо более значимое, самостоятельное значение. «Знак всегда меньше, чем представляемое им понятие, тогда как символ всегда больше, чем его очевидное и сразу приходящее на ум значение» (Юнг и др. 1998,49). Более того, как правило, «связь между чувственно воспринимаемым означаюгрим символа и мысленно постигаемым (переводимым) означаемым этого символа основана на согласованной, заученной, привычной ассоциации» (Якобсон 1972,83). Но именно поэтому же раскрытие заложенных в символах значений и смыслов представляет крайне сложную исследовательскую задачу, в особенности, когда речь идет о символах древности, т.е. когда обусловленный смысл «означаемого» утрачен из- за временного разрыва в информации.

Однако, несмотря на отмеченные обстоятельства, думается, что, пусть частичное, приближенное, но восприятие заложенных в интересующих нас символах-навершиях значений и смысла все же возможно, если для этого опираться на концептуальные разработки самого понятия символов, их свойств и значений.

Для этого мы воспользуемся работами А.Ф. Лосева.

По определению А.Ф. Лосева, символ - «идейная, образная или идейно-образная структура, содержащая в себе указание на те или иные, отличные от нее предметы, для которых она является обобщенным и неразвернутым знаком» (Лосев 1970,10-11).

Этому же философу принадлежит один из наиболее полных анализов логики символа: принципов и обстоятельств их образования,лх внешнего и внутреннего содержания, логики их сигнифика-

тивно-семиагических значений, детально изложенных в специальной работе, к которой мы и отсылаем своего читателя (Лосев 1991, 247-274).

Напомню конспективно лишь некоторые из основных моментов разработок А.Ф. Лосева, имеющих, на мой взгляд, прямое отношение для возможного восприятия и осмысления интересующих нас в данном случае каменных наверший - символов эпохи энеолита.

Итак, по А.Ф. Лосеву:

По своей сути всякий символ есть, прежде всего, отражение реальной действительности. «Символ вещи в своей основе есть отражение вещи, но не просто отражение, а такое, которое, будучи обработано средствами абстрактного мышления, вновь возвращается к этой вещи, но уже дает эту вещь в переделанной для целей человека и преображенной форме». Иными словами, это не прямое, а опосредованное отражение, которое, имея в своей основе нечто конкретное, реальное, всегда и обязательно будет указывать на нечто иное - тоже конкретное и реальное, но мысленно преобразованное для определенных практических целей действительности.

С точки зрения отражения в сознании, «всякий символ вещи есть прежде всего ее отражение». Но «всякий символ указывает на некоторый предмет, выходящий за пределы его непосредственного содержания. Он всегда содержит в себе некоторого рода смысл…, но не просто смысл самих вещей, отражающих друг друга», а смысл чего-то иного, <<поскольку всякий символ всегда есть некоторого рода обобщение», «создающего бесконечную смысловую перспективу».

С изобразительной точки зрения. «Символ вещи, данный при помощи какого-нибудь изображения…, всегда есть нечто оформленное и упорядоченное. Он содержит в себе всегда какую-то идею, которая оказывается законом всего его построения. И построение это, будучи воплощением подобного закона, всегда есть определенная упорядоченность,т.е. определенным образом упорядоченный образ…, символ вещи есть ее закон, и в результате этого закона определенная ее упорядоченность, ее идейно-образное оформление».

Символ вещи и ее выражение. Символ вещи есть ее выражение, «выражение вещи всегда есть так или иначе ее знак». Но выражение становится символом лишь тогда, когда «Выражение вещи есть такая ее внутренняя жизнь, которая проявила себя внешним образом, и такая внешняя сторона вещи, которая указывает на ее внутреннюю жизнь. Выражение вещи есть сразу и ее внутреннее, и ее внешнее, причем то и другое должно пониматься достаточно оригинально и существенно… При этом вовсе не обязательно, чтобы внешняя сторона символа была слишком красочно изображена. Это изображение мо

жет быть даже и незначительным, схематическим, но оно обязательно должно быть существенным и оригинальным, указывать на нечто совсем другое и все время подчеркивать, что внешнее здесь не есть только внешнее, но и внутреннее, существенное…».

1. В своем образном становлении «символ есть арена встречи обозначающего и обозначаемого, которые не имеют ничего общего между собою, но в то же самое время он есть сигнифи- кация вещи, в которой отождествляется то, что по своему непосредственному содержанию не имеет ничего общего между собою, а именно символизирующее и символизируемое. Этим путем …идейная образность символа приобретает еще большую конкретность - семиотический акт». И далее: «Этот акт не есть ни обозначающее и ни обозначаемое, но значащее. Ведь если нет чего-нибудь значащего, то нет и ничего обозначающего, так как сначала нужно, чтобы предмет нечто значил, а уж потом можно будет его обозначить…, потому что сначала существует значащее, а уже потом мы будем применять его к тому или иному предмету, чтобы он стал предметом обозначения».

«В символе мы обязательно находим тождество, взаимопронизанность обозначаемой вещи и означающей ее идейной образности… До какого-то предела обозначаемое и обозначающее в символе остаются раздельными и как бы диспаратными. Но в таком случае обозначаемое не получило бы никакого обозначения, а обозначающее не давало бы никакого обозначения. В конце концов, а иной раз и очень быстро то и другое оказываются вполне тождественными, и это самотождественное различие обозначаемого и обозначающего впервые как раз и делает символ именно символом».

Таковы основные свойства знаков-символов с общетеоретической точки зрения.

Учитывая изложенное, думается, что комментарии на предмет возможного соответствия интересующих нас каменных наверший знакам-символам как таковым в данном случае просто излишни. Качественные характеристики наших каменных наверший, эмпирически доказанные в предшествующих главах, все ранее сказанное о типологической гомогенности наверший: их необычность и оригинальность, общность «закона» их морфолого-стилистического и метрического исполнения, что в целом, что по каждому из подтипов (реалистичные, схематические); их, если хотите, преднамеренно-осознанная «потаен- ность - скрытность» изображаемого в них образа, - все эти свойства, теоретически обязательные для любого знака-символа, не-оставляют никаких сомнений относительно правомерности отнесения этих наверший к знаковым системам.

Для автора в данном случае важнее другое - использование имеющихся концептуальных

разработок в понимании символов, в целях выработки возможной логической схемы раскрытия содержания, или, иными словами, заложенных в наших знаках-символах значений и смыслов, рас

познание которых, в свою очередь, хотя бы в общих чертах позволят приблизиться к восприятию тех - иных, «некиих других», скрывающихся за этими символами реальностей.

Возможности раскрытия содержания знака-символа

Для начала определимся с общими параметрами некоей идеальной, предполагаемой всяким символом «структурой»: ее минимально обязательными элементами, их качествами и существующими между ними связями и отношениями.

Следуя приведенным выше дефинициям, что в версии Ч.С. Пирса, что в версии А.Ф. Лосева, сущностное содержание понятия «символ» можно свести к предельно лаконичной формуле, предложенной Е.Я. Шейниной: «Символ - это знак некоей другой реальности» (Шейнина 2002,4).

Вспомним вышеизложенное и вдумаемся в приведенное определение.

Если символ есть знак,, то ему - символу - «присущи и все свойства знака» (Лосев 1991,264). Любой символ указывает, на некую другую реальность.

Но если символ вбирает в себя свойства знака, то, соответственно, и образованная символом «идейно-образная, структура», отражающая некую реальность, с неминуемостью должна вобрать в себя и идеи-образы, выраженные в простом знаке, который также предполагает некий предмет, некоторую реальность, но реальность более низкого уровня. А если это так, то из этого следует, что образованная символом «идейнообразная структура» по сути своей включает в себя Смысл, по крайней мере, двух различных реальностей: одной - частной, выраженной на уровне простого знака, и второй - общей, соответствующей самому символу - его образной структуре в целом.

Рассмотрим этот же вопрос, но в иной последовательности.

Для простого знака, согласно А.Ф. Лосеву (1991,264), «необходимо, чтобы его предмет был именно тем, что обозначается обозначаемым предметом», или - в версии Р. Якобсона (см. выше) - знак-индекс «с необходимостью предполагает соприсутствие обозначаемого объекта». За каждым из таких знаков подразумевается нечто реальное, но это реальное - нечто значимое, существенное, которое, собственно, и обуславливает целесообразность их свертывания в знаковом обозначении.

При определенных обстоятельствах, специально и детально рассмотренных в работе А.ф. Лосева (1991,260 и след., пункты 4-6), простой знак может приобрести свойства символа; Но обретение простым знаком свойств символа означает возрастающие изменения объема его из

начальных значений, ибо всякий символ нечто «большее», чем простой знак. А раз это так, то приобретение знаком свойств символа с необходимостью предполагает какие-то существенные изменения в самих отраженных, с одной стороны - в простом знаке, а с другой стороны — в знаке-символе реалиях. И мы снова оказываемся перед лицом двух относительно различных реалий: одной - чрезвычайно значимой, отраженной в исходной знаковой части символа, второй - гораздо более значимой, отраженной в символе как некоем общем Смысле, вбирающем в себя и смысл первой реальности как органической части целостной «идейно-образной структуры».

Между тем, поскольку всякая структура с необходимостью предполагает генетически- функциональные связи всех ее составляющих элементов, из выявленных обстоятельств нетрудно предсказать два принципиальных момента. Во-первых, что предполагаемая - выраженная в простом знаке реальность, вполне возможно, и послужила исходным базовым основанием для возникновения второй - более значимой реальности, выраженной в символе. И второе - что образованная символом «образная структура», в чем бы она ни выражалась на уровне целого, в своей конкретной - знаковой (изобразительной) части наверняка должна содержать в себе смысл или пра- образ его - символа — исходного элемента структуры, указывающий на исходную базовую реальность.

Таким образом, независимо от пути следования - от символа к знаку или от знака к символу, - мы неизменно обнаруживаем, что всякая образованная символом идейно-образная конструкция в структурном отношении подразумевает, по крайней мере, две различные реальности.

Здесь явно нужна оговорка. Подчеркиваю, речь идет не о разграничении идейно-образного и реально-конкретного, заложенного в ранее приведенных определениях-дефинициях знака или символа как таковых, как познавательных категорий. Речь идет о каких-то двух различных объективных, конкретных реалиях прошлого, одной - весьма значимой, вполне возможно, послужившей исходным базисом для образования второй; второй - гораздо более значимой, которая в своем реальном, конкретном или идейно-образном выражении (т.е. - в символе) вбирает первую — в качестве обязательного структурного элемента.

Мы не знаем сути ни первой, ни второй из объективно подразумевающихся реальностей. Это могло быть что угодно: или сугубо этническое, культурное, экономическое, социальное, и/или и первое, и второе, и третье, и/или - всё вместе взятое. Но в любом случае, независимо от возможных комбинаций, это определенно должно было быть нечто чрезвычайно существенное, нечто чрезвычайно значимое, ибо символ предполагает ритуал, а ритуал - категория сакрального, т.е. область жизнеобеспечивающего нача- ла(Тэрнер 1983;Байбурин 1991).

Итак, образованная символом идейно-образная структура обнаруживает себя как сочетание, по крайней мере, двух, а на деле — трех обязательных элементов-качеств. Каждый из этих элементов проявляет себя как своеобразное бинарное образование, имеющее двоякое выражение. С одной стороны, каждый из таких элементов - это нечто конкретное, реальное, объективированное в том или ином материале. С другой стороны, каждый из таких элементов выступает как своеобразная абстракция: некая идея, образ, некий Смысл.

Как мы установили, одним из первичных таких элементов является некая неизвестная нам реальность со своим собственным смыслом, ко

торую условно можно обозначить как Хс1. Эта реальность - нечто специфичное, значимое, благодаря чему она вполне могла послужить реальным исходным базисом и одновременно идейным прообразом, для последующего образования второго элемента - «некоей другой», также нам неизвестной, но гораздо более значимой реальности также со своим собственным смыслом - скажем, Хс2. Третьим элементом рассматриваемой структуры выступает сам символ, т.е. конкретный, объективированный в той или иной форме и материале знак, который по общей логике имманентно должен вобрать, отразить в себе по крайней мере некоторые из свойств и первого из элементов со смыслом Хс1, и, соответственно - второго элемента со смыслом Хс2. Для удобства обозначим этот третий элемент как Бз.

Учитывая приведенные раннее характеристики свойств символов как таковых, очевидно, нет особой необходимости особо аргументировать, что каждый и все выделенные здесь элементы предполагаемой (реальной и идейно-образной) структуры попарно взаимосвязаны между собой как прямой, так и обратной связями, ибо все они взаимообусловлены и, по крайней мере, в некоторых из своих свойств тождественны друг другу.

лусферы: нижнюю, вбирающую в себя все конкретное, реальное, включительно материальное выражение символа, т.е. материально объективированный знак, и верхнюю половину сферы, вбирающую в себя все возможные идейно-образные значения реальностей, сконцентрированные в смысловой части символа, венчающего и в тоже время пронизывающего собой всю возникающую структуру, воспринимая и в то же время «рефлектируя» собой связи-отношения с базовыми структурными элементами Хс1 и Хс2 и в их конкретно-материальном, и в их идейно-образном проявлении.

Между тем, принципиально следующее. Гипотетически выстроенная здесь структура не может быть сведена лишь к одному - ее исходному элементу (в данном случае внешний выразитель структуры, т.е. символ-знак - не в счет). Всякая структура как системное образование с неизбежностью предполагает ряд или совокупность элементов, или однопорядковых и/или иерархически разноуровневых.

Это же обстоятельство напрашивается и из логики становления символа, из его преобразующего движения от простого знака или знака- индекса к знаку-символу, о чем говорилось выше. Иначе говоря, движение от Хе 1 к Хс2 подразумевает, что исходная реальность-образ, в силу неизвестных нам обстоятельств, «проходит» ряд преобразующих актов, порождая тем самым ряд новых качеств-образов, соответствующих новым структурным элементам, взаимодействие и/или взаимоналожение которых, собственно, и обуславливает возникновение конечной, целостной реально-образной структуры, т.е. Хс2. Мы не знаем ни содержание, ни численность этих иных возможных промежуточных реалий-качеств, ни их смысловые значения, но они должны быть. Причем, они явно должны находиться где-то по дуге прямой связи, идущей от Хс1 к Хс2, занимая между ними промежуточное положение и образуя при этом свои собственные связи: обратную по отно-. шению к Хс1, прямую и обратную с Хс2, а также обратную и прямую с самим знаком-символом - Бз как внешним выразителем всех возможных элементов и их связей. Обозначим эти возможные элементы как Хп (Рис. 56, С).

Но сказанного мало. Если следовать общей логике символа, не только прямая, но и обратная связь, идущая от Хс2 к Хс1, в свою очередь, также предполагает некое или некоторые промежуточные звенья-элементы, ибо смысловая идейно-образная конструкция второй реальности (Хс2), воспринимая в качестве исходных составляющих, образы реальностей Хс1 и Хп, в свою очередь может переобусловить восприятие последних, наделяя их не свойственными для них новыми образным качествами, к примеру - сакральными, которые так же предполагают не только идейное, но й некоторое конкретное, материальное

воплощение или выражение. Обозначим этот новый, также неизвестный нам элемент структуры через Хт [Рис. 56, С), который, как и естественно, также обладает прямыми и обратными связями со всеми остальными элементами, включительно и с их внешним выразителем — знаком- символом Зз.

Используя ранее выработанную «заготовку», в новом, более полном составе, предполагаемая структура обретает целостную, замкнутую — сферическую конфигурацию, все элементы которой взаимосвязаны между собой прямыми и обратными связями-Рис. 56, С. Расположенные в центральной, горизонтальной плоскости сферы, основные - базовые элементы структуры как бы центрируются вокруг вертикальной оси знака-символа, одновременно образуя в своем бинарном проявлении две разные по содержанию полусферы: нижнюю - соответствуют^г, конкретным реалиям, сцентрированным (отраженным) в объективированной части символа, т.е. в самом знаке, и вторую - верхнюю, вобравшую в себя все идейно-образные значения тех же базовых элементов реальностей, сцентрированных (свернутых) в смысловой части символа-знака.

Такова напрашивающаяся гипотетически выстроенная структура любой, образованной символом, «идейно-образной конструкции» в ее неизвестной - реальной и еще менее известной - смысловой плоскостях.

А сейчас вернемся к нашим собственным реалиям, нашим символам - скипетрам, поскольку, как обозначено в названии раздела, все приведенные здесь рассуждения имеют за собой единственную цель — определение схемы возможного раскрытия заложенных в них образов, смыслов и скрывающихся за последними реальностей.

Для решения поставленной задачи следует определиться с объектом исследования, т.е. с тем, что мы должны изучать-анализировать. Из всех гипотетически предполагаемых реальных элементов структуры нам фактически не известен ни один.

Единственное исключение - сами навершия-ски- петры, т.е. сами символы-как конкретные объективированные материальные знаки.

Но при этом из логики символа мы достоверно знаем, что в своем движении к конечной структуре неизвестная нам исходная реальность неминуемо должна отразиться в формирующейся части знака-символа, ибо, напоминаю, последний «с. необходимостью предполагает действительное соприсутствие обозначаемого предмета», вбирая в себя, соответственно, и основной смысл или образ последнего.

Если это так, то, идентифицировав отображенный в наших навершиях-скипетрах образ, мы вполне можем выйти на опознание основного — исходного смысла, скрывающегося за этой неизвестной реальностью. Более того, вполне можно допустить, что этот предполагаемый образ- гм^сп п<~> С5ГГП сплрй пействительно мог бы оказаться тем сущностным центральным реальнообразным ядром, на котором могла бы сформироваться вся последующая, цельная структура и в ее реальном, и в ее идейно-образном проявлении. А если это так,, то из этого вытекает следующее. Зная исходный-основной смысл, вполне возможно, что, двигаясь по ходу основной, круговой структурообразующей связи, в нашей условной схеме - Рис. 56, С - от Хс1 к Хс2 и наоборот - от Хс2 к Хс1, вполне допустимо обнаружение неких новых качеств-свойств, построенных на исходном образе-смысле. Под отмеченным движением подразумевается анализ соответствующих археологических реалий, гипотетически составляющих культурный контекст наших знаков-символов, наших наверший- скипетров. Вполне естественно, что, как того требует логика символа, речь может идти лишь о каких-то явно значимых в культурном или социальном плане качествах-свойствах. А далее - все зависит от ситуации… Не будем предвосхищать события.

Итак, отправной пункт всей этой раскрутки — идентификация образа.

Примечания

Для наглядности на приводимых схемах-рисунках отмеченная ранее свойственная всем элементам структуры бинарность проявления обозначена полузакрашенным кружком, в котором темная по

ловина символизирует конкретно-материальную часть реальности, а светлая половинка - идейно-образное или смысловое выражение этой же реальности.

Приступая к раскрытию обозначенных параметров, очевидно, следует сразу же оговорить два важных обстоятельства, учет которых имеет принципиальное значение для решения поставленных задач.

Первое. Надеюсь, что никто из специалистов не будет оспаривать простую, на мой взгляд, общеизвестную истину. Подобно многим иным проявлениям древнего изобразительного творчества, разнообразные антропо- или зооморфные изображения, выполненные в пластике, скульптуре или плоскостной технике и широко известные от палеолита до античности включительно (Лосев 1963,4 и далее), а на перифериях средневековых цивилизаций и культурных центров - вплоть до недавних пор, возникли отнюдь не как продукт «чистого искусства», а как результат действий, обладающих «отчетливой утилитарной функцией - обрядово-магической, или практически-по- знавательной, или знаково-коммуникативной» (Каган 1972, 176) ’. Иными словами, они создавались из религиозных, культовых и иных прак- Ыа^ - .ыдто-^._Й, ..г.^с..г:„:.-:::„.ы:1 альными потребностями и ориентирами. Каждое из таких предметов или изображений, вне сомнений, вбирало в себя нечто конкретное, реальное. Но эта реальность воспринималась не на уровне индивидуального - частного, а на уровне обобщенного образа той или иной определенной категории реальности, на которую, в свою очередь, накладывались собственные (точнее, коллективные) представления о культовых, религиозных, а в целом - общесоциально-значимых качествах и свойствах этой реальности (Антонова 1984,42 и след.). Именно поэтому всякое древнее изображение, с одной стороны - реальный образ, но в то же время оно - отчасти образ ирреальный, надуманный, ибо, по Сути своей и/или на уровне образа в целом, и/или на уровне его отдельных качеств или свойств, подобное «произведение» призвано служить социальным знаком, социальным символом. И именно поэтому, независимо от материала или характера изображения (объемное, рельефное, плоскостное и пр.), все они могут быть и крайне схематичными, лишенными всяких деталей, и предельно реалистически

ми с большей или меньшей гипертрофированно- стьютех или иных деталей. Но что принципиально важно для нас, так это то, что и сам отображаемый образ, и различия в степени стилизации этого образа, и любые включенные в это изображение детали наверняка таят в себе глубокий, чрезвычайно важный культурный, социальный смысл.

Второе важное обстоятельство, также, на мой взгляд, не требующее особой аргументации, связано с избирательностью образа. В поле изобразительного творчества древнего «художника» чаще всего попадали те половозрастные, социальные категории или те виды животных и явления природы, которые в каждом конкретном обществе были или признавались наиболее значимыми, что в экономическом, что, соответственно, в духовно-религиозном, а значит, и в общесоциальном плане (Антонова 1984,82 и след.; Фролов 1991; Кузьмина Е.Е. 2002). Вспомним по этому поводу, с одной стороны, повсеместное преобладание в изобразительной практике носителей

щины, а с другой стороны, преобладание образа мужчины в культурах,развивающихся преимущественно на скотоводческой основе: В культурах охотников-рыболовов, как правило, изображали те виды животных и фауны (птиц, рыб), которые, собственно, и служили главным объектом охоты и источником пропитания (палеолитическое искусство или разнообразные зоо- и орнитоморф- ные изображения мезолита и неолита охотничьих культур лесной полосы Восточной Европы). В раннеземледельческих культурах доминирует изображение образа коровы-быка, реже - свиньи или овцы, а в скотоводческих культурах - образ лошади, овцы-козы, реже быка-коровы или иных видов.

Оба отмеченных здесь обстоятельства обнаруживают универсальный характер как по вертикали (общеисторическая перспектива), так и по горизонтали (в зависимости от уровня развитости обществ или специфичных природных условий их обитания), й к ним мы еще вернемся по ходу дальнейшего изложения. Но именно благодаря этой универсальности они - эти обстоятель-

ства - выступают для нас в качестве своеобраз-. ных исходных постулатов, о которых постоянно следует помнить и ими руководствоваться, обратившись к вопросам идентификации и интер

претации любого из объектов изобразительного творчества древности, каковыми в нашем слу- чаё-выступают рассматриваемые здесь зооморфные навершия.

П.7.1. Историографические ретроспекции

История опознания или идентификации образа животного, изображенного в рассматриваемых нами каменных навершиях, была сполна изложена в предшествующих историографическихпара- графах. Напомню лишь главные моменты.

Отмечу сразу же, что с методической точки зрения решение этого вопроса всегда строилось, и естественно, на сугубо визуальном восприятии находок. А людям, напоминаю, свойственно видеть и воспринимать по-разному. И это хорошо, но…

Не считая начального — «романтического» периода 20-30-х годов XX в., первым, кто (официально высказавшись в печати)2 увидел в каменных навершиях изображение лошади, был, вне сомнения, В. Думитреску. Это мнение, по свидетельству самого исследователя, пришло ему с открытием навершия из Касимчи. Эта находка, и вправду отличающаяся хорошо выраженной реалистичностью, вынудила автора отказаться от собственной прежней интерпретации (гиппопотам), экстраполируя тем самым образ лошади и на остальные, менее опознаваемые, известные тогда изображения из Сэлкуцы и Феделешень (Dumitrescu et al. 1954,541-544), а затем и из Те- рекли-Мектеба (Dumitrescu 1955). На абсолютно том же основании, т.е. - очевидной реалистичности экземпляра из Касимчи, строил свою сходную интерпретацию в середине 50-х годов Д. Берчу (Berciu 1954, 541, 545). Что, однако, не помешало этому автору уже через 5-7 лет столь же категорично отказаться от этой точки зрения и трактовать все реалистические навершия как изображения собак (Berciu 1962,399). А.А. Иессеи, как известно, не ведая еще об экземпляре из Касимчи и новых работах румынских коллег, хоть и оговаривал возможное сходство по отдельным признакам с головой лошади, окончательно все же предпочел видеть в них изображения кабана или свиньи (Иессен 1952, 53). Вот вам визуальный метод, визуальное восприятие.

Далее по времени, как уже отмечалось, среди большинства специалистов возобладало мнение В. Думитреску - образ лошади. Причем образ этот, вслед за многочисленными упомянутыми ранее работами Н.Я. Мерперта, М. Гарашанина и М. Гимбутас, в большинстве случаев автоматически был перенесен не только на все реалистические, но и на все схематические навершия.

А в начале 70-х годов - новая находка - Суворове. Трудно себе представить человека, который, подержав эту изящную головку в руках, высказал бы иное мнение. Лошадь - в миниатю

ре, но лошадь и ничто иное. Акцентируя внимание, детально описывая реалистичные черты этого бесспорного изображения, В.Н. Даниленко, очевидно, полагал, что своей убежденностью он окончательно переубедит всех возможных инакомыслящих. На первых порах эта цель, по сути, была достигнута, по крайней мере в той части, что касается реалистичной группы. Подтверждением тому являются работы второй половины 70-х и 80-х годов А. Хойслера, А. Додд-Оприцеску, мои работы и многих других авторов.

Но наступили 90-е - «ревизия» гимбутасов- ской концепции: не с востока - на запад, а - наоборот. А в это «наоборот» конеголовые навер- шия-скипетры ну никак не укладываются. Вывод - экспликации?! Опять-таки - все просто. Очевидные по образу Касимча и Суворове (?), конечно же, - это лошади, но они несомненно «шли» с запада на восток (Govedarica, Kaiser 1996; Манзура 2000; Резепкин 2002 и др.). Или - названные две (по Резепкину - одна) находки - изображения лошади, а все остальные - что угодно (и собака, и змея, и - если бы? - может быть, даже и гиппопотам), но только не лошадь. А скорее…, нечто сложное, фаллическое и недоступное нашему разумению (Idem, ibidem и еще иные). Вот вам и методика, вот и логика. И все это, по-моему, из-за этого недоподеленного до конца «Востока».

Между тем, очевидное так и осталось очевидным, что для меня, что для Н.Я. Мерперта, Д.Я. Телегина, А.Л. Нечитайло, И.Б. Васильева и многих, многих других, работы которых уже указывались ранее.

Итак, ситуация опять повторяется. Объект исследования - один и тот же. Метод анализа - один и тот же, визуальный. А выводы - разные, причем кардинально противоположные. И никакого просвета, потому что каждый видит по-своему, каждый…

Моя позиция в этом вопросе, думается, ясна читателю. Она проступает из всего вышеизложенного. Логически, решение поставленного вопроса легко выводится из корректного восприятия понятия «тип». Если рассматриваемые нами реалистичные и схематичные навершия однотипны, и если, по крайней мере, часть из них признается изображениями лошади, то все остальные находки этого типа также следует интерпретировать как изображения лошади.

Применив разные методы анализа, в предшествующей главе автор, что называется, доказал

(и смею надеяться, что читатель согласен), что обе группы наверший —однотипны. Вместе с тем, независимо от прочих интерпретаций, и Б. Гове- дарица, Е. Кайзер (Govedarica, Kaiser 1996,74,77 и след.), и И.В. Манзура (2000,252 и след., 259), и А.Д. Резепкин (2002, 67) отчетливо признают, что - да, навершия из Суворове и Касимчи - это изображения лошади. Если оба выделенных здесь обстоятельства верны, то, следуя приведенной

выше логической формуле, напрашивающийся вывод один - все остальные изделия этого типа (включая и схематические) также представляют собой изображения лошади.

Я понимаю, что подобная система доказательств неубедительна для многих археологов, ведь, как отмечалось ранее, логику по нашей профессии в университетах нам не читали… Поэтому и в этом случае я готов уступить…

I.7.2. Числовые параметры образа лошади

Вопрос. Можно ли как-то обосновать то, что для меня (и многих других) и так очевидно? Можно ли как-то убедительно аргументировать, что воспринимаемые одними как «реалистически выполненные фаллические» (Манзура 2000, 25 9), другими — как «крутолобые…, курносые» (Резепкин 2002, 67) изображения и вправду отображают собой не что иное, как образ обыкновенной милой лошади?

Конечно же, можно, причем разными путями. Один из путей - стилистико-морфологический анализ всего комплекса изобразительных элементов. К сожалению, путь этот сложный, долгий и весьма многословный. Поэтому я предлагаю более экономный и значительно более надежный метод.

Метод этот зиждется на анализе все тех же метрических показателей и их соотношений. Ибо,

как уже отмечалось ранее, «сущность всех вещей заключается в числах», а «взаимоотношение величин называется пропорцией» (Шпенглер 1998, 103; Лосев 1963, 263 и след.). А лошадь, ее голова, как и все остальное, имеет свои особенности. Она - голова этого животного, - как и все остальное (вспомним, чем оперирует палеоостеология), подается измерению, а соотношения числовых величин дадут нам пропорции, причем пропорции особые, своеобразные и ни с чем иным не совпадающие.

Поясняю. Задача нашего анализа - определение вида животного, отображенного в рассматриваемых нами каменных навершиях, по крайней мере - реалистической группы. При всех схема- тизмах и условностях, привнесенных древним скульптором и имеющим, разумеется, свои объяснения, каждое из реалистичных наверший,

Табл.17. Метрические параметры реалистичных наверший (3-5) и их индексация:

6 - индекс соотношения длины лицевой части на высоту носовой; 7 - индекс соотношения длины л ицевой части на высоту головного показателя; 8-индекс соотношения высоты головного и носового показателей.

Табл. 18. Метрические параметры (3-5 - в условных см) изображений голов лошади

по работе В.Б. Ковалевской (1977) н их индексация:

6 - индекс соотношения длины лицевой части на высоту носовой; 7—индекс соотношения длины лицевой части на высоту головного показателя; 8 - индекс соотношения высоты головного и носового показателей.

рассмотренное в профиль, обнаруживает более или менее, но вполне четкие пропорции. Они выражены в определенной длине лицевой части на- верший и ее соотношении с высотой носовой и/или головной частей, или - соотношении последних между собой. Измерив и определив соотношения обозначенных параметров в условных единицах - индексах, мы вполне можем сопоставить эти показатели со сходными показателями, вычисленными для профилей голов лошадей, известных по любым современным или древним изображениям этого животного. При корреляции этих данных в разных попарных комбинациях на векторном поле, в случае, если наши навершия действительно изображают лошадей, сопоставляемые показатели должны совпасть полностью или, по крайней мере, в значительной их части (не будем забывать о привнесенных условностях и схе- матизмах нашей группы находок).

Подчеркиваю, речь идет об идентификации лошади -Едииз- как таковой. Был ли то тарпан,

лошадь Пржевальского, дикая или одомашненная лошадь - это нас пока что не интересует. Нам важен только вид, Тот самый вид, который, согласно специалистам и развернувшимся в последнее десятилетие дискуссиям (см. ранее и далее), так мало изменился морфологически, что даже при самых точных остеологических измерениях отличить позднеплейстоценовую лошадь отэне- олитической практически оказывается крайне сложно или просто невозможно. А это обстоятельство, между тем, нас вполне устраивает, поскольку оно позволяет нам вполне обоснованно сопоставить индексы пропорций наших каменных изображений не только с современной или «раннеисторической», но и с самой позднеплейстоценовой лошадью, изображений которой предостаточно.

И последние разъяснения касательно измерений. Измерения профилей голов лошади производились по той же схеме, что и измерения лицевой части реалистичных наверший (см. Рис. 17).

Табл. 19. Метрические параметры (3-5 - в условных см) изображений голов лошади по Каталогу А. ЬегоьСоигЬап (1965) и их индексация:

6-индекс соотношения длины лицевой частина высоту носовой; 7-индекс соотношения длины лицевой части на высоту головного показателя; 8-индекс соотношения высоты головного и носового показателей.

Речь идет о трех основных параметрах: длина лицевой части, высота носовой и высота головной частей, взятых в разном попарном соотношении друг к другу. Иными словами, речь идет о шести точках в трех линейных измерениях, которые в соотношении друг к другу позволяют определить три основных относительных параметра или индекса, отражающих специфичность пропорции или конфигурации профиля головы лошади. Это: 1 - соотношение длины лицевой части по отношению к высоте носовой (условно - носовой индекс); 2 - соотношение длины лицевой части

по отношению к головному показателю (условно - головной индекс) и 3 - соотношение этих двух парных индексов между собой (условно - носоголовной индекс, вбирающий в себя, соответственно, и лицевой показатель).

Измерения реалистичных наверший, точные размеры которых нам известны, даны в реальных абсолютных значениях. Они были определены нами ранее (см. Табл. 3), и вторично сдублированы в Таблице 17, в которой, кроме того, даны значения носового (столбец 6), головного (столбец 7) и носо-головного (столбец 8) индексов.

Обращает на себя внимание, что к группе реалистичных наверший рассматриваемого типа приобщены еще две находки реалистичных наверший иного типа (с отверстиями для насада). Одно из них, давно известное (Богданов 2000,14. Рис. 1, 3), случайно найденное навершие из Новоорска 1 (Табл. 17, № 15; Рис. 43,1), бесспорно представляющее изображение лошади. Второе навершие, также предположительно изображающее лошадь, происходит с поселения Лебяжинка IV (Табл. 17, № 16; Рис. 43,2), где оно найдено среди материалов позднесамарской и хвалынской культур (Васильев, Овчинникова 2000,228. Рис. 20).

В качестве сравнительного материала для решения поставленной задачи нами использованы две абсолютно самостоятельные совокупности изображений голов лошади.

В одном случае были использованы все достаточно четкие изображения голов лошади, встречающиеся в иллюстрациях к известной книге В.Б. Ковалевской (1977). Вся эта серия представляет, если можно сказать, «раннеисторическую» лошадь. Она объединяет изображения лошади от энеолита-бронзы до античности, известные для разных регионов и культур, выполненные в различных материалах, в различной технике (изображения на барельефах, на скифских или инокультурных сосудах, литые статуэтки и подвески и пр.). Поскольку реальные, точные размеры этих изображений нам неизвестны, что в данном случае не столь важно, все измерения снимались в условных единицах — сантиметрах 3, которые затем преобразовывались в интересующие нас индексы. Для возможности проверки полные точные данные по этой серии изображений представлены в Таблице 18, где указаны и страницы иллюстраций по оговоренной книге (Табл. 18, столб. 2), условные абсолютные измерения - в трехкратном увеличении иллюстраций (столб. 3-5) и интересующие нас относительные индексы (столб. 6-8).

Вторую автономную серию составляют изображения голов лошади, многократно встречающиеся в палеолитическом «искусстве» позднего плейстоцена, правомерность привлечения которых была оговорена выше. Для этого автор использовал известное, прекрасно иллюстрированное издание книги А. Леруа-Гурана (ГегоГСоигЬап 1965). Как и в предшествующем случае, осознанно были использованы изображения лошади, ее головы, выполненные в разных материалах, разной манере (объемные фигуры, выгравированные изображения на костях, контурные выгравированные или расписные изображения на стенах пещер и пр.). Полные данные по этой серии изображений сведены в Таблице 19, в которой, в той же последовательности, расшифрованы и использованные иллюстрации (столб. 2), условные размеры снятых линейных параметров (столб. 3-5) и значения полученных индексов (столб. 6-8).

компактность распределения точек тоже очевидна и бесспорна.

Главное же для нас то, что обе эти серии в своем компактном распределении полностью совпадают. Более того, обе оконтуренные ком- пактныегруппы полностью совпадают и по оси ориентации относительно точки пересечения векторных осей. Таким образом, независимо от исторического или временного разрыва, стилистических или технических возможностей передачи образа лошади, привлеченные числовые показатели - на уровне вида - безоговорочно обнаруживают почти полное соответствие, как по распределению (совпадение групп), так и по

Рис. 58. Соотношение «носового» (горизонталь) и «носоголовного» (вертикаль) индексов профиля головы лошади на «раннеисторических»(1) и позднепалеолитических (2) изображениях.

тенденции (ориентировка групп). Надеюсь, комментарии излишни.

По скоррелированным параметрам результаты, полученные на векторном поле, с одной стороны, полностью подтверждают объективность индексов в качестве индикаторов или определителей пропорций лошадиной головы, а с другой стороны - эффективность самого предложенного метода как средства идентификации этого вида животных.

Абсолютно идентичные вывода напрашиваются и из сравнительного анализа этих же двух серий по остальным показателям и их возможным сочетаниям. Речь идет о соотношении «головного» (= длина лицевой части на высоту головной-Табл. 18 и 19, столб. 7) и «носо-голового» (соотношение носового показателя с головным — Табл. 18 и 19, столб. 8) индексов (Рис. 58) или же в соотношении последнего - «носо-головного» показателя с «головным» (= длина лицевой части на высоту носовой) (Рис. 59). Сравнивая полученные результаты с данными Рисунка 57, можно заметить, что во всех случаях проанализированные индексы образуют; 1 - сходные, компактные овалообразные конфигурации, 2 - которые накладываются друг на друга и которые 3 - имеют одну и ту же ориентировку по отношению к точке пересечения осей векторного поля. Так что поставленный вопрос, надеюсь, исчерпан; 1 — выделенные индексы объективны и сполна отражают специфичность пропорции профиля головы лошади: 2 - методика корректна и вполне применима для идентификации образа лошади в любом возможном исполнении.

Итак, проверив методику и получив положительный ответ, мы можем приступить к решению главного нашего вопроса - идентификации образа, изображенного в наших каменных навер-

шиях. Ибо, если это действительно образ лошади, то, скоррелированные с данными по двум ранее проанализированным сериям, их соответствующие индексы-показатели должны совпасть (в большей или меньшей степени!).

На следующих трех иллюстрациях (Рис. 6062), в абсолютно той же последовательности, по тем же показателям, скоппелиповано соотношение профилей каменных наверший с профилями голов лошади раннее проанализированных серий. Для наглядности и сопоставимости в этих иллюстрациях были сохранены контуры и группировки обеих из первых серий. Что обнаруживается?

Подобно предшествующим сериям, при единичных разбросах, показатели каменных наверший образуют достаточно компактные группы подовальной конфигурации (Рис. 60,3; Рис. 61, 3;Рис. 62,3);

По всем трем сочетаниям показатели каменных наверший (и в их компактном распределении, и по единичным разбросам) почти что наполовину совпадают с показателями первой - «раннеисторической» серии и в особенности (!) - с палеолитической серией (Рис. 60-62, соотношение между точками 1,2 и 3 групп).

Ориентация показателей по каменным на- вершиям относительно точки пересечения осей векторных полей и по компактному их распределению, и тем более с учетом единичных разбросов, полностью совпадает с ориентацией размещения показателей двух первых групп. В принятой нами вертикально-горизонтальной подаче показателей на векторных полях это обстоятельство особо очевидно из Рисунков 60 и 61.

В силу этих трех перечисленных обстоятельств, единственно напрашивающийся по интерпретации изображаемого в каменных навер-

Рис. 62. Соотношение «головного» (горизонталь) и «носо-головного» (вертикаль) индексов профиля головы лошади на «раннеисторических» (1), позднепалеолитических (2) изображениях и каменных навершиях (3).

шиях образа животного вывод: это - лошадь. Лошадь, поскольку по всем основным показателям, характеризующим пропорции профиля этих каменных изображений, они идентичны или почти идентичны сходным показателям, известным для изображений головы лошади, что эпохи палеолита, что «исторического» времени. Неоспоримость этого вывода особо наглядно просматривается из тех же данных, но взятых в ином графическом изображении.

На графике, построенном по данным Рисунка 62, в котором были скоррелированы показатели-индексы, вобравшие в себя все метрические

Рис. 63. Количественное распределение показателей по каменным навершиям (1), «раннеисторическим» (2) и палеолитическим (3) изображениям голов лошади.

По вертикали - количество, по горизонтали- индекс соотношения головного (Табл. 1719, столб. 7) к носо-головному (Табл. 17-19, столб. 8) показателям.

измерения (т.е. и лицевой, и носовой, и головной показатели), показано статистическое распределение показателей по каменным навершиям (Рис. 63, 1), «раннеисторическим» (Рис. 63, 2) и палеолитическим (Рис. 63, 3) изображениям лошади. Как следует из этого графика, показатели по каменным навершиям практически полностью

совмещаются как с палеолитическими, так и, в особенности, с «раннеисторическими» изображениями лошади.

Некоторые различия в проявлении каменных наверший заметны в левом крыле этого графика (Рис. 63). Но если, вернувшись к исходным данным, внимательно проследить особенности поведения показателей тех наверший, которые как бы выпадают из поля сосредоточения показателей остальных двух серий, то легко можно обнаружить, что эти отклонения обычно вызваны двумя параметрами. В одном случае - это относительно укороченная длина лицевой части, а в другом - относительно большой носовой показатель. Именно эти два показателя в соотношении с другими предопределяют несколько укороченные, высокие пропорции профиля каменных наверший по отношению к профилям остальных двух групп. Это обстоятельство отчетливо проступает по обеим осям векторного поля, в которых заложены лицевой и, в особенности, носовой показатели (Рис. 60,61,62).

Относительно укороченные пропорции лицевой части каменных наверший вполне могут быть объяснены тем, что они - навершия - вставлялись в муфтообразное завершение деревянной рукоятки и что оформление этой муфты, по всей вероятности, включало в себя дополнительные элементы отображаемого образа. Такими харак-

терными для головы лошади элементами, отсутствующими в реалистических каменных изображениях (исключение — Терекли-Мектеб), могли

быть, конечно же, уши, и еще - грива. И это обстоятельство весьма принципиально при этнографической реконструкции возможного исходного внешнего вида этих наверший.

Однако подчеркиваю, какими бы ни были объяснения, отмеченные выше, совмещение значительной части показателей каменных наверший с показателями разновременных, четких изображений голов лошади целиком решает вопрос об образе, изображаемом в каменных реалистичных навершиях.

А если мои оппоненты в этом еще сомневаются, предлагаю простой эксперимент. Возьмите любое четкое изображение лошадиной головы. Измерьте длину головы лошади от переднего края морды до дуги скулового изгиба, идущего к ушам, высоту самой морды и самой головы. Определите индекс соотношения длины головы на высоту носовой (носовой индекс), затем го-

ловной (головной индекс) частей, а затем соотнесите два последних индекса (носо-головной), и вы непременно получите следующие значения: в первом случае - от 2.2 до 3.4, во втором - от 1.4 до 2.0 и в третьем случае - от 1.4 до 1.9. Это и есть числовое выражение пропорций головы лошади.

И последнее, ибо, как гласит поговорка, истина познается в сравнении. Ведь «тип» - не только сходство (внутри составляющих его элементов), но и различие, различие по отношению к элементам иного или иных типов. Как проявляют себя показатели пропорций головы лошади в сравнении с показателями ин ых видов животных? Для этого мы воспользуемся той же, хорошо проиллюстрированной, работой А. Леруа-Гурана.

На Рисунках 64-65 скоррелированы измеренные и высчитанные по тем же принципам показатели-индексы, свойственные изображениям лошади и четырем другим видам животных: корова-бык, лань-косуля, благородный олень и северный олень. Всмотритесь и сравнивайте. Нужны ли комментарии? Все сопоставленные виды животных, по сравнению с показателями лошади, обнаруживают совершенно другое распределение и иную ориентацию относительно точки

пересечения осей координатного поля. В целом, они демонстрируют несколько более удлиненные, приземистые пропорции. Это обстоятельство отчетливо просматривается и из соотношения «носового» и «головного» показателей (Рис. 64), и из сопоставления «носо-головного» показателя с «головным» (Рис. 65), и, разумеется, из соотношения «носо-головного» и «носового» индексов, иллюстрацию которых мы пропускаем.

Примечательно, однако, вот что. Как видно из обеих этих иллюстраций, выделенные особым значком показатели по каменным навершиям, занимая относительно периферийное положение в совокупности остальных изображений лошади, практически ни в одном случае не пересекаются с показателями по иным сопоставляемым видам. И это обстоятельство еще раз самостоятельно свидетельствует в пользу их идентификации как изображений лошади.

Абсолютно сходную картину можно обнаружить, сопоставляя мерные показатели лошади с иными возможными видами: овца-коза, медведь или свинья-кабан, общая конфигурация или пропорции головы которых, в общем, сводятся к фигуре равнобедренного или равностороннего треугольника. Кто не верит, возьмите и проверьте.

К вопросу об условностях и схематизмах

В предшествующем параграфе мы рассмотрели вопрос идентификации образа, заложенного в реалистичных каменных навершиях. Вывод - один. И этот вывод полностью соответствует выводу, напрашивающемуся из правильного восприятия самого понятия «тип». Это, конечно же, образ лошади.

Этот же вывод, как отмечалось ранее, с точки зрения понятия «тип» в равной степени напрашивается и применительно к схематическим навершиям, поскольку они — составная часть того же типа, что и реалистические. Однако, в отличие от реалистичных наверший, схематические можно измерить, но неизвестно с чем сопоставить, с чем скоррелировать. И все потому, что образ изображаемого предельно схематизирован и не поддается однозначной идентификации,’ хотя,

вне сомнения, образ этот был вполне очевидным для древних.

Схематизм, как и реализм, - это область стилистики, предполагающая свои символические условности, свои правила отображения реального в основе образа. Можно ли, с точки зрения стилистики, найти объяснение изображенному в схематических навершиях образу?

Реализм, в обычном понимании этого понятия, подразумевает «наиболее полное, правдивое отражение действительности» (СИС 1990, 429) или «правдивое, объективное отражение действительности» (БСЭ. Изд. Ш-е.1976. Том. 21, 526). Иными словами, несколько упрощая, можно сказать, что реализм предполагает предельно полное сходство, и в общем, и в деталях, между изображенным и изображаемым. Это и портрет,

и натюрморт, выполненные с «фотографической» или, скажем, «зеркальной» точностью. Вполне естественно, что в русле этого направления вопрос идентификации изображаемого даже не возникает (если только изображенное или изображенный не что-то или кто-то давно существовавшее, ныне забытое).

Иное дело изображения, выполненные в предельносхематической, стилизованной или псевдо- реалистической манере. В этих случаях изображения также отображают собой нечто реальное. Но стилизация - это «декоративное обобщение изображаемых фигур и предметов с помощью ряда условных приемов» (БСЭ. Изд. Ш-е. 1976. Том. 24, 513). Иначе говоря, стилизация - это условное обозначение реального, сведенного к предельно обобщенному образу-до уровня знака или символа.

Главное, однако, то, что стилизация изображаемого образа осуществляется обычно через наиболее характерное, специфичное именно и только для данного конкретного предмета или объекта. И это правило соблюдается как на уровне цельного изображения, так и на уровне отображения отдельной, разумеется, также наиболее характерной части, обычно замещающей собой целое.

Приведу лишь несколько простых, тривиальных примеров. Простое изображение кисти руки или стопы, сплошь и рядом встречающиеся в первобытном искусстве и в более поздние времена, или два треугольника, соединенных вершинами, или- восьмеркообразный контур или подвеска (виолообразные статуэтки). Ни у специалистов, ни у мало-мальски информированного человека идентификация образа человека в этих случаях, думается, не вызовет особых осложнений. Но вот в одном из последних случаев в верхней части изображения имеются еще два бугорка и/или маленький треугольник в нижней части, а в другом случае на нижней части - нечто вертикальное, процарапанное или рельефное: женщина - мужчина. То же самое - с любым иным видом: круг с непомерно длинными ушами - заяц; подтреугольный контур, венчающийся винтообразными рогами - козел; те же рога, только длинные, разветвленные, венчающие удлиненную голову - олень, и т.д., и т.п. Знание особенностей каждого из перечисленных здесь видов позволяет безошибочно узнавать -любой сведенный к двум- трем характерным штрихам образ по ассоциации, «по знанию».

Второе важное обстоятельство. Стилизация или схематизация отображаемого реального образа достигается через усиление, акцентуацию или несколько гипертрофированное изображение тех специфичных черт образа, которые, собственно, и отличают конкретно изображаемое от любого иного себе подобного, и тем более от иного вида. Это стиль гротеска, принцип отражения

характерного общего через «выпячивание» характерного частного. Это как дружеский шарж, как карикатура. И тут я позволю себе вернуться к нашим лошадкам.

Определим наиболее характерные черты лошади, отличающие ее от любого другого вида.

На уровне цельного образа. Высокая, относительнолегкая, стройная конфигурация туловища, на четырех тонких удлиненных ногах. В свободном виде, как правило, со своеобразно - «гордо» приподнятой головой на удлиненной, стройной шее. Своеобразные, сугубо специфичные «атрибуты» - признаки: длинный, свисающий хвост и ни с чем не сравнимая, торчащая «ежиком» или вьющаяся на ветру грива. Просмотрите, пролистайте любые каталоги, что в реалистическом, что в стилизованных изображениях лошади. Вы непременно обнаружите все эти характерные черты и атрибуты.

На уровне головы. Заметная между ушами все та же грива. Уши - как уши: и не большие, и не маленькие, в общем, сами по себе - ничем не примечательные. А далее - глаза, относительно крупные, и сама морда, сравнительно крупная, с крупными ноздрями. А в случаях аффектации, ярости, раздражения - глаза непомерно выпученные, ноздри - раздутые, пасть открытая, с характерным оскалом. А сейчас «отсечем» (прости, Боже) - условно уши и гриву и представим себе изображение головы лошади с точки зрения стиля гротеск, т.е. «выпячивания» наиболее характерного. Думается, что в случаях реалистичного или близкого к реалистичному изображения, это будут глаза и несравнимо ни с чем крупная, высокая морда или передняя носовая часть. В случае же предельного схематизма, за счет этой укрупненной передней носовой части морды, обобщенный образ головы лошади, вероятнее всего, приобретет конфигурацию, близкую к овалу.

Подтверждение первой части напрашивающихся здесь предположений читатель может найти, просматривая многочисленные изображения лошади в батальных сценах, или, следуя более коротким путём, в известной книге Ф. Кардини, посвятившего вопросу игииралсния «г сринзпро- ванной», а значит, и «ми фопогизированной» лошади немало строк (Кардини 1987). В наших каменных навершиях отмеченные обстоятельства сполна отражены практически во всей серии реалистичных изображений: выпученные или отчетливо отображенные глаза, и в особенности - непомерно увеличенная носовая часть. Вот вам, коллега АД. Резепкйн (2002,67), ответ на вопрос об истоках «породы курносых коней».

Что же касается второй части вывода, т.е. полного схематизма, когда образ головы лошади сведен до простого :овала, в этом случае лучше обратиться к уже использованной нами иллюстрированной книге А. Леруа-Гурана (ЬегоьСоигЬап

Рис. 66. Условно-реалистические, контурные изображения головы лошади в позднем палеолите (1 -2) и их соответствия в реалистических каменных навершиях (3-4). (1-2 - по A. Leroi-Gourhan№№ 704, 706).

1965). Есть в этой книге, среди сильно Стилизованных, не детализированных изображений, и «крутолобые», и «курносые» лошадки (Рис. 66, 1-2). Но что для нас принципиально в этом случае, так это то, что на подавляющем большинстве предельно схематизированных изображений, голова лошади обозначена в форме укороченного или удлиненного овала. Подчеркиваю, из множества приведенных в этой книге изображений разных видов животных, лишь один образ-вида Equips - o6y2p^rj^22CT зссоци2”ии с кон фигур?- цией овала. Для наглядности привожу лишь несколько скалькированных изображений. Противопоставив этим контурным изображениям, до соответствующей секущей, контуры многих из схематически выполненных каменных наверший, мы легко обнаружим их полную или почти полную идентичность (Рис. 66; Рис. 67). Но, что примечательно, отмеченная тождественность в передаче обобщенного образа лошади обнаруживается не только по отношению к схематическим скипетрам-навершиям, но и в случаях с хорошо известными костяными подвесками нео-энеолита Среднего Поволжья, интерпретация которых пока что никем никогда не оспаривалась (Рис. 67, 10).

Можно по-разному относиться к рассуждениям автора, но факт остается фактом. На уровне предельно обобщенного образа голова лошади, что в позднем плейстоцене, что в эпоху энеолита воспринималась древними одинаково.

И мне представляется, что ассоциации в восприятии обобщенного образа лошади носителей схематических наверший или костяных подвесок поры нео-энеолита, занимавших практически равную во временном измерении дистанцию между нами - современниками (около 7 тыс. лет) и их предшественниками эпохи позднего палеолита (тоже около 7 тыс. лет), были гораздо ближе к последним, нежели наши представления в понимании образности жителей нео-энеолита. Что,

собственно, еще раз самостоятельно оправдывает правомерность сопоставления энеолитических и верхнепалеолитических изображений.

Итак, приведенный выше анализ дает нам все основания однозначно признать, что и реалистичные, и схематические навершия в своей изобразительной части несут в себе образ лошади. А поскольку мы имеем дело с символами-знаками, то, признав это обстоятельство, мы неминуемо должны признать, что именно образ лошади и составляет тот основной исходный Смысл, на котором «завязана» вся образованная этими символами идейно-образная структура. Этого признания требует логика символа.

Но’ та же логика символа предполагает, что символизируемое так или иначе должно было быть нечто существенное, нечто чрезвычайно значимое, благодаря чему оно и приобрело значение особого Смысла, особого обозначения в знаке-символе.

Проверка оговоренных обстоятельств требует от нас анализа всех возможных данных, связанных, разумеется, с лошадью, т.е. тем самым животным, образ которого, вполне очевидно,

Рис. 67. Схематические контурные изображения головы лошади позднего палеолита (1-5) и их соответствия в схематических каменных навершиях (6-8) и костяных подвесках- амулетах (9-11). (1-5 - по А. ЬегогОошЪап, №№ - соответственно 600, 410,407, 578,581).

210

и послужил исходным смыслом образования всей последующей, отраженной в знаке-символе, идейно-образной конструкции.

Речь идет, конечно же, об анализе археологических остатков памятников и культур, прямо или опосредованно (связанных прямой или обратной генетической связью) вбирающих в себя феномен конеголовых скипетров. Иными словами, задача анализа состоит в выявлении любых допус-

тимых и доступных археологических проявлений лошади как таковой, на предмет возможной оценки ее каких-то особых социально-значимых качеств и свойств, в силу которых она - лошадь - приобрела смысл и значение символа.

Однако, прежде чем обратиться к решению этой сложной задачи, рассмотрим вкратце вопрос об изначальном внешнем виде наших наверший- скипетров.

П.7.4. Навершия-скипетры как этнографические объекты

Очередная наша задача - определение изначального внешнего вида наших конеголовых скипетров на момент их бытования, или, иными словами, — их реконструкция в качестве этнографических объектов.

Решение этой задачи включает рассмотрение двух основных аспектов. С одной стороны, это чисто технический вопрос, вопрос о конструктивных особенностях скипетров в составляющих их основных элементах, обеспечивающих использование этих изделий в качестве ритуальных символов, рассчитанных на показ, на демонстрацию и близким, и дальним. Второй аспект-оформление скипетров как цельных объектов-символов: оригинальных, репрезентативных, предназначенных для психического воздействия на окружающих и максимально вобравших в себя некий Смысл, некий значимый Образ.

Должен сразу же оговориться. Несмотря на обилие историографических работ, вопрос об изначальном внешнем виде конеголовых скипетров практически всегда сводился исключительно лишь к определению первого из отмеченных выше аспектов. Его решение, как и естественно, строилось на двух очевидных исходных обстоятельствах. Первое — признание этих изделий в качестве скипетров, т.е. рассчитанных на показ. А во- вторых - из очевидной для каждого держащего эти изделия в руках их двухчастной структуры: передней - лицевой, тщательно отполированной, явно рассчитанной на показ, на демонстрацию, и задней - хвостовой, не пролощенной, предназначенной для крепления в или к предполагаемой деревянной рукоятке.

Согласно большинству авторов (Berciu 1954а, 340; 1954, 542, 544-545; Иессен 1952,49, 50,52; Ghetov 1980,94 и др.), крепление наверший к рукояткам осуществлялось путем обвязки тесемкой, шпагатом, ремешками на уровне уступа, отчетливо обозначенного на переходе от лицевой части к задней - хвостовой (до конического выступа). Что касается самой рукоятки, ее верхней, принимающей навершие части, то этот вопрос зачастую не затрагивался. По- предположениям А. Додд-Оприцеску и И. Митря (Dodd-Opri}escu, Mitrea 1983, 87), древко или рукоять скипетра

в верхней части могло быть расщеплено, раздвоено, и сюда, собственно, и вставлялась задняя — хвостовая часть каменного навершия с последующей дополнительной обвязкой. Первым, кто изначально правильно определил конструктивные особенности рукояток этих изделий, похоже, опять-таки был В. Думитреску, который еще в первой своей статье по скипетрам четко обозна-

Рис. 68. Предположительная реконструкция технического оформления и фиксации каменных конеголовых наверший в деревянных рукоятках. .

чил, что каменные навершия вставлялись в рукоятки с муфтообразными завершениями (Dumitrescu 1934, 193). Это мнение, с соответствующим графическим изображением, было впоследствии воспроизведено и в работе немецких коллег (Govedarica, Kaiser 1996,80-82. Abb. 9, 1; Abb. 10, 1-2). Позже, с надлежащими уточнениями, к этому же мнению присоединились и Д.Я. Телегин (20006, 19) и А.Д. Резепкин (2002,66).

Действительно, если учитывать функцию этих изделий, заложенные в самих каменных навер- шиях конструктивные особенности - грубо обработанная задняя, хвостовая часть, снабженная коническим выступом, а также условия их нахождения в закрытых комплексах (с несохранивши- мися, истлевшими рукоятками), определенно можно утверждать следующее:

Все рассматриваемые изделия, и реалистические, и схематические, были снабжены деревянными (а не костяными или роговыми, как высказывались отдельные авторы) рукоятками, диаметром около 3-4 см (удобными для обхвата кистью руки) и длиной около 70-80 см (чтобы в приподнятой или поднятой руке были хорошо видны окружающим - и близким, и дальним).

Деревянные рукоятки в их верхней части завершались коленообразным выступом с вы-

скобленной серединой, образующим своего рода муфту с незначительным прорезом и/или углублением (отверстием) на верхней плоскости.

Каменные навершия своей задней - хвостовой частью монтировались в горизонтальном положении в выскобленные муфтообразные вместилища, заполненные, по всей вероятности, смолистым или клейким веществом. Конические выступы, имеющиеся на верхней хвостовой части наверший, продевались в соответствующие прорези на муфтах, которые затем также заделывались смолистым веществом. Для большей надежности края муфт могли еще стягиваться шнурком или ремешком, захватывающим отчасти и зауженную часть наверший на переходе от лицевой к их хвостовой части.

Таковыми представляются технические, конструктивные особенности наверший, графически отображенные на Рисунке 68.

Что касается общего, цельного оформления наверший-скипетров, то для их этнографической реконструкции мы, очевидно, должны руководствоваться как общетеоретическими требованиями, предъявляемыми к подобного рода социальным, ритуальным символам (см. ранее), так и данными, почерпнутыми из, скажем, того же гомеровского эпоса и изложенными выше. Речь

идет все о той же оригинальности, неповторимости, яркости и репрезентативности, в силу которых эти объекты могли служить в качестве орудий психологического воздействия на окружающих: на радость - своим, в устрашение - чужим. Отправным пунктом для решения этого вопроса, по всей вероятности, может служить уже установленное нами обстоятельство, а именно то, что основным и единственным образом, заложенным в каменном навершии этих скипетров, был образ лошади. Но образ этот, воплощенный в относительно миниатюрных каменных головках этих животных, высеченных, к тому же, в псевдо-реалистической и/или условно-схематической манере, вряд ли мог, в случаях ритуальных действий, сразу же, с первого взгляда, ассоциироваться у всех окружающих с цельным образом лошади. Для безошибочной идентификации заложенного в символе образа, этот высеченный на уровне псевдо- реалистической и/или условно-схематической каменной головки символ-знак определенно должен был включать в себя и ряд других специфичных для изображаемого животного реальных элементов, упрощающих адресатам ритуала его опознание, его идентификацию. А применительно к нашей лошадке такими специфичными, легко идентифицирующими ее образ элементами анатомии, как уже отмечалось ранее, могли быть: приставные уши в сочетании с своеобразной гривой и, конечно же, хвост, развевающийся при движении или на ветру - пышный лошадиный хвост. Первые два элемента, приклеенные к коленчатому изгибу рукояточной части символа, покрытому к тому же лоскутками лошадиной кожи, в сочетании с каменной головкой вполне воссоздавали реальный образ головы лошади. А пышный пучок хвостовых волос лошади мог быть закреплен непосредственно на древке рукоятки, под головным навершием. Свободно свисая на длину рукоятки, при резких движениях и/или на ветру, он дополнительно усиливал собой образ стремительно бегущей лошади (Рис. 69). Вот, собственно, и все составляющие элементы оформления,

вся реконструкция, позволяющая легко опознавать цельный образ лошади как исходного элемента некоей более сложной смысловой структуры.

И последнее. Следуя типологии наших навер- ший, при их неоспоримой гомогенности, не считая исходного - хвальшского варианта, они отчетливо распадаются на две относительно самостоятельные серии, осознанно отраженные древними в стилистике исполнения и морфологии каменных наверший: псевдо- или просто - реалистические и собственно - схематические (Рис. 39).

С социологической и/или культово-ритуальной точки зрения, нет сомнения, что мы имеем дело с символами, отражающими некую бинарную структуру, символами двуединого начала или двуединого целого, столь широкого представленными в изобразительном искусстве прошлого (двухголовые изображения, сдвоенные антропо- или зооморфные статуэтки и пр.) и/или в мифологии (мифы о близнецах, мифы о побратимах и пр.).

Как бы то ни было, в данном конкретном случае для нас важно лишь то, что преднамеренное оформление разностилевых или морфологически различных по исполнению реалистических и схематических наверший определенно несет в себе идею некоей бинарной структуры, некоей оппозиции, которые на уровне визуального восприятия, помимо форм, могли быть существенно усилены за счет разной контрастирующей окраски этих серий наверший. Вполне допустимо, что, скажем, все реалистические навершия были оформлены в красной или белой окраске, а схематические, соответственно, в желтой или черной. Или - наоборот. Таковы напрашивающиеся представления о цельном, внешнем облике конеголовых на- верший-скипетров в качестве этнографических объектов, что мы и попытались отразить на иллюстрации - Рисунок 69.

А сейчас обратимся к проблеме лошади, проблеме возможной оценки ее каких-то особых социально-значимых качеств и свойств, в силу которых образ этого животного приобрел смысл и значение символа 5.

Примечания

Краткий обстоятельный обзор существующих по этому вопросу концепций дан в недавно вышедшей работе Л .Б. Вишняцкого (2002,290 и след.).

Как уже отмечалось ранее, первым, по существу, высказал эту мысль (по поводу находки из Терекли- Мектеб) еще в 1928 г. Г. А. Бонч-Осмоловский. Но его мнение стало известным лишь в начале 50-х годов из работы А.А. Иессена (1952,49). .

Поскольку в указанной книге иллюстрации очень

мелкие, измерения голов лошадей снимались после трехкратного увеличения иллюстраций (Табл. 18).

Существует, разумеется, и множество иных методов, но корреляция на векторном поле обеспечивает наибольшую наглядность. А археологи, как известно, предпочитают конкретное - визуальное.

На стадии представления рукописи в типографию стала известна еще одна новая объемная статья, специально посвященная скипетрам (Наг(исЬе2005). ’

ЧАСТЬ III

О ЛОШАДЯХ

О лошадях, или 0 смыслах некоторых из «иных реальностей»

отдельное население,

О лошади написано многое, многими. Оно и понятно. Ведь, приобщенная в круг социально значимых животных, лошадь по своим качествам во многом перекрывает собой значение любого из всех своих одомашненных собратьев.

Подобно корове-быку, козе-овце или свинье, лошадь и в прошлом, и в настоящем вполне может служить источником мясной пищи. Как коза или овца, лошадь может предоставить исключительное по питательности молоко и молочные продукты (Levine 1998). Лошадь, подобно крупному рогатому скоту или ослу, может быть использована в качестве вьючного транспортного животного или в качестве тягловой силы, впряженной в сани, волокуши, повозку, пахотное орудие и пр.

Но из всех животных лишь одна - верховая лошадь - может быть использована для длительного относительно быстрого передвижения. Помните, как у Овидия: «Годный для долгих дорог, сильный, выносливый конь». Именно благодаря этим качествам лошадь стала одним из непременных «технических» условий, обеспечивающих развитие полуподвижного или кочевого скотоводства. Благодаря этим же качествам, лошадь, с момента ее оседлания (и вплоть до недавних пор) тысячелетиями служила одним из главных

1ИЛЛ. Немного

Напомню лишь основные интересующие нас моменты. Проблема начальных этапов одомашнивания восточноевропейской лошади возникла еще в XIX в. Однако конкретные разработки этой проблематики начались фактически лишь в 2030-х годах прошлого века в связи с постепенным

[одно] оседлое, [другое] кочевое…»

Рашид ад-Дин

«средств» войны: символом мощи, стремительности и неуловимости, - обстоятельства, сполна отраженные в сказках, мифах или письменных источниках всех народов, пользовавшихся или соприкасавшихся с этим животным. Лошадей, подобно быкам, баранам и овцам, обоготворяли и жертвовали богам. Обладание стадами коров, овец-коз, свиней или табунами коней всегда было признаком материального богатства их обладателей. Обладание редкостной породистой лошадью всегда, как и ныне, было и остается символом социального престижа ее владельца, независимо от его материального достатка. Наконец, как известно, именно лошадь и все, что связано с этим животным, составляет основу многих из лингвистических построений касательно идентификации прародины и последующего расселения индоевропейцев (Громова 1949; Цалкин 1970; Ковалевская 1977; Кузьмина И.Е. 1997; Шнирель- ман 1980; Хазанов 1975; 2000; Кардини 1987; Пер- шиц 1994; Кузьмина Е.Е. 2000; 2002; 2004; Не- федкин 2001; Levine 1999; Benecke 1994ab; Anthony, Brown 1991; 2000; 2003 и мн., мн. др.).

Так что интерес к лошади, времени и месту ее одомашнивания, ее первоначальным и последующим социальным функциям далеко не случайный.

историографии

накапливанием первых археозоологических коллекций, добытых в результате полевых археологических изысканий. Эти первые материалы и наблюдения были обобщены отчасти в работах И:Е.Пидопличко(Пщопл1чко 1938; 1956) и, главным образом, в специальном, обстоятельном

216

труде В.И. Громовой (1949), существенно предопределившим последующее продвижение этой проблематики в целом (Кузьмина И.Е. 1997).

В послевоенный период, с интенсификацией полевых археологических исследований, проблема начальных этапов истории домашней лошади в наибольшем объеме рассматривалась преимущественно в работах В.И. Бибиковой. Основываясь на самостоятельной обработке (определениях) многочисленных новых объемных коллекций и статистическом анализе данных об остатках лошади, происходящих с 58 памятников от раннего неолита до ранней бронзы юга Восточной Европы (от Румынии и Польши до Поволжья), В.И. Бибикова уже к концу 60-х гг. сформулировала свои основные концептуальные выводы, суть которых можно свести к следующим положениям (Бибикова 1967; 1969;1972);

Одомашнивание лошади в Восточной Европе происходило одновременно и параллельно с приручением других видов копытных;

Об одомашненной лошади определенно можно говорить, начиная с эпохи энеолита (сред- нестоговская культура), хотя «истоки коневодства уходят в значительно более древние времена»;

Процесс одомашнивания лошади, вне сомнения, связан с территорией лесостепного и степного междуречья Днепра и Волги (приблизительно между 48 и 510 с;ш.). Но исходный эпицентр этого процесса, вероятнее всего, приходился на «аридные степи крайнего юго-востока Европы и Заволжья», где «лошадь с особенностями ее биологии могла оказаться наиболее эффективной формой для приручения и, быть может, была одним из первых на данной территории видов, прочно и рано вошедших в состав домашней фауны»;

Уже с эпохи энеолита общества этой оговоренной зоны, в отличие от древнеземледельческих культур Карпато-Подунавья (по В.И. Бибиковой — к западу от Днепра), демонстрируют тенденцию к преобладанию специфичного кочевого коневодческого склада хозяйства, получившего максимальное развитие в последующие исторические периоды и эпохи;

Распространение домашней лошади в ареал древнеземледельческих культур Карпато-Подунавья носило вторичный характер и может быть объяснено за счет культурных взаимовлияний и взаимодействий с восточными - степными племенами.

Выработанные на протяжении 50-60-х гг. и неоднократно повторенные во многих последующих работах концептуальные выводы В.И. Бибиковой в вопросах о времени, месте и культурно-хозяйственных последствиях одомашнивания лошади фактически стали базовыми для всех других специалистов: археологов (надеюсь, здесь сноски излишни), палеозоологов (Цадкин 1970,183 и след; Вокбпр 1974,230 и след.; Давид 1982; Пет

ренко А.Г. 1984 и др.), этнографов-этнологов или историков более широкого профиля (Кузьмина Е.Е. 1974;Хазанов 1975;2000; Ковалевская 1977; Шнирельман 1980 и др.). Исключения в плане определения времени одомашнивания лошади на протяжении 60-80-х годов прошлого века составляли, пожалуй, лишь специалисты-археозоологи Румынии, для которых отмеченный процесс виделся только начиная с конца эпохи энеолита или, точнее, с периода перехода от нео-энеолита к эпохе бронзы (Цесгавоу, На1гпоу1ш 1959а, 566; На1тоу1с11987,164 и др.).

Иное дело вопрос о времени использования лошади для верховой езды. Ответ на этот вопрос, по сути своей, заложен уже в выводах В.И. Бибиковой. Дело в том, что обобщением общеэтнографических наблюдений было установлено, что «для всех основных вариантов кочевого скотоводства характерна особая черта, позволяющая отнести их к одному хозяйственно-культурному подтипу, который можно назвать “всадническим”» (Першиц 1976,289; Хазанов 2000). Иными словами, следуя этой общей закономерности, признание за носителями энеолитических культур степной зоны полуподвижных форм хозяйствования неминуемо предполагает признание наличия верховой лошади. Теория - теорией, но именно благодаря этой общей закономерности решение вопроса о времени начала всадничества нашло разрешение именно в русле вывода, напрашивающегося сам собой.

Одними из первых отреагировали на разработки В.И. Бибиковой, как и естественно, ведущие специалисты по нео-энеолиту Украины — В.Н. Даниленко и Д.Я. Телегин, писавшие и опубликовавшие свои исследования практически одновременно (Даниленко, Шмаглш 1972; Даниленко 1974, 92 и след.; Телепн 1973, 131 и след.).

Комментируя и самостоятельно дополнительно анализируя данные палеозоологии, Д.Я. Телегин в своей работе полностью присоединяется к основным выводам В.И. Бибиковой по вопросам времени и места доместикации лошади. Вместе с тем, автор открыто признавал «дере- евскую» и в целом «среднестоговскую» лошадь как уже использовавшуюся для верховой езды. Это обстоятельство, помимо повышенного статистического проявления остатков лошади, аргументировалось автором наличием на среднесто- говских памятниках роговых одно- или двудырчатых псалиев. Хотя, как справедливо отмечал сам автор, псалии вовсе и не обязательный элемент взнузданной лошади (Телепн 1973,137-139).

В отличие от Д.Я. Телегина, В.Н. Даниленко свое обоснование времени начала всадничества построил, главным образом, на основе интерпретации зооморфных реалистичных и схематичных наверший. Логика предельно проста и вполне обоснована. Навершия, вне сомнения, - изображения лошади и представляют собой социальные

знаки власти. Свернутые до знака-символа, эти навершия могут обозначать собой лишь только «верховых и даже боевых коней». Дополнительный важный аргумент, раннее уже отмеченный и другими авторами, - «орнаментика» наверший, имитирующая, разумеется, ременную узду- намордник. Автор вполне допускал интерпретацию оговоренных в работе Д.Я. Телегина роговых однодырчатых псалиев (Даниленко, Шмаглш 1972, 8; Даниленко 1974,9б).Но, в свою очередь, впервые предлагает видеть в качестве таковых - т.е. псалиев - ряд стандартизированных роговых подвесок с боковым ушком, так называемые «цур- ки», известные тогда по единичным находкам на Кавказе и на памятниках культур Кукутень- Триполье и типа Болград-Алдень. Отмеченные обстоятельства, наряду с данными палеозоологии и множеством иных материалов, свидетельствующих об интенсификации социальных процессов, включая активизацию военных столкновений, в итоге и привели В.Н. Даниленко к выводу о том, что всадничество как социальное явление отчетливо прослеживается начиная еще с середины IV тыс. до н.э. (с горизонта времени Кутутень А - Триполье В1), и его появление и развитие ознаменовало собой «один из поворотных моментов в истории энеолитического населения Южной Европы».

Опубликованные в- начале 70-х гг. выводы Д.Я. Телегина и В.Н. Даниленко по вопросу о времени возникновения верховой езды, всадничества, может быть, за отдельными исключениями (Шни- рельман 1980,232), были положительно восприняты подавляющим большинством специалистов и с теми или иными оговорками, уточнениями благополучно доминировали вплоть до 90-х годов. И объясняется это, конечно же, в первую очередь тем, что по своему содержанию эти выводы вполне вписывались в господствовавшую в эти десятилетия концепцию М. Гимбутас- Н.Я. Мер- пергаМ. Гарашанина, дополняя и конкретизируя внутренние механизмы процесса взаимодействия степных скотоводческих племен с земледельческими обществами Карпато-Подунавья.

Чрезвычайно важным научным событием этого времени, вне сомнения, явилось открытие и раскопки памятников нео-энеолита Южного Приуралья (Матюшин 1982) и, конечно же, памятников лесостепного и степного Поволжья (Васильев 1981; Васильев, Выборнов 1988; Петренко А.Г. 1984), результаты исследований которых, казалось бы, полностью подтверждают ранее высказанное мнение Н.Я. Мерперта, позже —самостоятельно и обосновано спрогнозированное В.И. Бибиковой; мнение касательно локализации начального эпицентра приручения и одомашнивания восточноевропейской лошади. Но наступили 90-е годы, открывшие возможности для прямого и «неподдельного» научного диалога между разными генерациями, представителями разных тра

диций и формаций, а вместе с тем, выражаясь словами Я.Я. Рогинского, возникли условия для «установления согласия, имеющее целью единство людей в их борьбе с препятствиями».

Отправным пунктом весьма полезных, но далеко зашедших дискуссий по вопросам доместикации лошади, очевидно, следует признать случай с дереивским черепом, специальные обследования которого, как известно, выявили его явное несоответствие изначально определенному для него при раскопках энеолитическому горизонту. Казус весьма поучительный и для археологов, и для палеозоологов. Важно, однако, иное. Речь шла о том самом хорошо сохранившемся черепе лошади, который в свое время послужил для В.И. Бибиковой (1967; 1969) как бы единственным и, на первый взгляд, главным аргументом при морфологической идентификации одомашненной лошади энеолитической Дереивки, а соответственно, и всей среднестоговской культуры.

Выявленное (впоследствии подтвержденное признаниями автора расколок) хронологическое несоответствие этого черепа привело М. Левине, молодую исследовательницу, казалось бы, к вполне оправданному выводу - непризнанию одомашненной лошади всего энеолитического слоя Дереивки и, соответственно, и всей культуры в целом (Levine 1990). На первый взгляд, да и с формальной точки зрения, как будто бы все верно, все корректно. Лишив построения В.И. Бибиковой ее главного, базового образца-аргумента, разрушаем и все ее общие выводы. И тогда, конечно же, лошадь не та, а другая - дикая.

Удивляет, однако, в этом случае вот что. Если обратиться к любой сколько-нибудь значимой работе палео- или археозоолога, то нельзя не обратить внимания на то, что каждый раз, приступая к характеристике остатков эквидов, каждый автор считал и считает нужным акцентировать внимание на чрезвычайной сложности разграничения дикой лошади от домашней по сугубо морфологическим признакам. Причин тому называются две. Первая из них — это исключительно замедленная, по сравнению с другими животными, изменчивость структуры скелета лошади при ее переходе из свободного состояния в контролируемое - «домашнее». Вторая причина — отсутствие достаточного сравнительного материала: по одному-два скелета что тарпана, что лошади Пржевальского, да и то с разного рода оговорками. Поэтому, если внимательно вчитаться и проанализировать работы палеозоологов, то легко обнаружить, что их конечные, итоговые выводы в определении ранней домашней лошади, как правило, строились не столько на собственно морфологических показателях, сколько из суммы знаний природного, биологического и общекультурноисторического свойства, соотнесенных с данными остеологии, обработанных и осмысленных

в результате применения обычных сравнительно- статистических и иных формально-логических методов. И это обстоятельство прямым образом относится и к работам самой В.И. Бибиковой (1967; 1969). А раз так, то решение вопроса о времени появлениядомашней лошади, как, впрочем, и любой иной проблемы, никоим образом не может быть сведено до уровня единственного образца - аргумента, сколь бы важным он ни был. Но кто из молодых не любит шумных открытий, тем более на Западе, «наши»-то тогда только приобщались к этому.

Как бы то ни было, обнародование результатов исследования М. Левине вызвало бурные и все нарастающие дискуссии, в которые постепенно были втянуты и палеозоологи, и археологи, и историки, и этно-антропологи. Вопрос ведь не простой, а включает в себя основы основ — множестворазных и многодискуссионных проблем что пре-, что протоистории.

Последовала вереница национальных и, конечно же, международных конференций, симпозиумов, на которых так или иначе отправным пунктом дискуссий служила проблема лошади, проблема специфики степного ареала и его роли в общеевразийской истории (Берлин - 1992; Неаполь - 1994; Мюнхен-Краков - 1995; Кембридж- 1999, и многие, многие другие).

Но прошло вот уже 15 лет, для науки срок значительный. Итоги-тенденции вполне очевидны. К чести палеозоологов, они оказались наиболее мудрыми. Корректно напомнив еще раз представителям других дисциплин о своих, оговоренных выше, объективных причинах сложностей решения обсуждаемой проблемы, они стали более сдержанными, и, судя по работам последних 10 лет, по-прежнему остались верными… каждый — своим убеждениям.

До последних работ сохранил свои представления о месте и времени доместикации лошади Ш. Бекени (Bökönyi 1994; 1994а). На своих прежних позициях остались О.П. Журавлев (2002), И.Е. Кузьмина (1997), А.И. Давид (1997), А.Г. Петренко. Предельно осторожным и несколько противоречивым стал Н. Бенеке (Beneke 1994а; 1994b).

В соответствии со сложившейся традицией, как и прежде, отказываются видеть в нео-энео- литической лошади домашнюю форму археозоо- логи Румынии: А. Боломей (Marinescu-Bälcu, Bolomey 2000), Ж. Ел.Суси (El Susi, 1996; 2002), Д. Мойсе, А. Бэлэшеску.

Так что в палео- или археозоологии как будто бы все возвращается на свои места…

Правда, не без отдельных курьезов, которые дополнительно подтверждают отсутствие в этой области точных, признанных морфологических критериев в’оценке домашней лошади 1.

Иначе отразились эти дискуссии на археологах, которые, в отличие от палеозоологов, владе-

ют гораздо большими данными о лошади, но поскольку данные эти завуалированы и опосредованы, они, археологи, имеют больше возможностей для нескончаемых рассуждений и споров.

Наиболее острые дискуссии развернулись вокруг уже известных нам зооморфных на верший. Как они протекали и к чему привели, читатель уже знает. Обстоятельным обсуждениям были подвергнуты категории находок, интерпретированные как псалии или протопсалии. Из списка таковых были исключены так называемые «цур- ки» В.Н. Даниленко, а также серповидные поделки из клыков кабана с ушком на обороте (Телегин 1997). И первые, и вторые, как показали новые полевые открытия, вне сомнения - украшения, и не более. Под сомнение была поставлена возможность использования в качестве псалиев роговые стержневидные изделия с одним или двумя отверстиями (Dietz 1992), но мнения разных авторов здесь разошлись. Правда, напомню, что, как сточки зрения археологов, так и этнографов, отсутствие псалиев не может служить безусловным показателем ни присутствия, ни отсутствия управляемой верховой лошади.

Что еще? Бесконечно обсуждались, конечно же, костяные подвески в виде лошади, орнаментированные пястные кости и жертвенники с костями лошади на могильниках и поселениях, однако одни авторы видели в них аргументы pro, другие - contra домашней, верховой лошади. И каждый при этом остается при своем мнении.

Не находя других веских аргументов, отдельные археологи сочли нужным включиться в обсуждение палеозоологических данных, демонстрируя при этом ту же легкость обращения с последними, как и со своими собственными источниками. Конкретный пример - работа автора «новой модели» Ю.Я. Рассамакина. Приступая к рассмотрению вопроса о домашней лошади, автор оптимистически восклицает: «Если проанализировать существующие археозоо- логические определения …» (Rassamakin 1999, 133-136). Далее автор приводит результаты этих определений и, сопровождая их вполне банальными, простыми комментариями, ровно через полторы страницы констатирует: «Конечно, все вышеизложенное является лишь общим рассуждением»2. Как я уже отмечал ранее, в другой работе, похоже, для этого автора «анализ» и «общие рассуждения» равнозначны и как понятия- категории, и как исследовательская процедура.

Абсолютно сходную исследовательскую стилистику демонстрирует в этом плане и другой приверженец «новой модели» - И.В. Манзура, который, представляя «феномен всадничества», оценивает его не как объективно разрабатывающуюся на протяжении вот уже более ста лет историографическую проблему (со всеми ее сложностями и противоречиями), а всего лишь как простое фантастическое измышление (2000,

257 и след.). Чье? Напрашивающийся ответ - плеяды видных палео- и археозоологов, археологов, этнографов-антропологов и пр.3

Итоги? От смешного до курьезного, чтобы не сказать - абсурдного. Категоричность подобной оценки объясняется тем, что, если внимательно вчитаться и вдуматься в основные постулаты, изложенные во вводных и последующих разделах работ что Ю.Я. Рассамакина (Иаззатакт 19.99), что его последователя И.В. Манзуры (2000), то легко обнаружить, что, похоже, сами того не ведая, они, по сути, выступили против основы основ теоретического осмысления сходства и различия обществ с разными культурно-хозяйственными типами и, в частности, специфики обществ с преимущественно скотоводческим укладом хозяйства, о культурном, социальном и даже психическом своеобразии которых так много и часто писали и ведущие археологи, историки и в особенности этнографы, этнологи, антропологи, обобщая не только восточноевропейскую историю, но и ис

торию других континентов, о чем говорилось нами в историографической главе и о чем, со всей очевидностью, ничего не известно авторам «новой модели». Ну как тут не вспомнить известное назидание Рашид ад-Дина, приведенное в качестве эпиграфа к этой части работы.

Как бы то ни было, прежде, до дереивского «кризиса», проблема домашней лошади, всадни- чества вполне вписывались и в общую схему специфичности и хозяйственно-культурного типа обществ степного ареала, и в концепцию культурно-исторического и этно-социального взаимодействия степных и раннеземледельческих обществ юга Восточной й Юго-Восточной Европы. Ныне археологи восточного - Урало-Поволжского региона говорят и пишут о специфическом коневодческом хозяйстве нео-энеолита как о чем- то очевидном и само собой подразумевающемся. И они, конечно же, правы. А на западе их коллеги из когорты «новых» утверждают обратное. Вот только не всегда ясно, что именно, и главное - почему…

Ш.1.2. Цели исследования, источники, методика

Следует напомнить читателю, что мое обращение к проблеме лошади продиктовано необходимостью раскрытия заложенного в интересующих нас навершиях-скипетрах смысла. Опознание отображенного в этих символах животного вывело нас на лошадь. Следуя теоретическим разработкам, включение того или иного образа в символ предполагает за этой реальностью некие чрезвычайные, важные социальные качества, которые, собственно, и предопределили необходимость возведения образа данной реальности до уровня знака-символа. Следовательно, раскрытие смысла интересующих нас символов возможно лишь через анализ комплекса данных, характеризующих саму лошадь как нечто особенное, важное.

К сожалению, как явствует из предшествующего параграфа, из-за существующих разногласий в вопросах о лошади опираться на имеющиеся разработки практически невозможно. Разночтения в определении времени одомашнивания лошади, времени начала ее использования для верховой езды исключают возможность оценки ее социальных функций, а соответственно, и значения. Ведь одно дело - мясо, молоко, шкура, и совершенно иное - универсальное средство передвижения, транспорта или использование в военных целях. А в нашем случае неясность в этих вопросах лишает нас всяких шансов решения искомого, изначально сформулированного вопроса, то есть определения того конкретного общества (культурного контекста), в недрах которого важность лошади вызвала необходимость возведения ее образа до уровня социально значимого символа.

Из создавшейся ситуации существует единственный выход - разобраться в этих вопросах самостоятельно, ибо, следуя рекомендациям.того же Я,Я. Рогинского, если цель ясна и средства - тоже, остается лишь преодолеть существующее препятствие.

И вкратце о средствах: источниках и методике.

Источников, «работающих» на проблему лошади применительно к нео-энеолиту, - предостаточно. Вся сложность в том, что для рассматриваемого времени все они относительны в том смысле, что, независимо от их проявления, впрямую они не говорят ни о реальном состоянии лошади (дикая, прирученная), ни о ее, скажем, плоскостях применения (на мясо, для верховой езды и пр.), которые зачастую легко определяются для более поздних исторических эпох.

С определенной долей условности все источники о лошади можно разделить на две основные разновидности - категории.

Первую и самую многочисленную категорию составляют, разумеется, остатки фауны, т.е. кости самой лошади. Источники эти поступают от археологов и составляют объект специальных исследований биологов, палеонтологов или палео- археозоологов. Результаты определений этих специалистов могут быть в дальнейшем проанализированы и осмыслены как биологами, так и археологами или представителями любых иных наук. Все зависит от цели и задач. Главным препятствием на пути представителей названных наук —дисциплин, как уже отмечалось ранее, является отсутствие четких морфологических критериев в разграничении домашней формы от

дикой, что, соответственно, и определяет относительность, гипотетичность выводов, а заодно и наблюдающуюся субъективность в их интерпретации. Но, с другой стороны, поэтому же, вплоть до выработки каких-либо новых специфических био-морфологических методов идентификации одомашненной лошади (скажем, анализа на ДНК), решение обозначенных вопросов остается пока что целиком в компетенции обычных сравнительно-статистических и/или формальнологических методов анализа. И именно это последнее обстоятельство морально оправдывает мою решимость включиться в анализ этой категории источников, имея в виду, разумеется, лишь результаты определений фауны, заимствованных у соответствующих специалистов.

Вторую категорию источников, собственно археологических, также можно разделить на ряд разновидностей: утилиты и специфические.

Из разновидности утилитов я пока могу назвать лишь одно - псалии. Но о роговых одно- или двудырчатых стержнях мы уже говорили. Одни авторы видят в них псалии, другие - отказываются. Так что пока я воздержусь от своего мнения, но о них следует помнить.

Вторая категория более разнообразна. К специфическим можно отнести все комплексы и находки, которые обычно связывают с культами, ритуалами, и которые включают в себя нечто от лошади. Здесь можно назвать следующие разновидности:

Изобразительные изделия, связанные с образом лошади, независимо от материала изготовления, культурного контекста и условий нахождения. Сюда попадают все упомянутые уже ранее разнотипные конеголовые навершия - скипетры, а также разнообразные костяные подвески фигурок лошади.

Любые кости лошади с преднамеренно обработанной или орнаментированной поверхностью, использовавшиеся в виде подвесок или в иной форме, но определенно культового назначения.

Любые кости лошади, встречающиеся в погребальных комплексах.

Погребальные комплексы или так называемые <окертвенники», встречающиеся то ли на могильниках, то ли на поселениях и включающие в себя нечто от лошади (кости, подвески или те же конеголовые скипетры и пр.).

Кажется, все.

С точки зрения информативности на предмет интересующих нас вопросов, последние из перечисленных материалов отчасти подобны архео- зоологическим источникам. Они «включают» или «несут» в себе лошадь, но непосредственно не расшифровывают, о какой лошади идет речь и для чего она, собственно, использовалась. Специфичность их в том, что, подобно уже проанализированным навершиям - скипетрам, эти предметы, комплексы - также своего рода знаки-символы.

А это означает, что каждая из этих разновидностей и все они вместе несут в себе некую смысловую нагрузку, прямо или опосредованно указывающую на особое значение и, соответственно, особое отношение древних к самой лошади, ее образу. Можно по-разному интерпретировать каждую из названных разновидностей материалов или комплексов. Но то, что в них преднамеренно акцентируется, выставляется образ лошади, само по себе символично, а значит-значимо. Это принципиально и потому еще, что, если следовать откровениям Майстера Экхарта, высказанным им по совершенно другому поводу, то: «Каждый образ предполагает и предлагает не себя. Он приводит к тому, образом чего он является».

И о методике. Надеюсь, не утомлю читателя, если в очередной раз признаюсь, что для анализа как данных археозоологии, так и собственно археологических источников, я буду основываться опять-таки на принципах типологического метода. И вот почему и как.

Всякий (культурный) тип предполагает некий центр и периферию. Центр, центральная зона типа, какправило, характеризуется наибольшей концентрацией или плотностью составляющих его (тип) свойств, отношений или качеств (все зависит от того, что мы в них вкладываем, но это могут быть и чисто количественные, и чисто качественные показатели). Периферия .же типа, соответственно, предполагает разреженность, дисперсность этих качеств и/или свойств.

Юг Восточной Европы - его лесостепные и степные зоны, протяженностью от Урала до Кавказа и Карпат, а в случае степи - местами до Балкан и Потисья, - сточки зрения палеогеографов, биологов, проще — всех природоведов — всегда рассматривался и рассматривается как место наиболее ранней доместикации лошади. Так? На эпохи неолита и энеолита приходится множество культурных образований, различных по уровню развития, хозяйственному укладу, исходным традициям или происхождению. И как ни парадоксально, на эту же огромную территорию - от Урала до Кавказа и Балкан - приходится разброс наших злополучных навсрший - скипетров. О чем это говорит? Не спеши, дорогой читатель.

Напоминаю, нас здесь интересуют не скипетры, а регион, культурная зона, где лошадь обнаруживает наибольшую социальную значимость. Мы ведь так сформулировали цель данного раздела работы? Так? А что может означать место наибольшей социальной значимости, если речь идет о доместикации, как оправданно-необходимом социальном, историческом акте? Лишь то, что это место, регион, культурная зона вероятнее всего и вбирает в себе тот самый эпицентр, где обозначенный процесс мог реализоваться в наибольшем объеме. Что, однако, разумеется,’ никакие исключает, что этот процесс мог протекать и в иных, периферийных по отношению к это-

му эпицентру, зонах. Но нас интересует именно эпицентр.

А сейчас мысленно вообразим себе, что вся эта огромная территория от Урала до Кавказа и Балкан есть поле реализации некоего культурного типа- феномена, в данном случае-процесса доместикации лошади. Если следовать оговоренным выше Свойствам типа, то при соответствующей процедуре анализа эпицентр типа, т.е. вероятный эпицентр доместикации лошади, должен обнаружиться там и тогда, где и когда вся сумма источников, говорящих о значимости лошади, обнаружит наибольшую плотность, наибольшую концентрацию и по количественным, и по качественным показателям. Вот, собственно, и вся логика, вся методика.

Заканчивая этот параграф, нельзя не обратить внимания на одно обстоятельство, связанное с установленными уже, по крайней мере, для автора, позитивными данными, указывающими по- своему на возможный ответ на поставленный в этой главе вопрос.

В конце главы, посвященной классификации- типологии зооморфных наверший-скипетров, одним из итоговых выводов явилось то, что эти изделия возникли и «пошли» от и из Среднего Поволжья, из культурного контекста, связанного с носителями хвалынской культуры. А поскольку далее было обосновано, что все эти навершия, вне сомнения, не что иное, как социально-зна

чимые символы, вобравшие в себя образ лошади, из этих обстоятельств вполне допустимо заключить, что именно Среднее Поволжье и было, вероятнее всего, тем эпицентром, где процесс доместикации реализовался с наибольшей интенсивностью.

Я напомнил об установленных фактах лишь потому, что, если они и вправду истинны, то, логически рассуждая, последующий анализ архео- зоологических и иных данных непременно должен привести нас к тому же региону. Но забудем пока об установленном и обратимся к самим источникам. Мы должны забыть все, что мы знаем о скипетрах и всяких там культурах, торговле, обмене. Мы должны выявить и проанализировать лишь то, что непосредственно связано с лошадью, т.е. ранее оговоренные категории и разновидности, и не более. Таково правило автономного анализа источников. Лишь закончив анализ и получив напрашивающиеся выводы, мы сможем снова вернуться и к скипетрам, и к иным обстоятельствам, ибо выводы, полученные по каждой из категорий источников, в конечном счете должны скоррелироваться, должны соотнес- тись друг с другом. Это не просто «общие рассуждения», это - анализ. Но для начала определимся с культурами, с хронологией и самой базой данных, в первую очередь, разумеется, археозоо- логическими, как наиболее многочисленными и весомыми.

III.1.3. Культуры, хронология, предварительная характеристика данных археозоологии

Итак, для решения поставленной задачи нас интересуют все данные обо всех категориях материалов, связанных с лошадью, и в первую очередь - данные о фаунистических определениях, известные для всего пространства и хронологического диапазона, включающих в себя предполагаемые место и время возможной доместикации этого животного.

Как уже отмечалось, в хронологическом отношении речь идет об эпохе неолита и периодах раннего и среднего энеолита, наиболее интенсивно дискутирующихся в интересующем нас плане.

В пространственном же отношении - это обширные лесостепные, степные и отчасти полупустынные просторы от Южного Приуралья и Северного Прикаспия до Северного Предкавказья, Карпат и далее - в глубь Карпато-Поду- навья. Учитывая доступность информации, в западном направлении мы ограничились южными и западными границами Румьшии, т.е. нижним течением Дуная (включительно Добруджа) до Ваната и Потисья-территория, включающая предгорья Карпат, его низменности, но в том числе и степные зоны, органически связывающиеся со степями Восточной Европы.

Известно, что в эпоху неолита и энеолита вся эта огромная территория была ареной возникновения и развития множества культурных образований, в одних случаях непрерывно, в других - с перерывами сменявших друг друга в том или ином регионе. Но, что также общеизвестно и общепризнанно, все это огромное пространство включает в себя две основные, и отчасти и третью, относительно самостоятельные культурные зоны.

Одну из таких основных зон составляют все те культурные образования, которые своим развитием раскрывают или характеризуют собственно восточноевропейскую специфику, которая априори или де-факто всегда и всеми специалистами рассматривалась как ориентированная на развитие преимущественно полуподвижного или подвижного скотоводческого хозяйства. В разные периоды неолита и энеолита западная граница этой культурной зоны проходила то по Днестру, то по Южному Бугу, то по Днепру.

Отмеченные реки одновременно в разные периоды определяли собой и северо-восточные рубежи второй из основных культурных зон - древнеземледельческой, объединяющей разные культуры балкано-дунайского происхождения и

в разных вариациях, простирающихся, соответственно, до Балкан и Среднего Подунавья.

Третью, менее значительную по протяженности зону составляли культуры Северного Предкавказья, интенсивно взаимодействовавшие со степными культурами, но своеобразные, как за счет местных природных особенностей, так и за счет влияний с юга - из Закавказья.

Говоря о фаунистических определениях, автор, естественно, имеет в виду в первую очередь все данные, касающиеся семейства Equus sp., и в особенности, вида Equus caballus, а также Equus przewalski (определения, часто встречающиеся в румынской литературе 1950-60 гг.), безотносительно от того, относит ли автор определений эти виды к домашней или дикой форме. Сюда же (применительно к неолиту, раннему и среднему энеолиту) мы включаем и вид£. gmelini sp. (тарпан), который, как известно, рассматривается в качестве наиболее вероятной исходной формы одомашненной лошади.

Одновременно, для полноты картины и информации, нас также интересуют данные обо всех других эквидах: E.(Asinus) hidrutinus - осел; E.(Asinus) hemionis Pall. - кулан и другие воз-

можные, редко встречающиеся (£. 1арИиЕ) виды. Мы будем их регистрировать, но в дальнейшем анализе эти виды, как дикие, так, возможно, и домашние (осел), рассматриваться не будут.

Для выполнения задуманного анализа были собраны все коллекции археозоологических материалов, известные автору по литературным источникам. Речь идет как о больших, представительных, так и о малых коллекциях, известных лишь по отдельным показателям (число костей или число особей), или же с фрагментарной информацией. Учтены также все памятники, фаунистические остатки которых не дали эквидов, ведь с типологической точки зрения отсутствие признака — тоже показатель.

Все данные по фаунистическим коллекциям сведены нами в таблице - Приложение 1. В приложении, по культурам и/или культурным блокам и зонам, даны названия памятников, общие данные о фаунистических остатках (кости/особи), данные о домашней фауне, особо - данные об эквидах и литературные источники. Эти данные, объединяющие информацию для всего отмеченного нами пространства и времени, и послужат нам базой данных для последующего анализа.

Ш.1.3.1. О культурах!! их хронологии

Для реализации задуманного анализа мы должны определиться с хронологическим соотношением культур. Ибо база данных по их фаунистическим остаткам должна быть организована таким образом, чтобы последние стали взаи- мо сопоставимыми, как по горизонтали - в целях выявления их своеобразия, те. сходства и различия от одной культуры к другой, так и по вертикали - в целях выявления временных изменений в проявлении эквидов. Одновременно с этим, мы дадим и некоторые напрашивающиеся разъяснения касательно базы данных каждой из культур или отдельных культурных регионов.

Проблема абсолютной и относительной хронологии культур нео-энеолита обозначенного пространства - проблема глобальная. Существует множество схем-разработок и по части абсолютной, и в плане относительной хронологии. В последнее десятилетие, с наращиванием числа радиоуглеродных определений эта проблема решается, главным образом, на основе калиброванных дат, что, однако, вызвало целый ряд серьезных противоречий с традиционными представлениями, в особенности касательно синхронизации культур, занимающих противоположные периферии оговоренного пространства. Однако, подчеркиваю, в нашем случае нас интересует лишь общая, ориентировочная схема соотношения куль- ~ тур, культурных блоков или горизонтов, а не делали этих синхронизмов, анализ ведь касается эпохальных явлений, вбирающих в себя столетия

и тысячелетия. Естественно, что, определяясь с этой схемой, автор так же буцет придерживаться калиброванных датировок, тем более что таких дат и «готовых» предложений предостаточно. Но в ряде случаев некоторые наши корректировки просто неизбежны. Начнем эту процедуру с западной зоны.

Западная зона - мир древних земледельцев. Объединяет культуры, характеризующиеся длительными стабильными поселениями и, в целом, высокоразвитым комплексом домашнего животноводства. Богатство, эффектность и разнообразие материалов, длительные и интенсивные исследования культур этой зоны предопределили два важных, интересующих нас здесь обстоятельства. Первое - разработанность достаточно дробной и надежной относительной хронологии этих культур. Второе - обилие фаунистических материалов и, соответственно, весьма представительные выборки практически по всем и каждой из культур, культурных блоков или горизонтов что по вертикали, что по горизонтали.

При оценке состояния или «качества» фаунистических определений по этой зоне обращают на себя внимание следующие наблюдения.

База данных по рассматриваемой зоне включает материалы, с одной стороны, с территории Румынии, а с другой - с территории Молдовы и, в значительной части, Украины (Правобережной). В силу различий школ и традиций, в Румынии все остатки эквидов для неолита - энеолита, как

Карта 5. Ареалы культур раннего и развитого неолита с локализацией коллекций фаунистических остатков и иных материальных проявлений лошади.

Природные зоны: I - фаница леса и лесостепи; П -лесостепи и степи; 111 -степи и полупустыни; IV - фпннцы культурных ареалов н их цифровое обозначение.

Культуры и памятники:

Старчсно-Кршн: 1 - Гура Бачулуй, 2 - Ливада, 3 - Сеуша, 4 - Молдова Веке Рыт, 5 - Горня Локурь Лунжь, 6 - Пожсжя Пучст, 7 - Кырча Долж, 8 -Локустеиь, 9 - Лецул Векь, 10 - Погорэшть, 11 - Балш, 12 - Глэвэнешть Векь, 13 - Валя Лупулуй, 14 - Трсстиана, 15 - Сака- ровка 1,16-Селиштс;
«блок» Винча-Турдаш: 18 - Горня-Кэу- ница, 19-Любкова-Орница, 20-Парца с. 5-7 и 4 (Тисаполгар), 21 - Сынандрей (Винча+Банат), 22 - Зэуде Кымпие, 23 - Фойень, 24 - Иклод, 25 - Клуж, 26 - Куптоаре Сфожя;

— Боян: 27 - Исакча-Сухат, 28 — Силиштя- Конак, 29 - Богата, 30 - Вэрэшть, 31 - Радовану, 32-Кэсчиоареле, 33 -Лэчень-Мэгура, 34-Тан- гыру, 35 - Извоареле;

Хаманжия: 3 6 - Л и ману, 37 - Текиргиол, 38 - Кея, 39 - Чеамурлия де Жос, 40 - Бая-Головица, 41 - Градиштя-Косложень, 42 - Чернавода (могильник);
культура линейно-ленточной керамики: 43 - Тырпешть, 44 - Глэвэнешти Векь, 45 - Траян Делул Вией, 46 - Исая, 47-Данчены 1,48-

Рогожаны 2, 49 - Флорешты, 50 - Цыра, 51 -Незвиско, 52 -Заставне, 53 - Ровно, 54 - Басив Кут, 55 -Гнидава, 56- Бурлакив Яр, 57-Гирка Полонка, 58 —Голышив;

буго-днестровская: 59 - Сороки 1, 60 - Сороки 2,61 - Сороки 3, 62 - Сороки 5, 63 — Печера, 64 — Сокольцы 6, 65 - Базьков о-в, 66 - Солгутов о-в; 67 - Микупйна Брояка, 68 - Пугач 2,69-Гард 3; . .
сурская: 70 - Сурский о-в 1,71- Сурский о-в 2, 72 - Сурский о-в Сев., 73 - Сурский о-в 3, 74 - Сурский о-в 4, 75 - Игрень, 76 - Шулаев о-в;

8-10 - мариупольская куп. обл. (8 - Азово-Днепровская 1): 79 - Собачки, 80 - Чапаевка; (9 - Ракушечноярская): 81 - Ракушечный Яр сс. 23-6, (10 - Нижнедонская 1); I

11-13-днепро-донсцкая кул. обл. (11 - Киево-Черкасская I): 82-Бузьки, 83 - Мелюхов Бугор н.с.;(12-Лисогубовская I);(13 - Донецкая I): 84-Туба 2,85-Новоселевка, 86-Старобель’ск;

14-15 - средневолжская кул. обл. (14 - Елшанская); 15 - Средневолжская: 87 - Ивановская н.с., 88 -Виловатская н.с., 89 -Чекалйно 4;

16-17-нижневолжская кул. обл. (16-Джангар-Варфоломеевская); 90- Варфоломеевкан.с., (17-Каиршак-Тентексорская): 91 -Тентек Сор 1, 92 - Же Калган;

18 - агидельская: 93- Муллино 1-11, 94 - Давленково 1-11;

19 - суртандинская: 95 - Мурат 1-2;

20 — Чохская: 96 - Чох с. С.

Табл. 20. Ориентировочная схема абсолютной (Cal. В.С.) и относительной хронологии основных культур нео-энеолита Карпато-Дунайской, Восточно-Европейской и Северо-Кавказской КУЛЬТУРНЫХ ЗОН;

Сокращения: КЛЛК - культура линейно-ленточной керамики; Д.Д.общ. - днепро-донецкая культурная общность; ПОВ. к. общ. - поволжская культурная общность.

Подлприхованная полоса —хронологический уровень памятников новоданиловского типа.

224 Глава Ш. I

правило, с надлежащими оговорками или без них, и прежде (1950-60 гг.), и в последние десятилетия атрибутируются исключительно к дикой форме.

К чему это приводит? Один из таких казусов мы уже оговаривали ранее (Примечание 1). Другой казус: определив, кости эквидов с поселения культуры Винча, Ж. Ел Суси, представительница новой генерации археозоологов Румынии, безоговорочно, следуя традиции, относит их к дикой форме (El Susi 1996,230. Gorneä). В то же время, два других - западных специалиста, обработавших фауну поселения Сынэндрей, практически того же времени, безоговорочно относят остатки выявленного ими эквида к домашней фауне (Jongsma, Greenfield 1996, 295).

Но при этом показательно вот что. О. Некрасов, М. Булай, С. Хаймович или другие, уже молодые, румынские специалисты, по возможности оговаривая все сложности, всегда стараются разобраться в определении не только видов, но и подвидов. И это вызывает доверие.

Иное наблюдается в определении фауны применительно к материалам с территории Молдавии и Украины. Здесь, в силу своих сложившихся традиций, все фаунистические определения сводятся лишь к установлению семейства эквидов, которые, при всех возможных оговорках, за единичными исключениями, как правило, атрибутируются домашней фауне как для энеолита, так, зачастую, и для самых ранних неолитических памятников. Определение вида и подвида характерно для работ А.И. Давида (1982, 73 и далее; 1997), но, к сожалению, их интерпретация носит констатирующий характер и никак не мотивируется. Все это вместе не может не вызвать настороженности или недоверия археологов. Ведь не случайно, скажем, В.Г. Збенович в обобщающей монографии по раннему Триполью (1989,153), обратившись к фаунистическим остаткам лошади, интерпретированных археозоологами как представляющие домашнюю форму, счел возможным все же отнести их к дикой фауне. А, скажем, В.А. Круц(1998), обратившись к этим же материалам, отнес лошадь, вслед за архезоологами, к домашней фауне. И подобного рода парадоксов множество. Я уже не говорю о часто встречающихся небрежностях, вызванных невыверенностью цифровых - табличных данных. Своими наблюдениями я рискую вызвать шквал критики со стороны археозоологов в адрес моих собственных — неизбежных - огрехов, но сказанное характеризует состояние источников, подтверждает относительность многих определений и интерпретаций, и об этом следует знать и помнить.

Культура (общность) Старчево-Криш. Одно из наиболее ранних образований неолита западной зоны. В разных вариациях известна от Северной Греции (Пресескло) до Югославии (Старчево) и Венгрии (Кёрёш). В восточном на-

правлении эта культура перекрывает почти целиком территорию Болгарии (Toäöröva 1995), Румынии (Сот?а 1987, 26; Petrescu-Danbovita et aL, 1995,32), включительно Восточное Прикарпатье (Ursulescu 1984; 2000) и лесостепь Молдавии (Карта 5, 1). Напомню читателю, что, вопреки еще недавно бытовавшим представлениям (Маркевич 1973; Маркевич, Дергачев 1987), благодаря целенаправленным полевым исследованиям последних 10-15 лет, окончательно установлено, что памятники буго-днестровской культуры у нас, в Молдавии, занимают лишь прибрежную часть правого берега Днестра. Основная же часть лесостепи Пруто-Днестровского междуречья входила в ареал культуры Криш, ее несколько запоздалого, своеобразного периферийного варианта с памятниками типа Сакаровка I (Dergachev, Sher- rätt, Larina 1991; Ларина и др. 1997).

Следуя калиброванным датам (Mantu 1998а; Görsdorf, Bojandziev 1996), приблизительное время развития этой культуры (Табл, 20), с некоторыми региональными различиями, в целом, оценивается в интервале 6000/5900 - 5400/5300 до н.э.

Фауна этой культуры изучена достаточно хорошо (Vörös 1980; Титов 1996). Только для территории Румынии и Молдавии удалось собрать данные по 17 поселениям - от самых ранних (Гура Бачулуй)4 до поздних. Коллекции зачастую незначительны, но зато они представляют все регионы от Баната и Центральной Трансильвании до Молдавии (Приложение 1, блок № 1; Табл. 21).

Культурный «блок» Винча-Турдаш. В Ванате, Трансильвании непосредственно сменяет культуру Старчево-Криш (Карта 5, 2). Объединяет разновременные памятники культуры Винча и ряд одновременных им узколокальных образований типа: культура Банат, Фойень, Турдаш и др., известных и освещенных в серии монографических работ (Vlassa 1976; Lazarovici 1979; Dra;ovean 1996; Ignat 1998; Maxim 1999 и мн. др.).

По калиброванным данным (Schier 1996; Gläser 1996; Mantu 1998а) время бытования культуры Винча-Турдаш и одновременных ей групп оценивается приблизительно в интервале 5500/5400-4700/4600 до н.э. (Табл. 20).

К сожалению, этот культурный блок обеспечен относительно ограниченной выборкой фаунистических определений. Поэтому в него мы осознанно включили и единичные, более поздние по времени памятники типа Иклод, культуры Тиса- полгар и Сэлкуца (Приложение 1, блок № 2; Табл. 21).

Культура Боян. Характерна для Нижнего Подунавья (Карта 5, 3). В разные периоды занимала разные территории от юго-восточной Трансильвании (в верховьях Олта) до центральных районов Фракии (Comja 1974а; Hajotti 1997, 63). Генетически вырастает из культуры Дудешть, имеющей краткий период бытования (Табл. 20).

По калиброванным датам (Mantu 1998а; Вет 2001; Gdrsdorf, Bojandziev 1996) время бытования культуры Боян определяется приблизительно в интервале 5400/5300 - 4700/4600 до н.э. Фауна этой культуры известна мне по 12 коллекциям, но в отдельных случаях информация неполная (Приложение 1, блок№ 3; Табл. 21).

Культура Хаманжия. Характерна для Причерноморской Добруджи (Карта 5, 4) (Berciu 1966а; Ha$otti 1997,5). Занимает приблизительно те же хронологические позиции, что и культура Боян (Mantu 1998а; Вет 2001). Фауна поселений известна по ограниченной выборке, к тому же достаточно фрагментарной (Приложение 1, блок № 4; Табл. 21). Кроме поселений, остатки ЭКВИДОН в этон культуре вшречаюгся и на могильниках (Чернавода).

Культура Болград-Алдень-Гумельница. Зат рождается в недрах культуры Боян и впоследствии территориально сменяет последнюю и культуру Хаманжия. В разных вариантах-известна для всего западного Причерноморья от украинского Подунавья до европейской Турции (Карта 6,21).

Культура крайне важная для нас, поскольку в своем раннем северном варианте - Болград- Алдень - непосредственно соприкасалась с общностями степного ареала (Бейлекчи 1978; Субботин 1983; Dragomir 1983; 1996; Тодорова 1986; Todorova 1995). Общая продолжительность развития культуры по калиброванным датам (Mantu 1998а; Вет 2001 ; Gôrsdorf, Bojandziev 1996) оценивается в интервале 4700/4600 - 4000/3900 до н.э. На территории Добруджи, где культура просуществовала дольше всего (Варна), она сменяется культурой Чернавода 1 (Табл. 20). Для Румынии, Молдавии и Украины фаунистические остатки этой культуры известны по достаточно представительной выборке - 25 поселениям (Приложе- шю 1, и лил. .MX и, 1 U ил. X, 1

Культура линейно-ленточной керамики. Не считая отдельных памятников Мунтении и. Трансильвании, культура известна, главным образом, для Восточного Прикарпатья (Карта 5,5): в румынской Молдове (Ùrsufescu 2000), в лесостепной Молдавии и далее вверх по Днестру и верхним притокам Припяти (Ларина 1999;

■> ’ -л ;■>■■•’-

Карта 6. Ареалы культур раннего н среднего энеолита с локализацией коллекций фаунистических остатков и иных материальных проявлений лошади.

Природные зоны: I- грашталеса и лесостепи; II - лесостепи н степи; III - степи и полупустыни; IV - границы культурных ареалов и их цифровое обозначение.

Культуры и памятники:

21 - Болград-Алдень-Гумельница: 97-Лрпэ- цика, 98 - Кокоара I, 99 - Вулканешты 2, 100 - Болград, 101 - Озерное, 102 - Нагорное 2, 103 - Сучевень, 104 - Дрэгэцешть Текуч, 105-Алдень 2, 106 - Лиигкотянка, 107 - Борлушснь Полина, 108 - Ынсурэцсн Полина 1, 109 - Каркалиу, 110- Лунковица, 111 - Хыршова Тель, 112-Пандуру, 113 - Нэводарь Ла остров, 114 - Мэриуца, 115 - Гумельиица, 116 - Букшань, 117 - Тангыру, 118- Лэчень Тель, 119 - Дрэгэнешть Олт;

22 - Прскукутень-Триполье А: 120 - Тыр- пешть, 121 -ТраянДеалул Вией, 122-ТыргуФру- мос, 123 - Исая, 124 - Окопы, 125 - Лука Врубле- вецкая. 126 - Бурнашевка. 127 - Бернова Лука. 128 - Лепкоицы, 129 - Кормаиь, 130 - Флорсшты, 131 - Путинсшты I, 132 - Александровка 1, 133- Рогожаны 1, (134 -запасной), 135 - Солончены I, 136 - Голерканы 1, 137-Исакоио, 138-Кэрбуна;

22 - Кукутень А-Триполье В 1: 139 - Сабати- новка 1,140-Дрэгушень Остров, 141 -Трушешть- Цугуета, 142 - Кукутень Бэичень, 143 - Думешть, 144 - Бэлцаць, 145 - Подурь, 146 - Русешти Ной, 147 - Поливанов Яр, 148 - Березовская ГЭС;

8-10-мариуполская куп. обл. (8 - Азово-Днеп

ровская II): 144 - Средний Стог н.с., 145 - Семеновка с. 2, 146- Раздольное; (10 - Нижнедонская II): 81 - Ракушечный Яр сс. 5-2;

11-13 - днепро-донецкая куп. обл. (11 - Киево-Черкасская II): 82 - Бузьки, 83 - Мелюков Бугор н.с.; (12 - Лисогубовская II); 140 — Лисогу >овка 140, (тип Гришегка-Погореловка): 141 — Гришевка, 142 - Погрсловка; (13 - Донецкая II): 84-Туба 2, 143 - Зановское I, Новоселевка, 86-Старобельск; ’ . ,

23-среднестоговская: 147-Мелюхов Бугор, 148-Дерсивка, 149-Александрия, 150-Средний Стог 2; ■

24-25 - средневолжская кул. обл. II. (24 - Самарская. 25 - Хвалынская): 87 -Ивановская э.сс., 88 - Виловатская э.сс:, 90 - Варфоломеевская, 151 - Лебяжинка II, 152 - Съежее, 153 - Липовый овраг; 155-Хвалынск I, 156-Хвалынск 2, 157-Хлопково;

25-26 - нижневолжская кул. обл. (25 - Хвалынская, 26 - Прикаспийская): I 54 - Курпеже Молла, 158 - Кара Худак, 159 - Же Калган III, 160 - Кзыл хак; ‘

18-агидельская; 93-Муллино Ш-1У, 94-Давленково III;

19-суртандинская: 161-163 - Суртанды У1-УК1, Банное II; .

27-«предмайкопская»: 165-Мсшоко, 166-Ходжох, 167-Хутор Веселый. 168-Каменнрмостская пещ., 169-Ясенева поляна, 170-Замок, (171 - Нальчик). Г Т.

• 4*

Охр1менко 2001). В Румынии и Молдавии эта культура непосредственно следует за культурой Криш и предшествует культуре Прекукутень- Трилолье А. Просуществовала недолго. Время ее бытования, при редкости определений на С|4 (Mantu 1998а; Котова, Ковалюх 2002), оценивается приблизительно в интервале 5300-5100 до н.э. (Табл. 20).

Фауна этой культуры известна по 16 поселениям. Но в ряде случаев информация фрагментарна (Приложение 1,блок№ 5; Табл. 21), а применительно к отдельным памятникам Украины - к тому же противоречива и сомнительна (см. для сравнения: Журавльов, Охр1менко 1994 и Журавлев, Котова 2002).

Культура (общность) Прекукутень-Куку- тень-Триполье. Представляет крайне северное образование рассматриваемой здесь культурной зоны, впрямую граничащей с зоной степных и лесостепных культур юга Восточной Европы (Карта б, 22). Территориально в разные периоды развивалась от Карпат до южного Побужья (ранний период), затем до Днепра (Триполье В), а на поздних этапах - до киевского Заднепровья и степного Причерноморья (Усатово, Серезлиевка, Животиловка). Но нас в данном случае будут интересовать лишь первые два крупных периода: Прекукутень-Триполье А и Кукутень А - Триполье Bl (Marinescu-Bilcu 1974; Збенович 1989; Массон, Черныш 1982; Monah, Cuco? 1985; Sorochin 2002 и др.).

Следуя многочисленным калиброванным датам (Mantu 1998; 1998а; Бурдо, Вщейко 1998; Черных и др. 2000; Вет 2001; Telegin et al. 2003), время раннего периода культуры Прекукутень- Триполье А ориентировочно определяется в интервале 5200/5000-4600/4500 до н.э., а периода Кукутень А - Триполье В1, соответственно, приблизительно до 4100/4000 до н.э. Важно обратить внимание, что период Прекукутень III -Триполье А в своем развитии, одновременен, главным образом, памятникам типа Болград-Алдень- Гумельница А1. А памятники периода Кукутень А-ТрипольеВ1 синхронны, преимущественно, памятникам периодов культуры Гумель- ница А2 - В (Табл. 20). Оба интересующих нас периода этой культуры хорошо документированы определениями фаунистических останков, хота по отдельным памятникам информация неполная. Для периода Прекукутень - Триполье А фауна известна по 21 коллекции, а для периода Кукутень А - Триполье В1 - по 12 коллекциям (Приложение 1, блок № 7 и 8; Табл. 21).

Таковы, в кратком изложении, относительная и абсолютная хронология (Табл. 20), а также банк данных по фаунистическим определениям основных культур нео-энеолита западной - раннеземледельческой культурной зоны. ’ ■

… Восточная зона. В отличие от первой - западной, восточная зона - это мир, скажем осто-

рожно, если не изначально скотоводческих, то, по крайней мере, в исторической перспективе - преимущественно скотоводческих обществ. Как бы то ни было, приходится констатировать, что и в неолите и энеолите, в отличие от древнеземледельческих, поселения культур степной и лесостепной зоны Восточной Европы отличаются меньшей стабильностью, несравненно меньшими размерами, и в целом относительно более скудными материалами и к тому же, отчасти в силу природных - почвенных и иных объективных обстоятельств, менее четко выраженной стратиграфией залегания культурных остатков. Все это в совокупности предопределило то, что, безотносительно от длительности и интенсивности полевых исследований, проблемы, касающиеся основных параметров культурных образований этой зоны - таких, как четкие границы их распространения, границы их локальных формирований, вопросы их относительной и абсолютной хронологии, а соответственно, и вопросы их периодизации и соотношения между собой — остаются еще крайне слабо разработанными. Этим объясняется отсутствие для этой зоны общепринятой номенклатуры или сколько-нибудь отработанных общепринятых схем культурно-хронологического развития зоны в целом. Эти обстоятельства еще более обострились в последние 10-15 лет в связи с пересмотром ранее, казалось, устоявшихся представлений в этих вопросах, о чем говорилось в историографическом очерке. Ныне, без преувеличения, что ни автор, то своя номенклатура, своя схема, будь то нео-энеолит Украины или Волго-Каспия. Отмеченные обстоятельства существенно усложняют и нашу собственную задачу, поэтому при характеристике культур этой зоны мы вынуждены, опираясь на имеющиеся разработки, придерживаться принципа «золотой» середины, ибо, как известно, истина всегда где-то посередине.

И касательно состояния базы данных по фаунистическим остаткам. Вся рассматриваемая зона с точки зрения методики и принципов определения фаунистических остатков была и остается в «компетенции» традиций, сложившихся в 1930-50-х годах советского времени, о чем отчасти было сказано ранее. Все определения костных остатков лошади, за единичными исключениями, обычно сведены до уровня определения лишь семейства Eqlшs $р. и не более. Причем если для неолита, его ранних периодов, отдельные авторы относят, по крайней мере, часть костей к дикой форме, то для последующих периодов неолита или раннего и среднего энеолита практически все авторы видят в этих эквидах лишь домашнюю форму, зачастую не сопровождая свои интерпретации никакими объяснениями ^аргументами. Очевидно, именно поэтому, если в первых предварительных определениях фауны, скажем, поволжских памятников однозначно говорилось

лишь о домашней лошади, то в последние годы в литературе все чаще появляются высказывания о присутствии в-этих коллекциях и костей тарпана, кулана или осла (Варфоломеевка и др.). Но это пока что лишь высказывания.

Второе обстоятельство преимущественно объективного свойства. Определения фауны целого ряда многослойных памятников, раскопанных в 30-50-х годах на Украине или в 70-80-х годах в Поволжье, осуществлялось без учета их культурно-хронологической стратиграфии, что в одних случаях существенно понижает их объективную информативность, а в других - исключает возможность их использования. Так, в частности, в недавней работе О.П. Журавлев и Н.С. Котова (2002, 52) просто отказались от учета данных о фауне ряда давно обработанных смешанных коллекций, характеризующих сурскую культуру. И они по-своему правы, хотя выборка по этой культуре весьма скудна. Встречаются случаи, когда, несмотря на чрезвычайную важность памятника, количественные показатели по фаунистическим определениям просто не расшифровываются хотя бы ориентировочно (Ракушечный Яр и др.). И со всем этим приходится считаться, потому что при скудости банка данных по фауне ряда культур имеющуюся информацию все же можно использовать если не на уровне культур, то на уровне сравнения культурных блоков, горизонтов или культурных зон.

Следуя имеющимся разработкам, восточную культурную зону можно рассматривать как включающую две относительно самостоятельные культурные области: днепро-донецкую и поволжскую, каждая со своими подобластями и культурами (Табл. 20). Относительно особое место в этой культурной зоне занимают буго-днестров- ская и отчасти сурСкая культуры, представляющие наиболее ранние образования, характеризующиеся производящими формами хозяйства, включительно и навыками по разведению домашних животных.

Буго-днестровская культура. Представляет крайне западное и одно из наиболее ранних культурных образований восточной зоны, непосредственно соприкасавшееся к развивавшееся параллельно с культурой Криш, а затем и с культурой линейно-ленточной керамики (Карта 5,6). Ее территория простиралась от правого берега Среднего Днестра до левобережья среднего течения Южного Буга (Даниленко 1969; Маркевич 1973; 1974а; Котова 2002). Развитие культуры включает несколько периодов (Табл. 20). По калиброванным датам (Телегин и др., 2001; Telegin et al. 2003) общий диапазон культуры оценивается, главным образом, в интервале 6400/6200 - 5600/5400 до н.э. Однако, если учитывать ареальные соотношения и единичные калиброванные даты (Пугач 2), эта культура определенно доживает до конца VI - начала V тыс. до н.э., сменив-

229

шись культурой Прекукутень П-Ш - Триполье А (Табл. 20). Фаунистические остатки этой культуры известны по 13 коллекциям, документирующим разные ее периоды и разные локальные варианты (Приложение 1, блок № 10; Табл. 21).

Сурская культура. Составляет одно из ранних звеньев неолита степной, порожистой части Днепра и западного Приазовья. Включает несколько периодов развития (Карта 5, 7) (Даниленко 1969; Котова 2002). По имеющимся откорректированным радиокарбонным определениям (Телегин и др. 2001; Котова, Ковалюх 2002; Telegin et al. 2003), время бытования культуры’ определяется преимущественно в интервале 6100-5400/5200 до н.э. (Табл. 20). Однако, следуя типологическим сопоставлениям, Н.С. Котова считает возможным определить общий ее диапазон развития приблизительно с середины VII до 200-х годов VI тыс. до н.э. Фауна памятников этой культуры известна по девяти коллекциям, изученным в разные годы, и в ряде случаев - без учета стратиграфических данных. Поэтому Н.С. Котова (2002,52) считается с данными лишь по четырем памятникам. Мы будем учитывать все коллекции, так как в сумме с четырьмя основными выборками они не только не повышают, а наоборот, несколько понижают среднестатистические показатели по эквидам (Приложение 1, блок № 11; Табл. 21), что в данном случае принципиально важно при сопоставлении с другими одновременными неолитическими культурами.

Днепро-донецкая культурная общность. Наиболее полно изучена и охарактеризована в работах Д.Я. Телегина (1968), который, с некоторыми уточнениями, вплоть до настоящего времени рассматривает ее как относительно унитарное образование, включающее разные культуры, развивавшиеся от неолита до среднего энеолита в лесостепном и степном Днепро-Донецком междуречье (Телегин, Титова 1998).

В отличие от Д.Я. Телегина, Н.С. Котова, отчасти вслед за В.Н. Даниленко и с учетом новых разработок применительно к территории Подонья, трактует памятники обозначенной общности как образующие две самостоятельные культурные области - собственно днепро-донецкую, объединяющую культуры лесостепной зоны, и мариупольскую, включающую культуры степной зоны.

Поскольку взаимосвязь культур этих областей признается всеми исследователями, в целях соблюдения иерархичности номенклатуры думаю, что более правильным было бы трактовать эти образования на уровне культурных подобластей, сохраняя «общеродовое» понятие, введенное Д.Я. Телегиным. Менее удачным представляется использование понятия «мариупольская область», которое, с одной стороны, ассоциируется с широко распространенным понятием «мариупольский тип памятников», а с другой стороны, поскольку понятие «мариупольская область»

было введено в научный оборот И.Б. Васильевым (1981) для обозначения строго определенного культурно-хронологического горизонта, соответствующего лишь раннему периоду энеолита.

Как бы то ни было, согласно Н.С. Котовой (2002, 30) днепро-донецкая область включает те же основные культуры, что и одноименная общность в номенклатуре Д.Я. Телегина и И.Н. Титовой, за исключением надпорожской (Телегин, Титова 1998, 5 и след.). Это волынская, киево-черкасская, лисогубовская и донецкая культуры (Карты 5-6, 11-13). Каждая из этих культур включает по два-три периода развития. Следуя калиброванным датам, время их бытования падает на интервал 5300/5200-4200 до н.э. (Телегин, Титова 1998,15 и след.; Котова, Ковалюх 2002; Telegin et al. 2003). С учетом типолого-стратиграфических сопоставлений, Н.С. Котова считает возмож- ■ ным отнести начало этих культур к уровню 58505500 до н.э. (Котова 2002, 30 й след.) (Табл. 20).

Несмотря на множество культур, фаунистических определений для памятников этой области немного, поэтому мы будем их рассматривать единым «блоком» (Приложение 1, блок № 13; Табл. 21). Выборка объединяет две коллекции по киево-черкасской культуре, одну - для поселения Лисогубовка и три - для памятников Северского Донца. Кроме того, в эту же выборку мы включили и три небольшие коллекции, известные для памятников типа Погореловка-Вырчище, относящиеся к культуре ямочно-гребенчатой ке

рамики, но непосредственно соседствующие с лисогубовской (Журавлев, Котова 2002).

Мариупольская область рассматривается Н.С. Котовой (2002) как включающая две относительно самостоятельные культуры: азоводнепровскую (надпорожская в терминологии Д.Я. Телегина и Е.Н. Титовой - 1998,5-9) и нижнедонскую.

Азово-днепровская культура характерна для степного Поднепровья, Крыма и Западного Приазовья (Карты 5-6, 8). Территориально отчасти совпадает с ареалом сурской культуры, несколько уступая ей в хронологическом развитии (Табл. 20). По калиброванным датам (Телегин и др. 2001, 132; Котова, Ковалюх 2002), с учетом типолого-стратиграфических сопоставлений время ее развития определяется в целом приблизительно в интервале 5050 - 4700/4400 до н.э.

Нижнедонская культура характерна для степного северо-восточного Приазовья от низовьев Дона до р. Кальмиус (Карты 5-6, 10)5. В Нижнем Подонье эта культура следует во времени ракушечноярской (Карта 5, 9) ранненеолитической культуре, известной по единичным па- мятцикам (Белановская 1995), которая, судя по калиброванным датам нижних слоев эпонимного поселения датируется VII - перв. пол. VI тыс. до н.э. (Телегин и др. 2001,127; Telegin et al. 2003). -■Из интересующих нас материалов обращает на себя внимание найденная в 10 слое (Рис. 70, 6) этого поселения обработанная орнаментирован-

ная пястная кость эквида (Белановская 1995,128. Рис. 28, 15). -

Датировка собственно нижнедонской культуры на базе тех же дат (Телегин и др. 2001, 127; Котова, КовалюХ 2002; Telegin et al. 2003) может быть определена в целом в интервале приблизительно 6000/5800 - 4500/440.0 до н.э. (Табл. 20).

Как и в предшествующем случае, фаунистических определений для ламятников культур мариупольской области немного. Пять коллекций известны для азово-днепровской культуры и одна для нижнедонской культуры (Журавлев, Котова 2002). В эту же выборку мы включаем и данные по разнокультурным слоям поселения Ракушечный Яр (Белановская 1995, 151), взятых на уровне минимально допустимого числа особей, т.е. по сумме положительных значений (Приложение 1, блок № 12; Табл. 21).

Среднестоговская культура. Известна для юга лесостепного и степного междуречья (Карта 6,23) Днепра и Дона (Телепн 1973; Телегин и др. 2001). Хронологически непосредственно следует во времени ранее рассмотренным культурам днепро-донецкой общности. Включает два периода развития, из которых нас будет интересовать, главным образом, первый. По калиброванным датам (Телегин и др., 2001, 128, 132; Telegin et al. 2003) время этого периода определяется приблизительно в интервале 4400/4300 - 3 900/3 800 до н.э. Несмотря на множество памятников, фаунистические остатки этой культуры (Телепн 1973, 132) известны всего лишь по четырем коллекциям (Приложение 1, блок № 17; Табл. 21).

Поволжская культурная общность. Подобно рассматриваемой ранее, объединяет две относительно самостоятельные культурные области - средневолжскую и нижневолжскую.

Средневолжская культурная область охватывает культуры нео-энеолита главным образом лесостепной зоны Среднего Поволжья.

Елшанская культура. Наиболее ранняя неолитическая культура лесостепной зоны (Васильев, Выборнов .1988, 19; Мамонтов 2000). Характерна для Волго-Уральского междуречья, преимущественно бассейнов рек Самара и Сок (Карта 5, 14). По калиброванным датам время ее бытования приходится (Мамонов 2002,156; Телегин и др. 2001,127) на УШ-УПтыс. до н.э., что вызвало общую дискуссию в ее интерпретации. К сожалению, фаунистические определения для этой культуры мне не известны.

Средневолжская культура (Васильев, Выборнов 1998,29; Выборнов 2000), или волго-уральская, поИ.Л. Моргуновой (1995,34). Хронологически следует елшанской, но занимает более обширную территорию право- и левобережья средней Волги: бассейны рек Самара, Сок, Большой Черемшан, часть верховьев Суры (Карга 5, 15). По редким калиброванным датам, извест

ным со стратиграфически не расчлененных многослойных памятников, и на основании типологических сопоставлений время бытования этой - культуры определяется в интервале между елшанской и самарской культурами, т.е. приблизительно в пределах 6000/5 800 - 5300/5100 до н.э.

(Табл. 20).

Самарская культура. Представляет ранний энеолит той же лесостепной (Карта 6, 24) зоны Среднего Поволжья (Васильев 1981, 6; Васильев, Синюк 1985,9; Моргунова 1995,60; Васильев, Овчинникова 2000,218). По редким калиброванным датам и на основании типологических сопоставлений (Васильев, Овчинникова 2000,220, Телегин и др. 2001, 129; Моргунова 1995, 59) время бытования этой культуры определяется приблизительно в интервале 5300/5000 - 4600/4400 до н.э., но опорных дат еще крайне мало (Табл. 20).

Хвалынская культура. Характерна (Карта 6, 25) преимущественно для южных районов лесостепи и в разных проявлениях-далее на юг для степных и полупустынных районов правого и, главным образом, левого берега нижней Волги до Северного (Васильев 1981,22; Васильев, Синюк 1985, 40; Васильев, Овчинникова 2000,225; Васильев 2002), а отчасти и Северо-Восточного Прикаспия (Астафьев, Баландина 1998).

В Среднем Поволжье хвалынская культура несколько уступает во времени самарской, отчасти развиваясь параллельно с поздними этапами последней (Табл. 20). По серии калиброванных дат, известных для I и П-го Хвалынских могильников (Черных и др. 2000, 59-60; Телегин и др. 2001,129), их время определяется приблизительно в интервале 5000 - 4600 до н.э. Однако, если учесть типологические синхронизмы, ее развитие определенно продолжалось приблизительно до 4000 до н.э., т.е. почти до финальных этапов культуры Кукутень А - Триполье В1 (Васильев 2002; Трифонов 2001, Табл. 1).

В лесостепной и отчасти степной зоне Урало- Волго-Донского региона самарская и, в частности, хвалынская культуры сменяются целой свитой разнотипных позднеэнеолитических памятников, вопросы которых нуждаются еще в серьезных доработках (Васильев, Синюк 1985, 61 и след.; Васильев, Овчинникова 2000,229). Но то, что для Нижнего Поволжья одними из продолжателей хвалынских традиций были носители курганных погребений типа Бережневка- Архара, для меня, как и для других исследователей (Васильев 1981, 43; Дремов, Юдин 1992; Васильев 2002 и др.), не оставляет сомнений.

К сожалению, несмотря на принципиальную важность, при множестве культур и исследованных памятников фаунистические остатки для средневолжской культурной общности нео-энеолита известны крайне слабо (Приложение 1,блок № 14; Табл. 21). Здесь я могу сослаться лишь на предварительные определения, выполненные

А.Г. Петренко для неолитических и энеолитичес- ких слоев Ивановской стоянки и совокупно определенных остатков Виловатовской стоянки (Петренко А.Г. 1984). Крайне фрагментарной является информация о фаунистических остатках Варфоломеевской (условно отнесенной в эту группу) стоянки (Юдин 1988, 164), а также по стоянкам Чекалино IV (Воронин 1998,57) и Лебяжин- ка Ш (Овчинникова 1995,188).

Вместе с тем, поскольку нас интересуют эк- виды, нельзя не обратить внимание на множество характерных для этой культурной области иных свидетельств лошади. Не считая ранее рассмотренных каменных наверший - скипетров, здесь можно назвать жертвенники с черепами и другими костями лошади, а также две костяные фигурки (Рис. 71, 7-8), известные для могильника Сьезжее (Васильев, Матвеева 1979, 147, 152, рис.3,3,6); костяная фигурка лошади (Рис. 71,4), с могильника Липовый Овраг (Васильев 1985); более 100 подвесок из зубов лошади с насечками, восемь пястных костей с орнаментом и обработанной поверхностью (Рис. 70, 1-4), три костяные фигурки лошади (Рис. 71, 1-3) преимущественно из слоя 2А на Варфоломеевской стоянке (Килейников, Юдин 1993), а также зуб лошади в

погребении 1 на той же стоянке (Юдин 1991,7); одна (Рис. 71, 5-6), возможно, две костяные фигурки и две заготовки к ним, а также путовая орнаментированная кость (Рис. 70,5) на Виловатовской стоянке (Васильев и др. 1980, 184-185).

Все эти материалы связываются преимущественно с самарской, или, шире, - культурами раннего энеолита. Однако подобные же находки известны и для памятников хвалынской культуры. Это жертвенники с костями лошади (10, из них 9 - путовые) из могильника Хвалынск I (Агапов и др. 1990,8, 65), из могильника Хвалынск 2 (информация И.Б, Васильева), а также три путовые кости в погребении 2 могильника Хлопково (Малов 1982, 85).

Нижневолжская культурная область. Подобно ранее рассмотренной, включает несколько относительно самостоятельных культур. Для неолита это Каиршак-Тентексоровская (Карта 5, 17) и Джангар-Варфоломеевская (Карта 5, 16) культуры, параллельно развивавшиеся: первая -на левобережье Волги, в южной части Волго-Уральского междуречья, а вторая — как на левобережье, так и на правом берегу Волги (Васильев, Выборнов 1988, 8 и след.; Иванов, Васильев, 1995, 107 и след.; Vasiliev, Vybornov 1998).

В раннем энеолите эти культуры сменяются прикаспийской (Карга 6,26), а несколько севернее, в степной зоне, недавно выделенной А.И. Юдиным (Карта 6, 25) орловской культурой. Последние, в свою очередь, сменяются памятниками хвалын- ской культуры, а эта - бережневско-архарински- ми и репинскими памятниками (Васильев, СинЮк 198э, Васильев, ъыиорнов 1988; Иванов, Васильев 1995, 123 и след.; Юдин 1998; Астафьев, Баландина 1998 и др.).

К сожалению, как и в предшествующем случае, фаунистические остатки для культур нижневолжской области известны по весьма ограниченной выборке (Приложение 1, блок № 16; Табл. 21). Не считая Варфоломеевской, ранее упомянутой стоянки, определения имеются лишь по двум неолитическим (Тентек Сор I, Же Калган) и трем разновременным энеолитическим стоянкам (Кузьмина И.Е. 1988).

Южное Приуралье. Для этого региона характерны две основные культуры: агидельская (Карта 5-6, 18) и суртандинская (Карты 5-6, 19). Первая развивалась к западу, вторая - к востоку от Уральских гор. Обе культуры известны преимущественно по кратковременным и/или многослойным стоянкам, представляющим собой (Табл. 20) и неолит, и ранний и поздний энеолит (Матюшин 1982). Фаунистические остатки (Приложение 1, блок № 15; Табл. 21) обеих культур - их разных периодов — известны по пяти весьма малочисленным коллекциям (Петренко А.Г. 1982; 1984; Матюшин 1982, 96,195,278).

Северокавказская культурная зона. Отличается от ранее рассмотренных меньшей.протяженностью, а вместе с тем, и более слабой изученностью поселений и культур нео-энеолита.

Несмотря на принципиальное значение, неолит этой зоны пока что известен, главным образом, по слою с Чохского поселения (Карта 5, 20) в горном Дагестане (Амирханов 1987,94). Однако данные о фауне этого слоя противоречивы или же носят сугубо предварительный характер (Там же, 150 и след.).

Ярким, но единственным (Карта 6, № 171) полно исследованным, остается Нальчикский могильник, относящийся к раннему энеолиту (Табл. 20), в погребениях которого найдены костные остатки животных и разного рода поделки из них, но нет костей лошади (Кругов, Пиотровский, Подгаецкий 1941,108,115).

Несколько лучше обстоит дело с домайкоп- ской энеолитической культурой, или, по новой терминологии С.Н. Кореневского, памятниками типа Мешоко-Замок-Свободное (Кореневский 1998, 111), датирующимися по калиброванным датам приблизительно в интервале 4500/4400 - 4200/4000 до н.э. (Кореневский 2001; Трифонов 2001) и для которых фаунистические остатки (Приложение 1, блок № 9; Табл. 21) известны по шести коллекциям (Кореневский 1998,117-118).

Заканчивая настоящий раздел, нельзя не обратить внимания еще на одну, чрезвычайно важную для нас культурную группу. О ней уже говорилось и еще будет сказано. Она отличается тем, что не обладает компактной территорией, не содержит фаунистических остатков, но характеризуется наличием конеголовых каменных наверший и, естественно, обладает определенной хронологией. Речь, разумеется, идет о памятниках новоданиловской группы, курганные, грунтовые или грунтово-холмовые комплексы которой разбросаны по всему вышерассмотренному культурному пространству от Заволжья и Северного Кавказа до Балкан и Среднего Подунавья.

К сожалению, радиокарбонных дат для комплексов этой группы крайне мало. Имеется одна дата для одного из погребений могильника Джур- джулешты. Однако ее калиброванные значения несколько противоречивы. Первой обнародовавшая эту дату Т.Г. Мовша, указывает 4398±69 В.С. cal. (Мовша 2000,49). Д.Я. Телегин в тексте коллективной работы для того же определения дает дату4390±101 В.С. cal. (Телегин и др. 2001,61), а в табличном материале дата, приводимая в работе Т.Г. Мовши, фигурирует со значением «ВР», а калиброванная -3090± 100 (Телегин и др. 2001, 128). Единственной опорной датой здесь остается определение, имеющееся для могильника Деча Мурешулуй в Трансильвании (KIA-368) - 5380±40 ВР или 43 30-4215 ВС (Вет 2001Д11 № 31 ).

Следуя этой дате, учитывая косвенные данные и, главным образом, типологические сопоставления (Кореневский 2001,95-96; Телегин и др. 2001,61; Шишлина 2002,70; Васильев 2002, 66 и др.), время бытования памятников этой культурной группы приходится в целом на средний период энеолита и укладывается приблизительно в интервал 4500/4400 — 4000 до н.э. Обращаю внимание, что речь идет об ориентировочно допустимом интервале.

На таблице хронологического соотношения культур нео-энеолита время бытования памятников новоданиловского типа обозначено заштрихованной полосой, пронизывающей все рассматриваемое культурное пространство от Поволжья и Кавказа на востоке до Трансильвании и Среднего Подунавья на западе (Табл. 20).

Таковы, в общих чертах, абсолютная и относительная хронология основных культур неолита - раннего и среднего энеолита интересующего нас культурного пространства, данные о фаунистических коллекциях, известных нам с памятников этих культур, а также данные об иных свидетельствах лошади, не считая конеголовых каменных наверший.

Для лучшей ориентации читателя сводные данные по хронологии культур даны в Таблице 20. С этой же целью, для ориентации и восточных, и западных специалистов, нами составлены карты ареалов основных культур неолита (Карта 5) и

энеолита (Карта 6) с обозначением ареалов учтенных культур и расшифровкой всех памятников, д ля которых имеются фаунистические определения или иные проявления эквидов.

Итак, подведем некоторые итоги. В соответствии со сформулированной задачей, нами собрана информация об обеих ранее оговоренных категориях материалов, непосредственно «работающих» на проблему лошади.

Одна из них представлена фаунистическими остатками поселений. В общей сложности нам удалось собрать информацию о фауне около 200 поселений-стоянок, представляющих чуть менее 30 основных культур, известных для неоэнеолита от Потисья до Кавказа и Заволжья6. Все эти данные представлены в Приложении 1, где материалы сгруппированы по культурам, а в случае, когда культуры представлены в единичными памятниками, - в культурные блоки, объединяющие в основном «родственные» культуры, которые при необходимости легко расчленимы на культуры или хронологические горизонты. Обращает на себя внимание, что в выборку включены многие памятники, фауна которых не дала остатков лошади. Но они крайне важны при сравнительном анализе и определении среднестатистических по- культурных региональных или зональных показателей. Поэтому их учет обязателен.

Общий фонд материалов объединяет чуть более 195 тысяч костей, включительно более 13 тысяч особей, на которые приходится около восьми тысяч с половиной костей лошади, или около шестисот особей. Данные по каждой из культур или культурных блоков просуммированы в конце каждого из разделов в Приложении 1. Обращает внимание, что информация по ряду памятников крайне фрагментарная и неполная. Но она пригодится нам на разных этапах исследования. Основной же анализ будет строиться главным образом на коллекциях, по которым имеется полная информация и (или) по костям, и (или) по числу особей.

Сводные данные по основным, интересующим нас в данном случае, показателям вынесены в Таблицу 21. Как следует из таблицы, основной фонд включает 190 коллекций, объединяющих 198 920 костей или 13 749 особей, из которых на лошадь приходятся 8451 костей или 592 особи 7. Для удобства работы и наглядности данные в этой таблице организованы по ранее оговоренным культурным зонам, а номера культурных блоков будут сохранены на всем протяжении последующего анализа. Данные по каждой культуре или культурному блоку в этой таблице дублируют данные, имеющиеся в конце каждого из соответствующих разделов Приложения 1, но в отдельных случаях имеются различия, вызванные исключением из суммы отдельных показателей по спорным или сомнительным коллекци

ям (Каменная могила 1, Ракушечный Яр, др.). Обращаю внимание, что из-за неполноты информации сводные покультурные данные по костям или особям в Приложении 1 порой включают в себя разное число памятников ’, а иногда и памятники без точных цифровых показателей ’.

Данные по каждому памятнику из Приложения 1 и обобщенные данные по каждой из культур или культурным блокам из Таблицы 21 и послужат нам главной источниковедческой базой нашего дальнейшего анализа на предмет, напомню, выявления конкретного культурного контекста, места и времени наибольшей значимости лошади, т.е. времени и места ее возможной доместикации, ее приобщения к социально значимому.

Вторая категория источников, также впрямую «работающая» на решение поставленных задач, несравнима с первой в количественном отношении. Но она принципиальна тем, что объединяет материальные свидетельства об имплицирован- ности лошади как таковой или ее образа в сакральном, ритуальном или, иными словами, - опять-таки в чрезвычайно социально значимом.

В эту категорию попадают любые проявления лошади или ее образа, преднамеренно включенные древними в ритуал погребальной обрядности: жертвенники с костями лошади, кости лошади или ее изображения, содержащиеся непосредственно в погребениях; разного рода подвески-амулеты из зубов или костей лошади или ее изображения; путовые простые, антропоморфно- моделированные и/или орнаментированные кости или те же конеголовые навершия-скипетры, ранее проанализированные, или иных типов.

Многие из этих материалов уже упоминались в тексте, некоторые из них отмечены в Приложении 1. Однако полный перечень всех разновидностей этой категории источников будет рассмотрен в специально посвященном им разделе.

Подобно фаунистическим остаткам, данные о второй категории будут проанализированы в дальнейшем на правах самостоятельных автономных источников. Но если следовать логике восприятия лошади как единого феномена, единого «типа», о чем было сказано ранее, то в своих конечных результатах тенденции и выводы по обеим категориям должны полностью совпасть.

И последнее. Как и в случае с анализом наверший-скипетров, на всем пути анализа обеих категорий этих источников, до определенной поры, желательно полностью забыть все, что мы знаем о культурах нео-энеолита рассматриваемой территории. Мы располагаем данными о хронологии культур и их памятников, пространственными и количественными показателями по фауне, включая и лошадь. Все остальное до поры до времени нас здесь не должно интересовать.

Ш.1.4. Предварительные замечания: из опыта статистического анализа фауны

В своих обстоятельных книгах, подготовленных и опубликованных в самый разгар «дереив- ского» кризиса, Н. Бенеке, демонстрируя предельную осторожность в возникшей ситуации (для сравнения см.: Benecke 1994а, 65-75 и 1994b, 292-294), определяя время начальных этапов доместикации восточноевропейской лошади, по сути, высказывается в пользу первой половины IV тысячелетия до н.э. Как уточняет и сам автор, речь идет о времени позднего Триполья (Benecke 1994а, 72).

С методической точки зрения, за неимением веских аргументов (морфологические показатели), свои выводы Н. Бенеке выстроил на статистических данных - наблюдаемому на протяже

нии от мезолита и раннего неолита до финальных этапов нео-энеолита постепенному количественному наращиванию остатков лошади при одновременном заметном уменьшении общего объема диких форм животных. Главным критерием для определения момента возможной доместикации лошади при принятой методике, что и естественно, является количественно-качественный скачок в процентном проявлении остатков лошади, который, согласно автору, приходится на период перехода к позднему Триполью. Для наглядности отмеченное обстоятельство иллюстрируется соответствующей гистограммой (Benecke 1994а, 73, Abb.38), которую мы здесь приводим на Рис. 72. Действительно, если следовать данным

Н. Бенеке (Benecke 1994а, 347-348. Tab. 22), отмеченным принципам и составленному графику (Рис. 72, А; Табл. 22), на первый взгляд, создается впечатление, что автор прав. Прав, поскольку в составленной комбинации культурных групп получается, что в Буго-Днепровском регионе наибольший качественный скачок в процентном выражении остатков лошади приходится именно на период перехода к позднему Триполью.

Между тем, хотя в своих, ранее упомянутых, работах В.И. Бибикова фактически выработала ключ к анализу и осмыслению проблемы доместикации восточноевропейской лошади на базе статистических методов, она была не до конца последовательна в ряде деталей. Справедливо разделив восточноевропейский ареал на две зоны - западную и восточную, различающиеся по процентному соотношению остатков лошади (в первой - менее 10%, во второй - более 10% от общего числа), она провела это разграничение не по культурному, а сугубо по территориальному принципу (справа от Днепра - слева от Днепра). Поэтому в выделенном этим автором западном ареале оказались включенными в один ряд и собственно раннеземледельческие культуры (неолит Румынии, культура линейно-ленточной керамики, раннее и среднее Триполье и пр.), и специфические восточноевропейские культуры - «позднебуж- ский неолит» (читай - буго-днестровская культура), сурская (Б1б1кова 1969, 61, Табл. 2). Это обстоятельство несколько сказалось на оценке уровня критерия - процент соотношения. Но не будем забывать о времени, отличавшемся восприятием буго-днестровской и сурской культур, уровнем разработанности источниковедческой базы (фаунистических остатков) и полной неизвестностью нео-энеолита восточных - поволжских регионов, что, однако, не помешало В.И. Бибиковой четко выявить различающиеся тенденции в проявлении лошади по каждой из зон и правильно, как увидим далее, прогнозировать возможный наиболее ранний эпицентр доместикации лошади.

Так вот, Н. Бенеке, вслед за В.И. Бибиковой, полностью воспринял предложенное ею территориальное членение восточноевропейского ареала на две зоны - западную и восточную, но опять- таки не по культурному, а чисто по географическому принципу (в первом случае - от Буга до Днепра, во втором - of Днепра до Дона). Соответственно, подобно В.И. Бибиковой, Н. Бенеке, иллюстрируя постепенное возрастание количества остатков лошади применительно к Буго- Днепровскому региону, включает в один ряд и древнеземледельческие культуры, и специфичные восточноевропейские культуры (та же буго-днестровская и сурская), пропуская, однако, при этом данные по остальным учтенным им восточным культурам - днепро-донецкой, среднестоговской, ямной культурам (Benecke 1994а, 347-348. Tab. 22).

В результате выстроенный «эволюционный» ряд (постепенного наращивания остатков лошади при одновременном уменьшении количества дикой фауны) оказался разорванным. Причем, как это наглядно видно из самой иллюстрации, основной диссонанс, приведший к разрыву основных тенденций, определенно приходится на буго-днест- ровскую и сурскую культуры, неоправданно включенные в контекст раннеземледельческих культур (Рис. 72, А). А остальные коллекции условно выделенного восточного региона (днепро- донецкая, среднестоговская и ямная), фактически противоречащие напрашивающейся из выстроенного графика интерпретации, как бы остались вне контекста решаемой проблемы, хотя они - эти и другие коллекции - сполна комментируются в самом тексте опубликованных работ (Benecke 1994а, 71 -74; 1994b, 288-294).

Чтобы не ограничиться одними критическими замечаниями, возьмем за основу исходные данные Н. Бенеке и, следуя тем же конкретным, предложенным этим же автором, принципам и критериям оценки, постараемся определиться с напрашивающимися интерпретациями при условии строгого разграничения данных палеофауни- стических остатков не по условно-территориальному, а по культурному или культурно-территориальному принципу.

На Таблице 22 приведены исходные данные, которыми оперировал Н. Бенеке (Benecke 1994а, 347-348. ТаЫ. 22). Как следует из этой таблицы, автором были учены данные по 11 культурам (не считая мезолита, который вполне можно пропустить), из которых шесть представляют древнеземледельческие культуры (культура линейноленточной керамики, культуры Боян и Гумельни- ца и три разных периода трипольской культуры), а пять других — специфичные восточноевропейские культуры (буго-днестровская, сурская, днеп- ро-донецкая, среднестоговская и ямная).

По тем же графическим правилам и тем же данным (процентное выражение лошади, взятой самостоятельно, и процентные значения по дикой фауне) нами построены два самостоятельных графика по каждому из культурных блоков отдельно с учетом хронологической последовательности культур - Рис. 72, В и С.

Комментируя выявленные соотношения, можно отметить следующее.

Применительно к раннеземледельческим культурам - Рис. 72, В. Отсутствие прямой зависимости между постепенным наращиванием числа костей лошади и уменьшением общего числа дикой фауны. Дикая фауна на уровне первых (в хронологическом ряду) трех культур постепенно возрастает, затем резко падает, а затем снова резко возрастает на уровне двух последних культур. Объем .костей лошади постепенно возрастает, но этотрост имеет скачкообразный характер. Первый значительный ка-

Табл. 22. Сводные данные Н. Бенеке по фауне культур «западной» и «восточной» культурным зонам (Benecke 1994а, 347-348, Tabl. 22), документирующих время возможной доместикации лошади ( см. Рис. 72)

Tabelle 22: Der Anteil vom Pferd (Haus- und/oder Wildpferd) sowie der Anteil der Wilcjtiere am Faunenmaterial der Säugetiere (ohne Mikromammalier) in verschiedenen Perioden bzw. Kulturen im Gebiet nördlich des Schwarzen Meeres (Grundlage: Fundzahl). Westliche Zone: vom Bug bis zum Dnepr, östliche Zone: vom Dnepr bis zum Don. In Klammern ist die Zahl der berücksichtigten Fundkomplexe angegeben.

чественный скачок наблюдается на уровне культуры Гумельница, затем их обьем сокращается и вновь резко прыгает вверх на уровне позднего Трилолья (Рис. 72, В).

Блок восточноевропейских культур - Рис. 72, С. Большинство культур этой зоны демонстрирует постепенное наращивание объема костей лошади при одновременном относительно пропорциональном уменьшении общей доли костей дикой фауны. Но как при этом ведут себя кости лошади? Первый существенный скачок определенно просматривается на уровне днепро-донецкой культуры. Затем следует второй резкий качественный скачок уже на уровне среднестоговской культуры, после чего доля костей лошади резко сокращается на уровне ямной культуры (?).

Итак, как следует из отмеченных тенденций, каждый из выделенных культурных, блоков по статистическому распределению костей лошади и костей диких животных демонстрирует совершено различные ситуации (что отчасти и подтверждает необходимость их раздельного, самостоятельного анализа). Что из этого следует в интерпретационном плане?

Н. Бенеке, определяя время доместикации лошади, основывается на наибольших показателях

лошади, которые для древнеземледельческих культур действительно приходятся на поздний период Триполья, и это очевидно и из его (Рис. 72, А), и из нами построенного графиков (Рис. 72, В). Но подобной интерпретации полностью противоречат данные по восточноевропейским культурам, поскольку отчасти одновременная позднему Трипо- лью ямная культура демонстрирует при. этом резкое не увеличение, а сокращение доли костей лошади. Но не это главное.

Суть вопроса в данном случае упирается в ют самый «количественный скачок», который при интерпретации статистических закономерностей, как правило, выступает главным критерием оценки перехода того или иного изучаемого явления из одного качественного состояния в другое.

Так вот. Если ориентироваться на эти критерии, опираясь на данных Н. Бенеке, графически представленные в составленных нами графиках - Рис. 72, В, С, то по каждому из культурных блоков отчетливо просматриваются по два качественных скачка в процентных выражениях лошади. Среди раннеземледельческих культур один из таких скачков приходится на культуру Гумельница, а второй - на поздний период Триполья (Рис. 72, В), А в блоке восточноевропейских

238

культур один из резких качественных скачков демонстрирует днепро-донецкая культура, второй - связан со среднестоговской культурой (Рис. 72, С). Если быть логически последовательным, то, учитывая первые наиболее ранние качественные сдвиги в количественном проявлении остатков лошади, время возможной доместикации лошади должно быть отнесено к культурному горизонту Гумельница - Днепро-Донецк.

Однако не будем спешить с окончательными выводами… Мы ведь опирались на базу данных, заимствованную у самого Н. Бенеке. А эти данные далеко не полные и к тому же - не расшифрованы в своих исходных составляющих.

Главное, что я хотел продемонстрировать вышеизложенным: во-первых - аргументация, предложенная Н. Бенеке в обосновании доместикации восточноевропейской лошади временем позднего Триполья, не безупречна и к тому же - излишня 10. И второе - при отсутствии веских морфологических признаков решение этой проблемы на базе статистических данных не может быть сведено к простому выстраиванию «эволюционных» рядов постеленного накапливания остатков этого животного. С методической точки зрения, ситуация гораздо более сложная и требует учета множества количественно-качественных показателей и многих иных, не менее значимых обстоятельств.

А сейчас напомню еще раз наши собственные исходные данные по фаунистическим остаткам: 190 коллекций по всем основным культурам неолита, раннего и среднего энеолита от Тисы и Среднего Дуная до Кавказа и Урала. В общей сложности (не считая данных по отдельным памятникам с фрагментарной информацией) это около 200 тысяч костей, представляющих более 13 с половиной тысяч особей, из которых на лошадь приходится около восьми с половиной тысяч костей, или около 600 особей (Табл. 21; Приложение 1).

Можно по-разному анализировать этот огромный фонд источников. Можно анализировать от частного к общему, т.е. следуя от каждого и всех памятников в отдельности к представляющим их культурам, культурным блокам или культурным зонам. Можно анализировать в обратной последовательности - от сопоставления культурных зон к блокам и вплоть до отдельных памятников.

Можно анализировать по горизонтали, сопоставляя синхронные между собой культуры и их разнотерриториальные проявления. Можно анализировать по вертикали, выявляя динамику проявления лошади по разным синхронно-асинхронным культурам и горизонтам внутри того или иного региона или зоны.

В этом анализе можно оперировать и опираться на имеющиеся абсолютные значения (абсолютное число костей, особей) и/или на их относи

тельные показатели, взятые в различных отношениях (скажем, процентное выражение остатков лошади от общего числа костей памятника, культуры или региона-зоны; или от общего числа костей домашних или диких животных, или, скажем, среднеарифметический коэффициент выражения лошади по каждому памятнику в пределахтой или иной культуры или культурного региона и т.д., и т.п.), отчасти уже имеющиеся в нашем Приложении 1 (столбцы 9-10).

Анализировать можно многое и по-разному. Главное, однако, то, что, если в этой огромной собранной нами выборке есть определенная закономерность, а она непременно должна присутствовать, то мы эту закономерность обязательно выявим. Но что принципиально важно с методической точки зрения, так это то, что, независимо от пути следования (от частного к общему или наоборот) и безотносительно от конкретно привлекаемых в каждом случае показателей-признаков (абсолютные или относительные, качественные или количественные), требуется:

во-первых, чтобы таких плоскостей и показателей было бы учтено как можно больше;

во-вторых, чтобы выявленные по каждому и разным плоскостям и показателям, тенденции и/илизакономерности совпали в своих конечных выводах - интерпретациях -

поскольку общая закономерность может быть лишь одна, единственная. Разными бывают только ее проявления. И мы, повторяюсь, найдем эту закономерность, потому что, говоря устами одного из героев романа М. Пьюза («Пусть умирают дураки?»), я верю в одну лишь статистику ”. И еще добавлю - я верю в числа, если ими рационально пользоваться. А рационально пользоваться в данном случае означает не более чем четко сформулировать вопрос и стараться ответить на него адекватно соответствующими ему показателями-признаками, обрабатывая их адекватными методами.

По сути, весь этот анализ на доказательства времени и места доместикации лошади, можно было бы свести к 10-20 страницам текста и 5-10 основным иллюстрациям (графики, карты). Иначе говоря, с точки зрения листажа, но не затраченного времени, анализ и его результаты можно -изложить предельно лаконично. Но, наблюдая творящийся ныне в этой проблеме хаос (и беспомощность археозоологов), а с другой стороны, постоянно помня о своих оппонентах-критиках, как и в предшествующих случаях, я постараюсь, точнее - вынужден, продемонстрировать возможности решения каждого из вопросов этой далеко не простой проблемы, по крайней мере, в двух- трех системах доказательств, по разным признакам в их различной обработке, в различном графическом представлении. ’ - ■■

Обращаю внимание. Говоря о закономерностях, я имею в виду выявление общих тенденций

проявления материалов, логически допускающих или с необходимостью требующих строго определенной интерпретации. Сами по себе эти тенденции непосредственно не содержат ответа, была ли искомая лошадь домашней, верховой или дикой. Но они, выявленные тенденции и закономерности, подведут нас к наиболее вероятному выводу. Окон-

-чательное же принятие этих вероятных выводов потребует от нас дополнительной верификации по тем или иным, но абсолютно самостоятельным, автономным критериям. Между тем, прежде чем перейти к решению интересующих нас задач, следовало бы хота бы вкратце заняться внутренней критикой источников.

III. 1.5. К критике источников:

об информативности, сравнимости коллекций и рабочих признаках

Излагаемый здесь материал по содержанию соответствует отчасти «внешней», отчасти «внутренней» критике источников. Эти понятия, весьма модные среди археологов-методистов 7080-х гг. прошлого века, судя по все реже появляющимся в печати работам, посвященным процедуре археологического исследования, похоже, постепенно исчезают из научного обихода.

Но мое глубокое убеждение состоит в том, что, подобно внешней критике, внутренняя критика источников составляет необходимый и обязательный элемент - этап общей процедуры исследования, без прохождения которого объективная оценка тех или иных культурных, исторических или социально-этнических процессов, восстанавливаемых по археологическим источникам, просто невозможна и недопустима.

Внешняя критика источников (думаю, это общеизвестно) связана с «очисткой» источников. Процедура эта обычно реализуется в процессе сбора информации или банка данных. Ее суть, обобщенно выражаясь, заключается в максимально полном восстановлении или реконверсии (термин Л.С. Клейна- 1975,42-43,использованный, однако, в более широком значении) изначально полученной при полевых исследованиях информации.

Внутренняя критика источников, как правило, осуществляется непосредственно перед анализом источников на предмет решения конкретной сформулированной задачи. Процедура включает в себя и выверку достоверности информации (но на более высоком иерархическом уровне), и определение правомерности сравниваемых материалов и коллекций, и выявление «рабочих» признаков, и общую оценку их возможных, допустимых пределов или условий их интерпретации.

Вся эта процедура архисложная по исполнению и требует титанического труда (очевидно, именно поэтому многие стараются обойтись без нее). Поскольку в данном случае речь идет об археозоологических данных, я, естественно, не могу претендовать на освещение всех возможных аспектов этой процедуры. Но с некоторыми из основных - базовых - обстоятельств, целиком попадающих и в компетенцию археолога, мы обязаны разобраться, ибо, в противном случае, как и многие другие коллеги, мы рискуем сбить

ся с пути и оказаться в тупиковой или, как говорят, остродискуссионной ситуации.

Общеизвестно, что состав фауны, ее архео- логизация прямым образом обусловлены и общими, и специфичными природными условиями обитания носителей той или иной культуры или конкретного поселенческого коллектива в отдельности. Они зависят от уровня развитости общества, его хозяйственно-экономической ориентации, специфических культурных традиций по утилизации животных или реутилизации их остатков и многих других обстоятельств. Мы их не знаем, и трудно учесть все эти обстоятельства, в особенности для нео-энеолита. Ни п исьменных источников, ни природа - уже не та. Но, априори, каждый из нас исходит из того, что, несмотря на множество шлюзов (термин Л.С. Клейна), ведущих к деформации изначальной информации об истинном значении соотношения: человек-животное - кость, эта информация в своих основных тенденциях откладывается в культурных наслоениях и, в конечном счете, проходя ряд очередных, разрушающих ее преобразований, становится достоянием археолога. Начинаются раскопки…

Что происходит дальше, знает каждый из нас. Простая стандартная ситуация, идеальный вариант - однослойный памятник. Часть остеологического материала уходит в отвалы. Хорошо, если в раскопках участвует археозоолог, но это редкие, исключительные случаи. Сам археолог, как правило, не разбирается в костях. Кости откладываются, накапливаются - в лучшем случае в отдельные, но, как правило, в общую кучу. Их много, порой очень много. Надо транспортировать в свое учреждение, найти, договориться со специалистом и снова транспортировать на определение. А костей много, очень много. Начинается отбор… Отбор, производимый человеком, ничего не понимающим в костях (увы, мы, археологи, почти все такие). В лучшем случае выбрасываются малые сколы, в худшем — сохраняются лишь целые или почти целые кости, которые, собственно, и поступают на стол археозоолога. Так, коллеги? Верно я излагаю?

А сейчас вопрос. Какова цена представленной археозоологией информации сточки зрения соотношения той, отчасти уже утраченной, но по логике вполне еще объективной информации,

сохранившейся в археологическом памятнике до момента начала его раскопок и после проведения таковых? Ответ напрашивается сам по себе: утраты или преобразования информации, внесенные самими археологами, думаю, несоизмеримо значительнее, чем вызванные тысячелетиями и/или природой. Между тем, однажды обнародованные результаты археозоологических определений затем и служат тем самым базисом, на котором строятся все выводы о характере стада, видовом соотношении домашних и/или диких животных, разновариантных моделей развития и эволюции животноводства.

А сейчас предлагаю проверку - анализ этой ситуации.

Из приведенной в нашем Приложении 1 выборки мы располагаем полными данными и по костям, и по особям применительно примерно к 160 памятникам - поселениям. Это разные культуры, разные регионы и зоны. Здесь это нас не интересует. Нас интересует только одно - соотношение числа костей к числу особей по всем этим памятникам, всей выборке.

Логика наших рассуждений проста. Всякое природное или социальное явление в силу неизвестных нам внутренних законов развития имеет свои собственные лимиты реализации, включающие в себя и закономерное, и случайное. Следуя этому постулату, можно предположить, что фаунистические остатки, независимо от всех возможных преобразований, вызванных деятельностью человека прошлого или природными обстоятельствами, также должны обладать своим определенным диапазоном соотношения числа костей к числу особей. Следовательно, соотнесенные или скоррелированные между собой, эти показатели должны проявить себя как вполне упорядоченные группировки со строго определенными тенденциями - закономерностями.

Чтобы проверить это предположение, для начала построим линейный график с целью выяв

ления возможного естественного разброса коллекций-памятников по обозначенным выше показателям. Для удобства работы, преобразуем имеющиеся абсолютные значения в относительные. Здесь можно воспользоваться коэффициентом соотношения числа особей на общее число костей по каждому памятнику, и в таком случае его значения распределяться в интервале 0-1. Но, для простоты восприятия читателем, мы воспользуемся процентным выражение этого соотношения. Исходные данные по числу костей и особей каждого памятника приведены в Приложении 1 (столб 3). Процентные значения соотношения числа особей к общему числу костей даны в Приложении 2 (столб. 9, знаменатель), о котором мы скажем несколько позже.

На построенном графике (Рис. 73) по горизонтали даны процентные значения соотношения оговоренных величин, а по вертикали - их количественное распределение. Первое впечатление от количественного распределения коллекции - полный хаос. Но если внимательно вглядеться, в левой части поля, на уровне от 1 до 9%, отчетливо проступает большая компактная группа, на которую приходится около 40% коллекций. Объективность этой группы подтверждается коллекциями фауны и из западной, й из восточной культурных зон (Рис. 73. А, В). Если обратиться к исходным данным, легко обнаружить, что именно на эту группу приходятся самые значительные коллекции фауны, происходящие с полностью раскопанных памятников, или же раскопанных’боль- шими площадями. Причем, что принципиально, эта группа чаще всего объединяет те памятники, которые, по имеющейся информации, исследовались^ непосредственным участием археозооло- гов или же с учетом их постоянных консультаций. Это большинство памятников, раскопанных Т.С. Пассек, С.Н. Бибиковым, В.Г. Збеновичем, Д.Я. Телегиным, С. Маринеску-Былку и многими другими видными полевыми специалистами.

кг*

Рис. 74. Соотношение числа костей (горизонталь) на число особей (вертикаль).

Оси: I - диагональ векторного поля (1 5%); 2-3 - границы зоны наибольшего уплотнения показателей (10-4.28%); 4 - предельно низкая граница соотношения (2%).

Условные обозначения зональности коллекций: 1 - восточная, 2 - западная,3 - кавказская зоны.

Все эти обстоятельства дают полные основания оценивать эту группу как наиболее полно отражающую естественный разброс или объективно заложенное в материалах соотношение между общим числом особей и представляющим их общим числом костей.

Но если наше предположение верно, то все остальные дробные группировки коллекций, наблюдаемые на графике после отметки «9», с точки зрения естественного, нормального разброса, как будто бы не поддаются объяснению, хотя их доля весьма значительна и не может быть случайной. Детальный анализ любых возможных качеств или обстоятельств, объясняющих эти недопустимые отклонения, сначала вывел автора на горизонт неолитических и отчасти ранне- энеолитических культур. Позже, однако, было установлено, что эти отклонения чаще всего приходятся на коллекции, происходящие преимущественно из раскопок 40-50-60-х годов прошлого века и более ранних (сурская, днепро-донецкая, мариупольская культуры) или же на коллекции, известные для территории Румынии (безотносительно от культуры и времени раскопок), которые дают наибольший разброс и которые по сравнению с остальными показателями по западной зоне явно смещены вправо (Рис. 73, Ва). И это целиком подтверждается цифровыми данными. Так, в частности, если на 40 коллекций из западной - земледельческой зоны, составляющих основную закономерность (т. е. на 1-9% интервал), приходится всего 13 румынских памятников, то на 32 коллекции, демонстрирующие нестабильные группировки (в интервале 10-17%), приходятся 21 румынских. И это обстоятельство отчетливо видно из самого составленного графика. А это означает, что наблюдаемый на графике количественный разброс вызван не культурными особенностями этих памятников, а какими-то иными причинами.

Для прояснения ситуации скоррелируем те же исходные данные на векторном поле. Преимущество метода - наглядность в «поведении» каждой коллекции, каждого памятника. Но, главное, векторное поле обладает своим собственным смыслом, существенно упрощающим распознание интересующего нас естественного разброса - функции.

На Рисунке 74 скоррелированны те же интересующие нас данные, по тем же 156 поселениям, взятые, однако, уже в их абсолютных значениях. По вертикали отложены показатели по абсолютному числу особей, а по горизонтали - абсолютное число костей (Приложение 1, столб.З) 12.

Что мы наблюдаем? Основная функция -наибольшее скоп ление точек на координатном поле - определенно приходится на оси, идущие от нулевой точки приблизительно к противоположному углу поля (Рис. 74, оси 1-3). Но скопления, не счи

тая левого нижнего угла, где сосредоточено около половины малых коллекций, крайне слабо выражены - разбросаны по всему полю и не образуют сколько-нибудь четких группировок, и это мы уже знаем из предшествующего графика (Рис. 73).

Попытаемся определиться с зоной наибольшего естественного разброса функции. Ее наименьший предел легко определяется по точкам, занимающим крайнее нижнее положение в правой части векторного поля. Если ориентироваться на наиболее репрезентативные в количественном отношении памятники, то крайний нижний предел возможного соотношения числа костей на число особей приходится приблизительно на уровне 2-3% (Рис,-74, ось 4; см. и Рис. 73). Сюда попадают коллекции фауны из Пугинешть, Рогожан, Ивановской стоянки и, к удовлетворению автора, коллекция из раскопанного мною совместно с О.В. Лариной поселения Сакаровка 1 (Приложение 1, столб. 1,№ 131,133,87, 15 в знаменателе). Но это крайне допустимая нижняя граница. Если же учесть плотность распределения точек, то оно определенно просматривается на уровне около 4-4,5-процентного соотношения (Там же, ось 3 и Рис. 73). Из представленных коллекций она очерчивается такими памятниками, как Берново Лука, Дрэгушень-Остров, Поливанов Яр, Лука Врубле- вецкая. Дереивка (Приложение 1, столб. 1, № 127, 140,125,172 и др.).

Из-за отсутствия четкой группировки также сложно наметить верхнюю границу очерчиваемой зоны. Но опять-таки, если ориентироваться на плотность наиболее представительных коллекций, происходящих с полностью (Тырпешть, Бер- нашовка) или обстоятельно исследованных памятников (Парца, Флорешты, Новые Русешты, Болград и др.) (Приложение 1, столб. 1, № 120, 126, 20, 130, 146, 100), то она явно выходит приблизительно на уровень девяти-десятипроцентного соотношения (Рис. 74, ось 2 и Рис. 73).

Итак, наиболее вероятный диапазон естественного разброса или соотношения числа особей от общего числа костей определяется приблизительно в интервале от 9-10 до 4% (Рис. 74, ось 2-3). Если это действительно так, то все остальные коллекции фауны, дающие более высокие показатели, то ли составляют относительно редкие исключения (Рис. 74, зона между осью 1 и 2), то ли начисто исключаются (левее диагональной оси 1).

Для окончательного прояснения ситуации обратимся к показателям тех памятников, точки которых на векторном поле занимают крайне верхнее левое положение, т.е. те точки, положение которых демонстрирует крайне недопустимое исключение. Рассмотренные сверху вниз, эти точки представляют поселения Текиргиол (его показатели 372 особей на 1094 костей - Приложение 1, столб. 1, № 37, в знаменателе), поселение

Рис. 75. Соотношение числа костей(горизонталь) на число особей (вертикаль) после реконверсии части коллекций.

Оси: 1 -диагональ векторного поля (15%); 2-3 - границы зоны наибольшего уплотнения показателей (10-4,28%); 4 - предельно низкая граница Соотношения (2%).

Условные обозначения: 1 - исходные показатели, 2 - рекон- версированныс показатели.

Группы: 1 - малые, 2 - средние. 3 - большие, 4 - очень большие (вынесены по правому краю) коллекции.

Тангыру (культура Боян) - показатели 322:421 (Там же, № 34), снова Тангыру (культураТумель- ница) - показатель 196:256 (Там же, № 117).

Вдумайтесь в приведенные показатели, Реально ли такое соотношение? Реально ли, что на поселении найдено, как, скажем, в последнем случае, всего 256 костей? Коллекция была тщательно отселектированна перед сдачей археозоологу. 196 особей реально, но от представленной коллекции, а последняя была значительно больше.

Для убедительности сверим данные еще по двум коллекциям-две крайне левые точки в нижней части векторного поля. Одна из них соответствует коллекции с поселения Лунковица, вторая - с поселения Богата (Приложение 1, столб. 1, № 110 и 29, в знаменателе). Показатели первой составляют 154 особей на 555 костей, показатели второй - 103:203. Реальны ли вторые цифры? Исключается. Сам того не ведая, человек, перебравший коллекцию, преобразил, исказил исходные данные, а затем число костей и/или особей ляжет в основу расчета процентного соотношения домашних или диких видов (?!). Можно ли пользоваться такими данными? Выход?

Зная диапазон наибольшего естественного распределения показателей, мы не можем восстановить реальные показатели по особям (эта информация, похоже, навсегда утеряна), но мы можем восстановить - реконверсировать приблизительное реальное число костей, изначально представлявших коллекцию, произвольно отобранную для определения. Для этого достаточно пересчитать показатели по костям всех тех коллекций, которые попадают за пределы диагональной оси (т.е. слева от нее) векторного поля, а также тех из них, показатели которых явно завышены, хотя занимают близкое к этой оси положение (справа от нее), приведя их к любому из процентов диапазона наиболее вероятного соотношения особей. Для этого можно было бы воспользоваться единым - семипроцентным - среднестатистическим показателем, но в таком случае на корреляционном поле все реконверсированные показатели выстроятся в единую диагональную линию. А речь все же идет о случайном в рамках заданной закономерности. Поэтому, соблюдая этот принцип, и для лучшей наглядности графической информации, мы будем поочередно по каждому памятнику менять процент от 4, 5, 6 … до 9, а затем в обратной последовательности. Следуя этому принципу, мы провели перерасчет для всех сомнительных коллекций (57 из 156).

Все эти реконверсированные данные мыпри- водим в Приложении 2, со всеми перерасчетами и по всем остальным показателям. Они нам еще пригодятся в последующем анализе. Для ориентации читателя, все реконверсированные показатели обозначены специальным значком - звездочкой. Там же можнонайти (на случай, если кто желает проверить) и величину процента, исполь

зованного автором при реконверсии данных применительно к каждому конкретному памятнику- (Приложение 2, столб. 9, числитель).

Итак, в общей сложности нами реконвер- сированы данные о костях по 57 коллекциям, что составляет треть всей нашей выборки, так что доля измененных данных весьма значитель-’ на. Посмотрим, что из этого получается и что следует.

На Рисунке 75 представлены все те же данные (Рис. 74) с учетом реконверсии коллекций (не затушеванные знаки)13. Что мы наблюдаем? Все реконверсированные коллекции равномерно разместились среди наиболее хорошо документированных памятников. Обращает на себя внимание заметное сгущение черных точек в нижней части оси 1 или в зоне между осью 1 и 2. Но это те коллекции, которые мы «пощадили», хотя они явно напрашиваются на поправку. В целом, векторное поле очистилось по периферии, точки уплотнились. Отчетливо проступает их ориентация и образованные ими группировки. Иными словами, с точки зрения функции векторного поля распределение точек обрело нормальное, надлежащее, закономерное проявление. Абсолютно то же самое обнаруживается и из линейного графика количественного распределения коллекций по относительному показателю тех же величин (Рис. 76). А это означает, что наши действия были правильными. Что из этого следует?

Согласно наиболее значимым и достовер-

Рис. 76. Количественное распределение коллекций по процентному соотношению числа особей к общему числу костей после реконверсии данных.

А—сводные данные; В —доля-реюэнверсированных коллекций.

Табл. 23.Сводные данные по обобщенным, сомнительным и достоверным коллекциям по культурным блокам и зонам и различия в их процентных выражениях

—№№ блоков см. Табл. 21; ** - числитель - число сомнительных, знаменатель - число достоверных коллекций;

затенены цифры, содержащие неточности.

Рие. 7?. Процентное соотношение костей (вертикаль) и особей (горизонталь) по достоверным (номера в кружочках) и сомнител ьным (те же номера - без кружочков) коллекциям одних и тех же культурных блоков (номера по Табл. 23, столб.2, числитель). Стрелки, идущие от достоверных к сомнительным коллекциям, указывают на направленность искажений последних в сторону увеличения (вверх и вправо) или уменьшения (вниз и влево) их показателей.

логами или с учетом их консультаций, естественно допустимое соотношение между числом особей и общим числом костей составляет приблизительно от 2-3 до 10-12%. Исключения возможны (культовые захоронения, случаи эпидемии животных, несохраняемость кости из-за почвенных условий и пр.), но такие случаи редки и требуют особой оговорки.

При нормальных условиях более высокие показатели указывают на то, что остеологическая коллекция была более или менее перебрана до ее передачи археозоологу. Изменив соотношение этих параметров, археолог, сам того не ведая, деформирует ту небольшую толику объективной информации, которая была в них на момент проведения раскопок 14. Использовать такие данные для дальнейшего анализа и любых возможных реконструкций крайне опасно и чревато множеством недоразумений или искажений объективной картины.

Чтобы разобраться в возможных последствиях использования деформированной информации, ее влияния на все остальные, определяемые ар- хеозоологами показатели, нами составлена Таблица 23. В ней, на основании данных по основным культурам и блокам из Приложения 1 и Таблицы 21, вынесены исходные показатели по общему объему коллекций и по домашним животным для всех 156 памятников, для которых имеются полные данные и по костям, и по особям (Табл. 23, столб. 3-5) и особо - по домашним животным, с учетом как сомнительных (требующих реконверсии), так и достоверных коллекций (Табл. 23, столб. 6-8; Приложение 2). В последнем - правом отделе таблицы рассчитаны процентные соотношения показателей по

домашним видам от общей коллекции и отдельно по сомнительным и достоверным (Табл. 23, столб. 9-11). В последней колонке (Табл. 23, столб. 12) вынесена разница в показателях последних двух’ групп, т.е. сомнительных и достоверных.

Как следует из этой колонки, сомнительные — деформированные коллекции ведут себя по-разному и весьма хаотично. В одних случаях они как бы искусственно завышают реальный процент костей, занижая процент по домашним видам, в других случаях — наоборот (соотношения позитивных и отрицательных знаков). В одних случаях неоправданно понижаются оба показателя, в других — оба они искусственно завышаются. А разница эта в некоторых случаях составляет до 20-30%. .

Для большей наглядности отмеченной разности и выявления возможной общей тенденции искривления информации, на Рисунке 77 скоррелировано процентное соотношение числа костей и особей по сомнительным и достоверным коллекциям каждого из культурных блоков. Как отчетливо проступает из графически представленных данных, сомнительные коллекции действительно ведут себя достаточно хаотично. Но при этом все же чаще всего они ведут к искусственному уменьшению показателей по особям. И это вполне логично, ибо, селектируя материал на определение, автор этой процедуры неосознанно обедняет численность особей независимо от их вида—домашних или диких.

Чтобы продемонстрировать последствия использования сомнительных коллекций и их влияния на оценку уровня развитости того же домашнего животноводства, достаточно определить и сравнить между собой среднестатистические

Олгошадях( или О-вмыслах некоторых-из-тных^рвальнеетей» ; 247-

Рис. 78. Процентное выражение костей (А) и особей (В) домашних животных по культурным блокам в зависимости от характера показателей: I - обобщенные (среднестатистические); II - достоверные; Ш - сомнительные.

значения по костям и особям по трем различным показателям: обобщенным среднестатистическим данным, по сомнительной выборке и по достоверным коллекциям. Все эти расчеты приведены в Таблице 23 (столбцы 9-11). Данные по костям, взятые в трех оговоренных значениях, применительно к каждому культурному блоку представлены графически на Рисунке 78, А, а данные по особям - на Рисунке 78, В. Для большей наглядности культурные блоки в обоих рисунках перегруппированы в соответствии с постепенно возрастающими значениями показателей по обобщенным и достоверным коллекциям.

В результате этой операции мы получили три относительно самостоятельные кривые, иллюстрирующие уровень значений костей (Рис. 78, А) или особей (Рис. 78, В) по каждому культурному блоку 15. Одна из этих кривых отражает уровень домашних животных, следуя обобщенным данным (Рис. 78, А, В-жирная линия I), вторая кривая - следуя достоверным коллекциям (Рис. 78, А, В - тонкая линия II) и третья - следуя сомнительным коллекциям (Рис. 78, А, В — прерывистая линия III).

Сравнивая между собой поведение отмеченных показателей по каждому из культурных блоков, легко заметить прямую зависимость между ними, в особенности между показателями достоверных и сомнительных коллекций: чем больше отклонение сомнительных, тем больше отклонение обобщенных показателей от достоверных, и наоборот. Причем направленность их отклонений, что на увеличение, что на уменьшение всегда строго соответствует друг другу. Это отчетливо наблюдается и по костям, и по особям (Рис. 78 А, В). Любопытно, однако, отметить, что, если обратиться к исходным данным (Табл. 23), то легко определить, что чем меньше в выборке сомнительных коллекций, тем больше отличие последних от достоверных и соответственно от обобщенных - усредненных (пример: Рис. 78 А, В, блок № 7 - раннетрипольский или блок № 9 - предмайкопекий).

В целом же, как видно из тех же графиков (Рис. 78 А, В), различия показателей по достоверным коллекциям и обобщенным показателям сравнительно незначительны (5-6, реже больше процента). И это легко объяснимо, ибо всякое обобщение усредняет любые отклонения и исключения (правило больших чисел). Но из этого же следует, что чем ниже уровень анализа этих обобщенных данных, тем больше будут возрастать различия в частном: по отдельным памятникам, культурным горизонтам, их локальным вариантам или же от отдельных видов животных к их разновидностям (домашним или диким), а наши культурные блоки, как уже отмечалось, в одних случаях объединяют отдельные культуры, а в других - ряд культур.

Таковы неполные данные, раскрывающие далеко не безупречную достоверность имеющихся археозоологических определений, без учета которых любой их последующий анализов может привести к весьма относительным или некорректным интерпретациям.

Другая группа вопросов, также непосредственно связанная с проблемой внутренней критики источников, касается сравнимости коллекции и материалов, различных по культурному происхождению, регионам, зонам или же, скажем, по объему коллекции. Ведь в одних случаях коллекции фауны происходят из достаточно ограниченных раскопок, а в других - с полностью раскопанных памятников (Тырпештъ, Бернашовка, Троян и др.). В одних случаях наши культурные блоки объединяют в себе до двадцати и более однокультурных коллекций фауны (Гумельница, Прекукутень- Триполье А), в иных — 4-6, к тому же разнокультурных (Приложение 1; Табл. 21).

Ответ - положительный ответ - на многие из этих вопросов, по сути своей, отражен на Рисунке 74, на котором скоррелировано соотношение общих показателей всех коллекций по численности костей и численности особей со специальным обозначением зональности памятников (западная, кавказская и восточная). Если обратиться к этой иллюстрации, то легко заметить, что, независимо от зональности, все коллекции - точки - демонстрируют сходную функцию, т.е. единое распределение на диагонали векторного поля. Это сходство было бы еще более очевидным, если бы эти же признаки скоррелировать с учетом реконверсии сомнительных коллекций, т.е. наложить их на Рисунок 75. Различия наблюдаются по объему коллекции. Западная зона дает преимущественно средние, большие и очень большие коллекции, а восточная - за редкими исключениями -только малые коллекции. Но поскольку их функции (направленность естественного распределения) совпадают, то наблюдаемые различия в объемах их коллекции явно отражают их зональную специфику. А это, в свою очередь, означает, что при сопоставлении любых абсолютных или относительных показателей необходимо строго соблюсти уровни их сопоставимости.

Резюмируя все вышеизложенное, я бы выделил следующие основные моменты.

Результаты археозоологйческих определений зачастую носят в себе много вторичного, субъективного, привнесенного неосознанным отбором исходных коллекций, который приводиткдеформации полученных показателей как по численности костей и особей, так и поотдельным видам животных. Поэтому любой анализ этих данных без учета отмеченных обстоятельств неминуемо приведет к некорректным, деформированным выводам (Антипина, Маслов, Мусатова 1989, Антипина 2003).

Для анализа могут быть использованы любые показатели от самых обобщенных (вбираю-

щих любые отклонения, неточности), до предельно достоверных или реконверсированных, ибо и те и другие включают в себя одну и ту же закономерность. Но в последнем случае полученные результаты будут несравнимо более объективными, в особенности в раскрытии частного, особенного. Все зависит от задачи исследования: одно дело анализ с целью выявления специфики зон, культур или культурных блоков, регионов, другое - анализ на предмет выявления внугрикуль- турных особенностей, территориальных или хронологических.

Каждая из этих задач в зависимости от ее уровня требует привлечения своих специфических показателей - признаков, то ли абсолютных, то ли относительных, и своих собственных методов их обработки. Адекватность признаков и методов решения данной задачи чаще всего определяется непосредственно в процессе анализа. Главное, однако, четко разобраться и осознать характер признака - показателя, отражает ли он в себе индивидуальное, локальное—специфическое или особое - хронологическое.

249-

Любые возможные окончательные выводы должны строиться из анализа разных плоскостей проявления одних и тех же или различных показателей, но лишь при условии, что, взятые в одном и том же отношении, они обнаруживают сходную тенденцию, единую закономерность.

Таковы основные принципы анализа архео- збологических данных, напрашивающиеся из внутренней критики источников. Следуя этим принципам, в своем анализе я буду опираться на разные возможные показатели - и обобщенные, и достоверные или реконверсированныё, для наглядности часто дублируя различия в их графическом проявлении. Каждый из сформулированных вопросов будет рассматриваться на разных признаках, в двух-трех версиях, с последующим сопоставлением полученных по ним результатов. Основные абсолютные и относительные показатели, на которых будет строиться наш анализ, в их разных проявлениях даются в Приложениях 1-2 и в Таблицах 21,23, так что при желании любой читатель может легко “сравнить и проверить ход всего анализа.

ШД.б. Обоснование зональностей и эпицентр наибольшей значимости лошади по археозоологическим данным

Напомню, что мы имеем дело с тремя относительно самостоятельными культурными зонами: западной - земледельческой, восточной - степной и Предкавказской. Подобное разделение основано на общекультурных знаниях. Организация наших археозоологических коллекций в три зональные выборки, по сути, носила априорный характер. Поэтому первый вопрос-задача-определение правомерности подобного зонального разделения материалов, а одновременно с этим - выявление зоны наибольшей значимости лошади. Решение этой задачи с методической точки зрения одновременно означает и сужение поля поиска исходного эпицентра интересующего нас явления.

Поскольку речь идет о зональной специфике, то соответственно решение проблемы должно основываться на анализе и сопоставлении любых зональных показателей, отражающих особенности распределения лошади по этим зонам. Это могут быть и обобщенные данные о костях или особях в абсолютных или относительных - процентных выражениях, или, скажем, среднеарифметическое соотношение костей/особей лошади по каждой зоне.

Для начала рассмотрим решение этого вопроса на одних и тех же показателях, взятых, однако, в разных отношениях с точки зрения их «качественности», т.е. их объективности или достоверности. Это позволит нам окончательно определиться с этим обстоятельством в последующем анализе.

Версия 1. На основе анализа обобщенных, усредненных данных, вбирающих в себя, напомню, не только сомнительные, но и коллекции с односторонней информацией (данные только по костям или только по особям). Эти данные имеются в конце каждого из культурных блоков Приложения 1, а также в Таблице 21. Но для удобства читателя мы вынесли их в отдельную таблицу, в которой сосредоточен и ряд новых процентных показателей, необходимых для последующего анализа

Как следует из составленной таблицы (Табл. 24), наша выборка в данном конкретном случае (при оговоренных выше условиях) объединяет 184 коллекции, из которых 113 (или 61,4%) приходится на западную зону, 6 (3,3%) - на Кавказскую и 65 (35,3%) - на восточную. Если взять их по отношению друг к другу, вполне очевидно, что на западную зону приходится около двух третей коллекций, на восточную - около одной трети, а доля кавказских - весьма скромна. Другими словами, если не считать последнюю, соотношение коллекций западной и восточной приблизительно равно 2:1.

На долю западных коллекций в общей сложности приходится 155 061 (77,9%) костей или 10 766 (78,3%) особей, на долю восточных-26 246 костей (13,2%) или 2351 (17,1%) особей, а на кавказскую-соответственно 17 613 (8,8%) и 632 (4,6%). Сопоставляя эти данные с предшествующими, отмечаем, что при соотношении коллекций

Табл. 24. Общие данные о фаунистических коллекциях и остатках лошади в разных процентных выражениях по культурным блокам и зонам (см. Приложение 1; Табл. 21).

между западной и восточной зонам, равном приблизительно 2:1, соотношение костей или особей составляет порядка 6:1. Все естественно: больше коллекций - больше костей/особей.

Как при этом проявляют себя остатки лошади? При выборке 8449 костей или 590 особей на

западную зону приходится 1711 (20,3%) костей или 255 (43,2%) особей, на кавказскую - всего 23 (0,27%) кости или 5 (0,85%) особей, а на восточную - 6715 (79,5%) костей или 330 (55,9%) особей.

Другими словами, подчеркиваем, при явном преобладании коллекций (2:1) и фаунистических

остатков (около 6:1) в западной зоне, остатки лошади демонстрируют абсолютно противоположное количественное соотношение и по костям (79,5%), и по особям (55,9%), преобладая в восточноевропейской зоне. Для наглядности эти соотношения представлены на Рисунке 79, А.

Версия 2. Соотношения тех же показателей, но на базе достоверных и реконверсированных коллекций. Исходные суммарные данные по обоим ппмчятопа»« ппсг 1 ^6 ^тггртщий (включающих полные данные и по костям, и по особям) имеются в конце каждого из культурных блоков Приложения 2 (столб. 3) и отдельно продублированы в Таблице 25 (столб. 2), куда вынесены и их раздельные значения (столб. 3 и 4). А процентные выражения интересующих нас показателей внесены непосредственно в графическую иллюстрацию - Рисунок 79, В.

Как следует из сопоставления данных этих иллюстраций (Рис. 79, А и В), в обеих версиях мы наблюдаем одни и те же закономерности, а различия показателей весьма незначительны.

Версия 3. Те же исходные данные, т.е. на базе достоверных и реконверсированных (Табл. 25, столб. 2 и 5), но с учетом поправки на пропорциональность коллекции. Для упрощения ситуации

небольшая выборка по кавказской зоне объединена с западными коллекциями. Соответствующие перерасчеты даны в Таблице 26, а графическое отображение полученных процентных выражений - в иллюстрации (Рис. 79, С). Как видно из графика, при равном числе коллекций доля общего числа костей и особей несколько возросла в пользу восточной зоны (20,6 или 21,2%). Но при этом несоизмеримо больше, выросла в пользу этой зоны доля остатков.лошади:,и костей, и особей (92,8 или 72,0%).

Итак, с методической точки зрения можно констатировать, что, независимо от «качества» исходных данных, все три версии обнаруживают одни и те же основные закономерности, различающиеся лишь в деталях. А это означает, что как здесь, так и в дальнейшем, мы можем строить свой анализ, опираясь и на условно обобщенные данные, и на реконверсированные данные и/или на данные, откорректированные с учетом пропорциональности коллекций, хотя в последних двух случаях полученные результаты всегда будут более объективными.

Что же касается сути решаемого вопроса, то, как следует из всех трех версий, очевидно одно: при несравнимо большем числе коллекций и общего

Рис. 79. Количественное соотношение коллекций, общего фонда фаунистических остатков и костей лошади по культурным зонам.

А - По обобщенным сводным данным (184 коллекций);

В - По достоверным и реконверсиро ванным данным (156 коллекций)

С - По достоверным и реконверсированным данным с учетом поправки на пропорциональность коллекций.

Табл. 25. Сводные данные по достоверным и реконверсированным (курсивом) коллекциям по культурным блокам и зонам и процентные значения лошади

•-№№ блоков-см. Табл. 21 и Приложение 2; ** - числитель - число сомнительных, знаменатель-число достоверных коллекций.

—Омшадях<^иЮ-смыслахл1екоторыхмз

Табл. 26. Перерасчет данных по лошади из расчета на 10 условных коллекций и их процентные выражения по культурным блокам и зонам (см. Табл. 25).

Рис. 80. Соотношение процентных значений костей(А) и особей (В) лошади в зависимости от числа зональных (вертикаль) и их общего числа (горизонталь) (см. расчеты Табл. 24, столб. 6-7). Горизонтальные стрелки - соотношение зональных показателей с покультурными и поблочными (см. расчеты Приложение 1, столб. 10, в конце каждого блока).

Условные обозначения: I - культурные блоки западной зоны, II - культурные блоки восточной зоны (в кружочках номера блоков).

фонда фаунистических остатков в западной зоне, кости лошади определенно доминируют в коллекциях восточной культурной зоны.

Это же обстоятельство совершено самостоятельно можно обосновать и на базе среднеарифметических данных покультурного и/или межзонального распределения костей/особей лошади (Табл. 21). При общем фонде - 8451 костей и 592 особей лошади и при равном числе культур или культурных блоков (случайное совпадение) на каждую из культур или культурных блоков западной зоны в среднем приходится 214 костей или 32 особи лошади, а на каждый из блоков восточной зоны - соответственно 839 костей или 41 особь. Надо ли строить графики?

Из выявленного соотношения коллекций, общего фонда и остатков лошади вытекает единственно возможное заключение: значение лошади, или, иначе выражаясь, проблема лошади и ее разрешение, связана с восточноевропейской культурной зоной, в то время как для западной - кар- пато-дунайской - и кавказской зон проблема эта вторична 16.

Между тем, абсолютно тот же результат- вывод можно получить из соотношения процентных выражений лошади, рассчитанных от общего числа костей или особей по каждому памятнику, блоку, культурной зоне или от общего объема костей этого вида (Приложение 1, столб. 10; Приложение 2, столб. 5-8; Табл. 24, столб. 6-9). Поскольку все эти показатели вбирают в себя информацию о специфике распределения лошади по каждому из перечисленных уровней, то, скоррелированные между собой в разных комбинациях на векторном поле, они должны обнаружиться как составляющие разные функции, т.е. сгруппироваться по разным диагональным осям относительно нулевой точки векторного поля.

На Рисунке 80, А скоррелированны поблочные процентные значения лошади, рассчитанные от числа костей этого животного по каждой зоне (Табл. 24, столб. 6, в знаменателе) и от общего числа костей этого вида в целом (там же, столб. 7). Как видно из векторного поля, показатели по культурам и культурным блокам отчетливо выстроились по отношению к нулевой точке координатного поля в две диагональные линии, одна из которых включает западные, а вторая - восточные культурные группы. Абсолютно ту же картину демонстрируют те же показатели, но по особям (Рис. 80, В). Еще более разительно выступают позональные различия в распределении лошади, если первый из названных показателей (зональный) скоррелировать с поблочным (Приложение 1, столб. 10, в конце разделов). В этом случае все точки, представляющие на векторном поле западную зону, резко сместятся влево, а соответствующие точки восточной зоны - вправо (Рис. 80, А, В - горизонтальные стрелки; острие стрелки - место смещения точки). А поскольку

горизонтальная координата векторного поля в нашем случае соответствует проценту от общей выборки, толевое положение точек отражает меньшее, а правое положение - большее значение лошади.

Это обстоятельство еще более наглядно, если мы скоррелируем поблочные - покультурные показатели с позональными. Причем на этот раз мы воспользуемся данными лишь по достоверным и реконверсированным коллекциям. На Рисунке 81 Аи В скоррелированы между собой позональные (вертикаль) показатели по лошади (Табл. 25, столб. 6) с покультурными или поблочными (горизонталь) показателями (Табл. 25, столб. 5). При этом учтено также и абсолютное число костей или особей (там же), отраженных в масштабе значков. Как видно из рисунка (81 А, В), независимо от численности костей или особей все коллекции четко распределились на две группы: одна, объединяющая коллекции из западной зоны, вторая - восточные.

Итак, как бы мы ни крутили, ни вертели эти коллекции, они неизменно демонстрируют одну и ту же закономерность, из которой вытекают три основных вывода.

Правильность или объективность изначально выделенных нами культурных зон, хотя при этом мы руководствовались не «лошадью», а известными и принятыми общекультурно-истори- ческими соображениями (см. ранее - о хозяйственно-культурных типах).

Независимо от числа коллекций, общего объема фонда фаунистических остатков, все показатели по лошади неизменно демонстрируют ее преобладающее значение не в западной, а в восточной культурной зоне.

С методической точки зрения, отмеченные обстоятельства одновременно позволяют сузить дальнейшее поле поиска решения основной проблемы, ибо оно определенно сводится к восточной зоне.

Если следовать принятой последовательности анализа от общего к частному, то следующим шагом нашего поиска должно быть определение конкретной культуры или культурного блока, для которого лошадь обнаруживает наибольшее значение. Для этого, как уже отмечалось, достаточно проанализировать лишь данные по восточноевропейской культурной зоне. Но для полноты картины мы построим график для всех трех зон, причем в двух различных версиях - и по обобщенным данным, почерпнутым из сводной Таблицы 24, и по данным с учетом реконверсии числа костей (Таблица 25). .

Для решения задачи можно воспользоваться поблочными процентными показателями, взятыми по каждой зоне в отдельности (Табл. 24, столб. 6, 8; Табл. 25, столб. 6). Но в равной степени можно использовать поблочные процентные показатели, вычисленные от общего числа кос-

тей/особей лошади (Табл. 24, 7, 9; Табл. 25, 7). Так что, в общей сложности, у нас получится четыре графика.

Построенные графики представлены попарно для зрительного сопоставления. На Рисунке 82 даны поблочные процентные значения ко- стей/особей лошади по каждой из культурных зон в отдельности. График А построен на базе обобщенных данных (Табл. 24, столб. 6, 8), а график В - на базе только достоверных и реконверсиро- ванных данных (Табл. 25, столб. 7). Как видно из

их сопоставления, обе версии дают практически идентичную картину. Заметное исключение составляет лишь 11-й культурный блок (сурская культура), в первой версии (график А) дающий большой процент по особям. Этот высокий показатель образовался за счет включения в выборку данных по Каменной могиле 1, весьма ненадежных (Котова 2002, 52). Если эти данные исключить из выборки (что нами и было предусмотрено.в Приложении 1),то показатель по особям по этой культуре опустится до

Рис. 83. Процентные значения лошади по культурным блокам от общего числа костей/особей лошади.

А - по обобщенным данным (Табл. 24, столб. 7, 9);

В - по достоверным и реконверсированным данным (Табл. 25, столб. 7).

По горизонтали - №№ культурных блоков (см. Табл. 21; 24).

шестипроцентного уровня, поэтому на графике сомнительная доля процентов обозначена вопросительным знаком.

Что же касается интересующей нас восточной зоны, то, как видно из обеих иллюстраций, наибольший процент костей/особей лошади дают три культурных блока: № 14 - средневолжский, № 15 — южноуральский и №. 17 - среднестогов- ская культура.

Абсолютно те же результаты (Рис. 83) получаются, если для решения этой задачи опираться на процентные значения поблочных показателей лошади, рассчитанных от общего числа костей илйособей лошади по всей выборке. Причем картина идентична что на базе условно обобщенных данных (Табл. 24, столб. 7, 9) (Рис. 83, А),

что на базе учета только достоверных и рекон- версированных коллекций (Табл. 25, столб. 7).

Конечно же, первое, что бросается в глаза при рассмотрении всех этих четырех графиков, в особенности Рисунка 82, - это преобладание лошади не в восточной, а в западной зоне (культурные блоки № 6,7, 8), в особенности по особям. Но, по сути, значимость показателей лошади по восточной зоне (блоки № 14,15,17) несоизмеримо выше.

Напоминаю:

Высокие показатели по лошади по культуре Болград-Алдень-Гумельница (блок № 6), раннему Триполью (блок № 7) и Триполью В1 образовались за счет несопоставимо большего числа коллекций (см. Табл. 24, столб. 2): Гумельница - 25, Трипалье А-21иТрипольеВ1 - 12 коллекций

Рис. 84. Процентные значения лошади по культурным блокам и зонам при условии равного числа коллекций.

А. По внутризональным показателям (Табл. 26, столб. 6) В. От общего фонда остатков лошади (Табл. 26, столб. 7)

(а в сумме по зоне -113). В то время как соответствующие блоки восточной зоны представлены значительно меньшим числом коллекций (там же): средневолжский - 4, южноуральский - 10 и среднестоговская культура - 4 коллекции (а в сумме по зоне - 65). Если число коллекций последних трех блоков условно привести к пропорциональному соответствию с числом коллекций культурных блоков западной культурной зоны, то значения показателей лошади многократно воз- растутв пользу восточных культурных блоков (см. ниже). Это - во-первых.

Во-вторых. Как уже было доказано ранее, западная и восточная культурные зоны представляются как две разные системы, внутри которых показатели по лошадям находятся как бы в двух различных плоскостях, различных измерениях. Это

обстоятельство зрительно очевидно из Рисунков 80 А и В и, в особенности, из Рисунков 81, А, В. Как следует из этих иллюстраций, при корреляции одних и тех же показателей интересующие нас здесь культурные блоки с высоким процентом лошадей строго распределились каждый по своим зонам: № 6-Гумельница,№ 7-раннее Трипалье, № 8 - Триполье В1 - в группу, соответствующую западной зоне, а блоки № 14 - средневолжский, № 15-южноуральский.и № 17-среднестоговская культура - в совокупность, образующую восточную культурную зону. Так что тут никаких недоразумений быть не может.

Но разъяснения - разъяснениями, а наглядность - убедительнее. В Таблице 26 дан полный перерасчет остатков лошади из расчета на равное число коллекций (условно - 10 коллекций).

Там же приводятся и соответствующие процентные значения по каждому культурному блоку от позональных показателей (Табл. 26, столб. 6) и от всего фонда остатков лошади в целом (Табл. 26, столб. 7). Графическое отображение этих показателей дано на Рисунке 84. Как следует из одного из этих рисунков (Рис. 84, А), при условно равном числе коллекций, показатели по лошади как бы по-прежнему преобладают в западной культурной зоне. Причем для трех основных несущих их культурных блоков (№ 6 - Гу- мельница, 7 - Прекукутень-Триполье А и 8 - Ку- кутень-Триполье В1) их значения определенно несколько выровнялись. Если же взять в тех же равных условиях, но от всей выборки остатков лошади в целом, относительная доля лошади по тем же культурным блокам западной зоны резко сокращается (Рис. 84, В), а ее значения для культурных блоков восточной зоны, наоборот, вырастает, в особенности в случае средневолжского (№ 14) блока и среднестоговской культуры (№ 17).

Однако, если и после всего изложенного у кого-то еще имеются сомнения, автор готов еще раз доказать это обстоятельство.

Составляя Рисунки 80-84, мы опирались на покультурные, поблочные показатели, рассчитанные от позональных или от общего фонда данных по лошади. В предлагаемой новой версии ту же задачу мы будем решать путем корреляции двух совершенно иных, автономных показателей, которыми мы еще не пользовались.

Возьмем, к примеру, процентные значения по особям лошади, рассчитанные от общего числа особей всех животных каждого памятника в отдельности (Приложение 2, столб. 5, знаменатель) и скоррелируем этот признак с процентным значением лошади, рассчитанным от общего числа особей лошади по каждой из соответствующих зон (Приложение 2, столб. 7; знаменатель). Как уже ясно из Приложения 2, корреляции подлежат лишь наиболее достоверные и реконверсирован- ные коллекции. Но пусть это не смущает читателя, ибо напоминаю, что мы реконверсировали лишь данные по числу костей, а показатели по особям остались неизменными.

Более того, для большей зпитепь“™“ ишляд- ности в ту же корреляционную таолицу в виде разномасштабных значков мы включили и процентные показатели, рассчитанные по особям лошади каждого памятника от общего числа особей лошади, известных для всей выборки (Приложение 2, столб. 8, знаменатель).

■ Если все вышеизложенное относительно значений лошади по отмеченным выше культурам и культурным блокам верно, то и в этом случае соответствующие памятники должны распределяться по разным частям корреляционного поля, т.е. по разным культурным зонам, поскольку каждая индивидуальная коллекция неминуемо несет в себе и специфическое культурное, и специфическое зо

нальное. Единственно, в этом случае, разброс точек возможно будет значительно большим.

Обратимся к Рисунку 85. Что мы видим? Все индивидуальные коллекции, при вполне нормальном в этом случае частичном перекрывании, отчетливо легли, в одном случае - преимущественно слева, в другом - справа от проведенной диагонали. А если обратиться к точкам, отражающим наибольшие значения лошади, то по указанным номерам легко можно установить, что:

В совокупности, образованной памятниками западной зоны, наибольшими показателями характеризуются два-три памятника культуры Болград-Алдень-Гумельница (Болград, Озерное, Кокоара 1 — на Рис. 85 № 6/2; 6/1; 6/5), два памятника раннего Триполья (Русештий Ной и Са- батиновка II на Рис. 85 № 7/15а и 7/6) и два памятника периода Триполье В 1 (Русештий Ной I и Сабатиновка I - на Рис. 85 № 8/4 и 8/1).

В совокупности, образованной памятниками восточной культурной зоны, наибольшие показатели по лошади демонстрируют памятники культуры Средний Стог (Дереивка - на Рис. 85 № 17/1), памятники средневолжского (Ивановская 1-П, Виловатская - на Рис. 85 № 14/1-3) и южноуральского (Муллино 1-П, Давленково 1-Ш и др. на Рис. 85 № 15/2; 15/1; 15/6) культурных блоков.

Таким образом, мы снова вернулись к тем же культурным блокам. А если учесть процентные выражения по всем показателям с учетом ранее оговоренных обстоятельств, наибольшая значимость лошади, вне сомнения, выпадает на восточную культурную зону, и в частности, на сред- неволжскйй, южноуральский культурные блоки и среднестоговскую культуру.

Итак, мы установили два объективных и бесспорных обстоятельства.

Наибольшая значимость лошади приходится на восточную культурную зону.

Внутри этой культурной зоны по всем показателям наибольшая значимость этого животного приходится на средневолжский, южноуральский культурные блоки и на культуру Средний Стог.

Нот, собстрриио все что и требовалось доказать.

А сейчас - далее. Мы предупредили читателя, что средневолжский культурный блок объединяет в себе материалы средневолжской неолитической культуры и материалы самарской и отчас- .., хвалынской культур раннего и среднего энеолита Южноуральский культурный блок объединяет материалы.агидельской и суртандинской культур, из которых высокими показателями по лошади выделяются более всего памятники неолита и энеолита агидельской культуры юго-восточного Приуралья (Муллино 1-Ш, Давленково 1-Ш). В отличие от них, среднестоговский блок объединяет в себе лишь однокулыурные памятники.

Рис. 85. Позональное распределение памятников с наибольшим значением лошади.

Горизонталь- процент доли особей лошади от общего числа особей всех животных каждого памятника (Приложение 2, столб. 5, знаменатель).

Вертикаль-процент доли лошади каждого памятника от общего позоиального числа (Приложение 2, столб. 7, знаменатель).

Масштаб — процент лошади каждого памятника от общего числа особей по всей выборке (Приложение 2, столб. 8, знаменатель). .

Пустые знаки - памятники западной культурной зоны, залитые знаки - памятники восточной.культурной зоны.

Пронумерованы памятники с наибольшими значениями показателей (№№ памятников см. Приложение 1 и/или 2).

Мы знаем хронологию этих культур (-Табл. 20),-мы знаем территориальные параметры этих культур (Карта 5-6).

Из всех археологических культур нео-энеолита, известных от Тисы и Среднего Подунавья до Урала, Кавказа и. Каспия, названные культуры: средневолжская, самарская, агидельская и сред- нестоговская - единственные, дающие самый высокий процент лошади и по костям, и по особям, или относительно общего числа фауны каждого памятника, а с учетом поправок на представительность коллекции, и от соответствующих показателей по культурным блокам, культурным зонам, или от общего числа костей/особей лошади по всей выборке в целом.

В совокупности все эти обстоятельства дают все основания полагать, что приручение и доместикация лошади произошла, вероятнее всего,

именно в рамках этих-названных культур. Если учесть хронологическое соотношение этих культур (Табл. 20), основной и наиболее ранний эпицентр доместикации лошади безапелляционно приходится на районы Среднего Поволжья и юго-западного Приуралья (т.е. именно на тот самый регион, который в свое время и был предсказан В.И. Бибиковой), и связывается этот процесс с носителями культур развитого неолита — средневолжской и агидельской культур.

Таковы, подчеркиваю, не желаемые, а неотвратимо напрашивающиеся из анализа выводы.

Здесь автор должен бы поставить точку и перейти к анализу собственно археологических источников. Но, уверен, свормулированные выводы пока еще никого и ни в чем не убеждают, потому что это не более чем предварительные выкладки. Детальный анализ лишь только начинается.

Ш.1.7. Анализ внутризональных проявлений остатков лошади

В предшествующем разделе наше внимание было сосредоточено на обосновании или определении зоны наибольшей значимости лошади и возможного эпицентраее максимального сосредоточения. Этот анализ вывел нас на восточноевропейскую зону, и в частности - на культуры развитого неолита Среднего Поволжья и Юго-Западного Приуралья, как одних из наиболее вероятных эпицентров начала приручения и доместикации лошади.

Между тем, каждая из выделенных нами культурных зон объединяет в себе разные культуры, отличающиеся по происхождению, по длительности развития или по территориальному распространению. Одни из них приходятся на предгорные массивы, другие на степи, лесостепи или полупустыни. Вполне естественно ожидать, что проявление лошади по каждой из зон, культур или их отдельных групп памятников имело свои особенности: хронологические, территориальные или зависящие от соотношения с культурами основного эпицентра, где, как мы уже знаем, лошадь имела наибольшее социальное значение.

■ Иными словами, задача данного раздела - внутризональцый, попериодный, покультурный и/или внугрикультурный анализ проявления остатков лошади, сточки зрения их хронологического и/или территориального поведения. Конечная цель этого анализа — определение динамики пространственно-временных количественных изменений показателей по остаткам лошади и напрашивающиеся из них интерпретации. Или, проще выражаясь, - выявление возможных количественнокачественных скачков проявлений остатков лошади, которые, как отмечалось в начальных разделах главы, как раз и служат главным критерием в оценке возможного перехода изучаемого

явления из одного состояния в другое. А в нашем случае это означает не более чем вероятностное определение исходного момента и места (или культурного контекста) возможной доместикации лошади и ее последующего пространственно-временного распространения.

Для решения поставленных задач, как и прежде, можно воспользоваться как абсолютными (число костей/особей), так и относительными (в процентных или иных выражениях) показателями по лошади, реорганизованными, однако, под заданные цели. А поскольку плоскостей анализа предусматривается несколько, то, соответственно, и показатели должны быть реорганизованы в нескольких нужных аспектах.

И последнее. Мы неоднократно обращали внимание на различия в численности коллекций по каждой выборке, представляющей ту или иную культуру, культурный блок или зону, и на прямую зависимость показателей по лошади (как и другим животным) от этого обстоятельства. Для реализации задуманного анализа можно использовать обобщенные исходные данные (Приложение 1; Табл 21). Но анализ был бы более корректным, а результаты более объективными, если все сравниваемые выборки, независимо от реального числа представляющих их материалов, будут приведены к единомуусловному знаменателю (единому числу коллекций) через коэффициент пропорционального соотвестия. Следует четко осознавать, что каждая конкретная ситуация требует свою конкретную-поправку на число коллекций, ведь одно дело - сопоставление по культурам, регионам или зонам, и иное дело - сопоставления в диахронном срезе по периодам, эпохам. Начнем наш анализ с западной культурной зоны.

А. Западная культурная зона

По этой зоне нами изначально учтено восемь культурных блоков. Они представлены 119 архео- зоологйческими.коллекциями, на которые приходится 1713 костей или 257 особей лошади (Табл. 21). Все эти культурные блоки легко ранжируются в хронологическом отношении.

Как следует из ранее приведенной схемы хронологического соотношения культур западной зоны (Табл. 20), четыре из интересующих нас культур) приходятся на эпоху’ неолита. Из них куль

тура Старчево-Криш представляет ее ранний период, а культуры Винча-Турдаш, Хаманжия и культура линейно-ленточной керамики—развитый или поздний период этой эпохи.

Две другие культуры приходятся на эпоху энеолита. Из них коллекции памятников типа Преку- кутень - Триполье А соответствуют раннему энеолиту, а памятники типа Кукутень А - Триполье В1 - среднему энеолиту. На два хронологических горизонта, как уже отмечалось ранее,

Табл.27. Сводные данные об остатках лошади по коллекциям, культурам, периодам, эпохам и зонам следуя исходным данным (столб. 4-6; см. Приложение 1) и с поправкой на пропорциональность коллекций (столб. 7-9-условно по 10 колл.; столб. 10,12*-из расчета на 25 условных коллекций).

Табл. 27 (продолжение).

Рис. 86. Распределение костей и особей лошади по культурам, периодам и эпохам западной (+Кавказ) культурной зоны. Слева - по исходным данным (Табл. 27, столб. 6), справа-с уметом пропорциональности коллекций (Табл. 27, столб.9).

КОСТИ

ОСОБИ

Эпо- Перио- хи ды

1.2%

2.8%

О’

55.0% 1

34.0%

со

%100 90 80 70 60 50 40 30 20 10 0 10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 %

КОСТИ

ОСОБИ

%100 90 80 70 60 50 40 30 20 10 0 10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 %

Рис.87. Распределение остатков лошади по периодам и эпохам западной культурной зоны: А - по сумме реальных исходных данных (Табл. 27, столб. 6),

В - с учетом коэффициента пропорциональности коллекций (Табл. 27, столб. 9-10). .

отчетливо распадаются памятники культуры Белград - Алдень II - Гумельница. Первая из них объединяет памятники собственно болград- алденского облика, синхронных, преимущественно, комплексам периода Прекукутень III - Триполье А. В нашем случае в эту группу попадают 10 археозоологических коллекций с памятников Озерное, Болград, Нагорное, Лопэцика, Кокоара I, Вулкэнешты II, Алдень II, Лишкотянка I, Суче- вень и Дрэгэнешть-Текуч (Приложение 1, культурный блок 6, № 1-6, 8-10, 18). Вторую группу образуют памятники собственно гумельницкой культуры (горизонты А2-В), развитие которой приходится премущественно на средний период энеолита (т.е. синхронны, главным образом, памятникам типа Кукутень А -Триполье В1) и которая в нашем случае задокументирована 15 археологическими коллекциями (Приложение 1, культурный блок 6, № 7, 11-17, 19-25). На средний период энеолита падает также развитие «предмайкопской» культуры, представленной шестью коллекциями (Приложение 1, культурный блок № 9), которую, в силу отмеченных ранее обстоятельств, условно будем рассматривать в контексте западной культурной зоны.

Известное хронологическое соотношение (см. Табл. 20) перечисленных культур или культурных горизонтов отражено в Таблице 27, в которой одновременно, в двух разных версиях (по реаль’ ным исходным данным - столбцы 5-6, и условно, из расчета на равное число коллекции 17 - столбцы 7-12), даны расчеты процентных значений лошади по каждой культуре, культурным горизонтам и представленным ими периодам и эпохам 18. Процентные показатели по костям и особям лошади в обеих версиях были высчитаны от общей для рассматриваемой зоны выборки. Полученные значения (Табл. 27, столб. 6 и 9) графически отображены на Рисунке 86 и 87.

Если следовать реальным исходным данным (Табл. 27, столб. 6; Рис. 86, левая сторона; Рис. 87, А), на период неолита приходится всего 4,03 (кости) или 11,07% (особи) лошади. Из них 1,21 или 3,82% связаны с ранним периодом, а остальные, соответственно, - 2,82 или 7,25% с поздним неолитом. Энеолит же (включительно Предмайкоп) представлен 95,97 (кости) или 88,93% (особи) лошади, из которых на ранний период приходятся 63,24 или 54,97%, а на средний период-32,73 или33,96%. .

Абсолютно те же результаты, в весьма близко сходных значениях, дают и расчеты, выполненные с поправкой на пропорциональность коллекций (Табл. 27, столб.9-10; Рис. 86, правая сторона; Рис. 87, В). Правда, в ряде случаев последние заметно отличаются от первых, в особенности на уровне покулыурных показателей. Так, в частности, если судить по реальным исходным данным, раннее Триполье, представленное 21 коллекциями, дает 26,55 (кости) и 30,92%

(особи) лошади, а если эти коллекции привести к единому знаменателю, то доля лошади существенно уменьшается - соответственно 16,29 и 20,1% (Табл. 27; Рис. 86, культ, блок № 7). Зато для культурной группы Болград-Алдень доля лошади по обоим показателям, наоборот, заметно возрастает: в первой версии - 36,69 и 24,05%, а во второй - 46,94 и 32,47% (там же, культурный блок № 6а). И в последней из версий показатели более корректны, более объективны.

В целом же, обе эти версии, повторяюсь, демонстрируют одни и те же закономерности, и это вполне очевидно как из сопоставления как цифровых данных (Табл. 27), так и из их графического отображения, что в их покультурном проявлении (Рис. 86), что на уровне обобщенных попери- одных и/или поэпохальных показателей (Рис. 87). Однако учет пропорциональности коллекции позволяет лучше распознать внутреннее межкультурное реальное соотношение показателей, и это обстоятельство постоянно следует учитывать.

Между тем, отмеченные закономерности легко обнаруживаются и из расчета среднеарифметического распределения остатков лошади на каждый памятник. Обращаю внимание, что, хотя этот показатель рассчитывается от тех же исходных данных (реальное число костей/особей), в процедурном отношении он выступает как совершенно автономный качественный показатель, который может быть выражен как в абсолютных- условных, так и в относительных (процентных) значениях. Полные расчетные данные по этому показателю приводятся в Таблице 28.

Как следует из приводимых данных (Табл. 28, столб. 4), если на каждый из памятников эпохи неолита рассматриваемой зоны в среднем приходится по 1,19 кости или 0,49 особей, то показатели по каждому из памятников эпохи энеолита составляют соответственно 26,03 или 3,64. А их попериодные значения составят соответственно: для раннего неолита -1,24/0,59, для развитого неолита- 1,17/0,45, для раннего энеолита-35,42/4,65 и для среднего энеолита - 17,2/2,7. Иными словами, этот автономный показатель, как и следовало ожидать, дает практически ту же картину, .. „цшерассмотрен,… пощ.зотели.

Итак, мы выяснили, что, независимо от показателей и условий расчетов, на уровне раннего и позднего неолита памятники и культуры западной зоны дают предельно минимальные и практически равные проявления остатков лошади. А на переходе к эпохе энеолита - остатки лошади резко возрастают. Показательно, однако, то, что наблюдаемые резкие, скачкообразные изменения в пери- од раннего энеолита касаются обеих характерных для него культурных групп (Прекукутень- Триполье А и Болград-Алдень П), хотя в дальнейшем - в среднем энеолите значения остатков лошади заметно понижаются (Табл. 27, столб. 6, 9-10; Табл. 28, столб. 4-5; Рис. 86; Рис. 87).

В свете выявленного количественного соотношения показателей, единственно возможное объяснение - в рамках западной, раннеземледельческой культурной зоны, в силу неизвестных нам обстоятельств, начиная с раннего энеолита лошадь определенно обретает особую социальную значимость, которая затем несколько понижается, но сохраняется и на протяжении среднего (Рис. 86; 87), и, добавим от себя - предварительно, на всех последующих периодах ее развития, и позднее - тоже.

Трудно судить о функциональном предназначении лошади на уровне неолита (Табл. 28), когда в среднем на каждый памятник/коллекцию приходится чуть более одной (1,19) кости и «поля- особи (0,49) лошади. Вероятнее всего, это был объект охоты, и не более того. Но с переходом к раннему энеолиту, когда на каждый памятник приходится в среднем по 35,42 костей или по 4,6 особей, т.е. когда присутствие лошади в каждом памятнике обретает регулярный характер, трудно предположить, что она не была одомашненной, тем более в условиях обществ с чрезвычайно развитыми традициями домашнего животноводства.

Таковы выводы, напрашивающиеся из анализа остатков лошади в их попериодной и/или по- эпохальной хронологической изменчивости.

А сейчас рассмотрим ту же лошадь, по тем же или другим показателям, но с точки зрения ее/их территориального - внутрикультурного и/или межкультурного проявления.

Неолит. Как известно, культурная общность Сескло-Старчево-Криш-Караново 1-П имела огромную территорию распространения - от Фессалии до Тисы и от Среднего Дуная до Днестра. В нашей выборке мы учитывали остатки фауны,

известные для памятников этой общности лишь с территории Румынии и Молдовы. Эта выборка включает 17 коллекций, из которых только восемь дали остатки лошади - 21 кость или 10 особей (Табл. 27; Приложение 1, стоб. 9).

Так вот, если территорию названной культурной общности условно разделить на две зоны - к западу от Восточных Карпат и к востоку от них, т.е. зону ее непосредственного соприкосновения с сообществами восточноевропейской степной зоны, то выясняется, что из 12 памятников западной, закарпатской зоны лишь три дали кости лошади (три кости/три особи), а в восточной зоне кости лошади присутствуют во всех пяти учтенных памятниках, составляя большую часть от всей выборки по этой культуре (18 костей/семь особей). Иначе говоря, выясняется, что в зоне соприкосновения с восточноевропейским ареалом (буго-днестровская культура) кости лошади на памятниках культуры Старчево-Криш, хоть и в малом числе, но носят относительно регулярный характер. А в глубинных регионах своего исходного ареала, т.е. в Трансильвании, Банате, остатки лошади встречаются лишь спорадически. И это отчетливо видно из составленной карты - Карта 7, 1.

Рассмотрим культуры развитого неолита. Памятники культурного блока Винча-Турдаш характерны для Баната и центральной Трансильвании, где они непосредственно следуют во времени старчево-кришским. Подобно последним, на памятниках этого культурного блока остатки лошади практически не встречаются. Из десяти учтенных для этого блока коллекций лишь одна дала единственную кость, да и то для достаточно позднего памятника - Сынэндрей (Приложение 1; Карта 8, 2).

Карта 7. Территориальное распространение остатков лошади в период раннего неолита. Обозначено абсолютное число особей (Приложение 1, столб. 9) и некультурные процентные значения остатков костей лошади от общей суммы данных (Табл. 27. столб. 11). Условные обозначения: 1-1ГГ-ландшафтные зоны; ГУ - ареалы культур (I - Старчево-Криш; 6 - буго- днестровская 1-П; 7 - сурская 1-П; 9 - ракушечноярская; 14 - елшанская); О - граница культурных зон.

Карта 8. Территориальное распространение остатков лошади в период позднего-развитого неолита. Обозначено абсолютное число особей (Приложение 1, столб. 9) и покупьтурные процентные значения остатков костей лошади от общей суммы данных (Табл. 27, столб: 11). Условные обозначения: 1-ТП — ландшафтные зоны; ГУ - ареалы культур (2 - Винча^ Турдаш; 3 - Боян; 4 - Хаманжия; 5 - линейно-ленточной керамики; 6 - буго-днестровская ГП-ГУ; 7 - сурская П-Ш; 8-10 - мариупольская общ. I; 11-13 -днепро-донецкая общ.!; 15-средневолжская; 16-17-нижневолжская общ.; 18 -агидельская р.; 19 - суртандинская р.); О - граница культурных зон.

Карта 9. Территориальное распространение остатков лошади в период раннего энеолита. Обозначено абсолютное число особей (Приложение 1. столб.9) и локультурные процентные значения остатков костей лошади от общей суммы данных (Табл. 27, столб. 11). Условные обозначения: 1-111 - ландшафтные зоны; IV-ареалы культур (21а - Болград-Алдень 11; 22 - Прекукутень-Триполье А; 8-10 - мариупольская общ. II; 11-13 — днепро-донецкая общ. II; 16-17 - нижневолжская общ.; 18 - агидельская п.; 19 - суртандинская п.; 24 - самарская); О - граница культурных зон.

Карта 10. Территориальное распространение остатков лошади в период среднего энеолита. Обозначено абсолютное число особей (Приложение 1, столб. 9) и покуяьтурные процентные значения остатков костей лошади от общей суммы данных (Табл. 27). Условные обозначения: 1-П1-ландшафтные зоны; IV - ареалы культур (21 - Гумельница; 22 - Кукутень А-Трипольс В 1; 23 - срсднсстоговская; 25 - хвалынская; 27 - предмайкопская); Б - граница культурных зон.

Сходную ситуацию демонстрируют и памятники культуры Хаманжия, в которой относительно часто встречаются кости осла, но из шести поселений ни для одного нет достоверных данных об остатках лошади (Приложение 1; Карта 8, 4).

Подобным образом проявляет себя и культура Боян, которая в отдельные периоды развития достигала степных районов низовьев Серета и Прута. Из 12 коллекций лишь шесть дали единичные кости лошади. К сожалению, информация по этим коллекциям не всегда полная (Приложение 1; Карта 8, 3).

Интерес представляет культура линейно-ленточной керамики, которая в Восточном Прикарпатье сменила культуру Криш и которая, подобно последней, непосредственно соприкасалась с буго-днестровской культурой. Из 16 коллекций, известных для памятников этой культуры, каждая вторая дала кости лошади — 40 костей или 11 особей (Приложение 1; Карта 8, 5). Любопытно, однако, то, что если сравнить эти данные с данными по лошади для других, более западных регионов распространения общности линейной керамики, то, по информации Н. Бенеке, здесь прослеживается та же тенденция, что и для стар- чево-кришской культуры. Чем далее на запад от восточноевропейских культур, тем реже встречаются на памятниках этой общности кости лошади : Куявский регион - на 10 коллекций -18 особей; Венгрия, соответственно - 11/2; Словакия - 8/5; Средняя Германия - 99/6; Южная Германия - 6/0 (Benecke 1994а, 346. ТаЫ. 21). А если взять, к примеру, один из крайне противоположных регионов распространения памятников общности линейной керамики - северо-восток Франции, то на девять весьма объемных коллекций зафиксировано всего лишь 5-6 костей, или то ли 4, то ли 3 особи лошади (Abrogast 1994,23-31).

Таким образом, что для раннего, что для развитого неолита выявляется одна и та же закономерность: с одной стороны, чрезвычайная редкость остатков лошади, а с другой стороны - то, что, чем ближе культура или ее памятники к восточноевропейской культурной зоне, тем в ней остатков лошади больше, и наоборот - чем более эта культура или ее памятники отдалены от восточноевропейской зоны, тем в них реже встречаются кости лошади.

Энеолит. Эта эпоха представлена, с одной стороны, культурной общностью Прекукутень- Кукутень-Триполье, а с другой - общностью Бол- град-Алдень П-Гумельница. Первая из них развивалась преимущественно в лесостепном Восточном Прикарпатье- до бассейнаТОжного Буга. (Карты 9-10, № 22), вторая - в Низовьях Дуная и Западном Причерноморье. Но в последнем случае ареал более ранних памятников типа Болград- Алдень II приходится на низовья Прутащ-Серета (Карта 9, № 21а), а памятников собственно гу-

мельницкой культуры - на низовья Дуная и Западное Причерноморье (Карта 10, №21в). Эти культурные общности представляют для нас особый интерес тем, что обе они имели длительное развитие и характеризуют собой и ранний, и средний периоды энеолита; обе они непосредственно соприкасались как между собой, так и со степной восточноевропейской культурной зоной, и наконец, потому, что при приблизительно равном числе остатков лошади последние в обеих культурах явно доминируют на ранних этапах культур, а на этапах средних периодов их доля как будто бы резко сокращается, что, собственно, и отразилось в суммарных попериодных показателях, графически проиллюстрированных на Рисунках 87 А, Б. Постараемся разобраться детальнее в этой ситуации.

Культура Прекукутень-Кукутень-Триполье. В целом для этой культуры нами учтено 33 коллекции, объединяющих 782 кости или 131 особь. Из них на ранний период-Прекукутень-Триполье А приходится 461 кость или 81 особь, а на средний период - Кукутень-Триполье В1 - 321 кость или 50 особей (Табл. 27, столб. 5). В процентном отношении, в первом случае мы имеем около 60 (58,95) или 62 (61,83)%, а во втором, соответственно, - около40-38%, т.е. преобладание остатков лошади в памятниках раннего по отношению к среднему периоду как будто бы очевидно. Но в первом случае сумма остатков лошади образовалась от 21 коллекции, а во втором - от 12 (Табл. 27, столб. 4). Если же банк данных по обоим этим периодам привести к единому- 10-значному числу коллекций, то выясняется, что оба эти периода фактически дают равные показатели, даже с незначительным преобладанием в случае среднего периода (221 - кости/39 - особи против 266/41 — Табл. 27, столб. 8). Объективность последних данных полностью подтверждается и среднеарифметическими показателями из расчета на каждый памятник. Если на каждый памятник раннего Триполья в среднем приходится (461 кость или 81 особь разделить на 21 коллекцию) по 21,95 костей или 3,86 особей, то на каждый памятники среднего Триполья в среднем (321/50: 12) приходится по 26,75 костей или 4,17 особей. Тут явно что-то не то, поскольку последи ие, более объективные показатели как будто бы определенно не согласуются с суммарными попериодными показателями, о чем сказано выше.

Чтобы разобраться в этой ситуации, на Таб- - лице 29 (левая сторона) все учтенные нами памятники культуры Прекукутень-Кукутень-Триполье выстроены в один хронологический ряд, но с учетом их географического положения относительно пристенной зоны. Там же в таблице даны абсолютные значения остатков лошади каждого памятника, сгруппированных, соответственно, и по хронологическому, и по географическому принципам.

_0лашадях^иа1с0лмыслаы1екап1£>ры1:1^<инь1Х.ре^

Табл. 29. Распределение остатков лошади по периодам и этапам в рамках культур раннего и среднего энеолита западной культурной зоны (и с учетом близости к степной зоне).

Напоминаю. Период Прекукугень-Триполье А представлен 21 фаунистической коллекцией, объединяющей 461 кость или 8Гособь. Если все эти коллекции выстроить в хронологической последовательности, да при этом учитывать и их географическую зональность, выясняются вот какие обстоятельства. Трудно судить о самом раннем из горизонтов этой культуры (Прекуку- тень 1), обеспеченном всего лишь одной коллекцией (Траян - Дялул Вией), но на горизонт Пре- кукутень 11 на каждый из 7-ми памятников в среднем приходится по 10 костей или по 2,3 особи, а на горизонт Прекукутень III по сумме данных на 13 коллекций (Табл. 29: 387 костей или 62 особи) на каждый памятник приходится, соответственно, по 29,8 костей или по 4,8 особей. Таким образом, получается, что резкое возрастание остатков лошади на переходе от неолита к раннему энеолиту (зафиксированное и в Табл. 28) в случае культуры раннего Трилолья связано не столько с ранними ее горизонтами, сколько, главным образом, с ее финальным этапом - горизонтом Прекукутень Ш. Принципиально, однако, вот что. На 6 памятников (из 13) горизонта Прекукутень III при- степной зоны, те. занимающих наиболее приближенное к степному - восточноевропейскому ареалу положение (Табл. 29, левая сторона: Иса- ково, Голерканы I, Солончены I, Сабатииовка II, Карбуна, Новые Русешты I), приходится более 80 (80,6)% костей и около 70 (69,4)% особей, или же около 70 (67,7)% костей (312) или более 50 (53,1)% (43) особей лошади от всей выборки раннего Триполья. Те же результаты мы получаем и из расчета среднеарифметических показателей по каждому памятнику. Если на каждый памятник глубинных, лесостепных районов культуры этапа Прекукутень III в среднем приходится по 10,7 костей или 2,7 особей (практически идентичные показателям по памятникам этапа Прекуку- тсно И), т^ каждый из памятников лристепной зоны эти показатели составляют соответственно - 52 и 7,2, и разница эта весьма значительна (Табл. 29). Это обстоятельство вполне очевидно и из картографирования абсолютных значений по особям каждого памятника, представленных на Карте 9 (№ 22).

Итак, совершенно очевидно, что по распределению остатков лошади памятники периода Прекукугень-Триполье А демонстрируют двоякую тенденцию. С одной стороны, мы обнаруживаем резкое возрастание остатков лошади по сравнению с предшествующими для нее культурами позднего неолита, но это возрастание де- факто связано не столько с ранними, сколько, главным образом, с финальным этапом этого периода (Прекукутень III). С другой же стороны, выясняется, что, подобно культурам неолита, значение остатков лошади во много раз выше в памятниках пристенной зоны, а в памятниках,-удаленных от этой зоны, те. в памятниках централь-

ных, внутренних районов ее ареала, их доля несоизмеримо меньше.

А как проявляют себя материалы среднего периода этой культуры? Как уже отмечалось, на период Триполья В1-Кукутень А приходятся 12 коллекций, объединяющих 321 кость или 50 особей (Табл. 29). Так вот, 4 коллекции этого периода, происходящие из пограничных со степью районов (Табл. 29: Русештий Ной 2, Березовская ГЭС, Сабатииовка I и Солончены II) в сумме дают 84,7% костей (272 из 321) или 76,0% (38 из 50) особей лошади от фонда данных по всему этому культурному периоду, при всей его территориальной обширности. Наглядность этой ситуации отражена и в прилагаемой карте (Карта 10,22). Показательно, однако, то, что оговоренные выше коллекции определяются и как наиболее ранние среди остальных коллекций рассматриваемого периода. А это означает, что в хронологическом отношении, в отличие от раннего, среднее Триполье демонстрирует противоположную тенденцию, т.е. постепенное убывание остатков лошади (Табл. 29) - от ранних этапов (в среднем по 68 костей или 9,5 особей на каждый памятник) - к более поздним (по 6,1 кости или 1,5 особи). Между тем, любопытно то, что эта тенденция созвучна ситуации, наблюдаемой и для культурной общности Бол- град-Алдепь-Гумельница, взятой как единое целое.

Культурная общность Болград-Алдень II- Гумельница. В целом для этой культуры нами зарегистрировано 25 археологических коллекций, объединяющих 861 кость или 97 особей лошади (Приложение 1; Табл. 21). Нона группу Болград- Алдень II с 10-ю коллекциями приходятся 637 костей или 63 особи лошади, а на собственно гу- мельницкую культуру с 15-ю коллекциями - 224 кости или 34 особи (Табл. 27). Получается, что при обратном соотношении числа коллекций доля остатков лошади существенно превалирует в памятниках группы Болград-Алдень II, являющихся и более ранними и, в то же время, максимальноприближенными к восточноевропейской - степной зоне. В территориально же более отдаленных от степного мира и относительно более поздних памятниках собственно гумельницкой культуры этих остатков гораздо меньше 19. Это соотношение подтверждается и реальными, и условными (с поправкой на коэффициент пропорциональности коллекций) процентными значениями (Табл. 27, столб. 5-6, 9). Они очевидны и из картографирования абсолютных значений числа особей по каждому памятнику (Карта 9 № 21 а; Карта 10 № 21в). Любопытно, но эти различия отчетливо выражены даже в рамках относительно незначительного по протяженности ареала самой культурной группы Болград-Алдень II, для которой подавляющее большинство остатков лошади зарегистрировано в памятниках низовьев левобережья Прута (Болград, Озерное, Лопэцика, Кокоара), т.е. непосредственно на соприкоснове-

нии со степным миром (Карта 9, 21а),_Наконец, все эти данные полностью и самостоятельно подтверждаются и из сравнения среднеарифметических показателей по каждому из памятнйков, приведенных в Таблице 29 (правая половина).

Как следует из изложенного, и культура Пре- кукутень-Кукутень А-Триполье А-В1, и культура Болград-Алдень И-Гумельница, по сути, демонстрируют абсолютно сходные тенденции в распределении остатков лошади, а именно: чем их памятники раньше во времени и ближе к пристенной - восточноевропейской зоне, тем в них больше остатков лошади, и наоборот - чем позже во времени и чем более отдалены их памятники от пристепной зоны, тем в них меньше остатков лошади. Но что для нас в данном случае принципиально важно, так это то, что резкое возрастание численности остатков лошади фактически происходило одновременно в обеих названных культурах и приходится на весьма короткий промежуток времени, связанный с бытованием памятников типа Прекукутень Ш-Кукутень А1-2 и полностью синхронных им памятников типа Бол- град-Алдень П-Гумельница А1-2 20, после чего их доля, опять-таки, резко и одновременно сокращается в памятниках обеих этих культур. Весьма показательны в этом отношении вот такие расчеты. Из 58 коллекций с 1643 костями или 228 особями, известными для обеих рассматриваемых культур (Табл. 27, столб. 4-5), на 20 коллекций (из 58!) памятников пристепной зоны (Табл. 29), выделенных здесь хронологических горизонтов, в сумме приходится около 74 % костей или около 63% особей, из них - около 36% (и кости, и особи) - связаны с памятниками типа Прекукутень Ш-Кукутень А 1-2, а остальные, соответственно - около 38/27 приходятся на пристепные памятники горизонта Болград- Алдень II). А остальные 26% (кости) или 38% (особи) распределяются следующим образом: на горизонт Прекукутень 11-4,3/7%, на памятники лесостепной зоны горизонта Прекукутень И - 4,6/8,5%, на памятники горизонтов Кукутень А2- 4- 3/5,3% и на памятники горизонтов Гумель- ница А-В-14,1/15,4%.

Итак, прослеживая территориальное распространение остатков лошади, можно констатировать, что независимо от периода, и в пору раннего, и в пору среднего энеолита мы неизменно обнаруживаем одну и ту же закономерность. Чем культура или ее памятники ближе к степной - восточноевропейской зоне, тем в них больше остатков лошади. Чем культура или ее памятники более отдалены от этой зоны, тем остатков лошади меньше. Что же касается хронологического среза, то оказывается, что резкое возрастание остатков лошади, наблюдаемое по периодным показателям на переходе от позднего неолита к раннему энеолиту, по сути, приходится на достаточно узкий период времени, соответству-

—^73- ющий переходу от раннего к среднему энеолиту,- - после чего их численность резко сокращается..

Несколько ранее, оценивая резкое возрастание остатков лошади на переходе от позднего неолита к раннему энеолиту, мы пришли к единственно возможному выводу, что, по крайней мере, с раннего энеолита лошадь в ареале раннеземледельческих культур должна была быть уже одомашненной, прирученной21. Новые, выявленные для раннего и среднего энеолита территориально-хронологические особенности распределения остатков лошади позволяют нам сформулировать два новых, очередных вопроса.

Вопрос первый. Можно ли из установленных соотношений остатков лошади допустить возможность того, что это животное могло бы быть самостоятельно доместицировано на месте в рамках нео- или энеолита раннеземледельческих культур западной зоны (мнение, изредка проскальзывающее у отдельных авторов)? Я исключаю возможность подобной трактовки, и вот почему.

Чрезвычайно резкое увеличение численности остатков лошади (Рис. 87 А, В) на переходе к раннему энеолиту (63,2/55,0% или 63,2/52,6%) определенно носит спонтанный, искусственный характер и не подкреплено предшествующими - низкими показателями, характерными для позднего неолита (2,8/7,3% или 2,4/7,2%). Спонтанность, неожиданность резкого увеличения остатков лошади еще более очевидна, если учесть, что, как было установлено выше, этот скачок фактически приходится на короткий промежуток времени, соответствующий самому концу раннего - началу среднего энеолита, после чего остатки лошади снова резко сокращаются.

Резкое, скачкообразное увеличение численности остатков лошади на переходе от неолита к раннему энеолиту (а фактически в конце последнего) и их последующее резкое сокращение на протяжении среднего энеолита происходит одновременно в ареалах двух разных культурных общностей: и в культуре Прекукутень-Кукутень А- Триполье А-В1, и в культуре Болград-Алдень П- Гумельница А-В.

Резкое увеличение остатков лошади в обеих культурах энеолита происходит с востока на северо-запад (Триполье) или юг (Болград- Алдень-Гумельница), от пристенных периферийных частей их ареалов, т.е. от зоны соприкосновения с восточноевропейским культурным миром, - в противоположную сторону. Причем, хотя обе названные культуры отчасти соприкасались в своих ареалах в южных районах лево- и правобережья Прута, остатки лошади в этой зоне не образуют сколько-нибудь четко выраженных территориальных концентраций, распространяющихся на обе культуры.

Следуя корректному восприятию понятия «тип» (в данном случае - лошади как своеобразного

культурного феномена), из отмеченного территориального-хронологического проявления лошади единственно напрашивающийся вывод: феномен лошади для рассматриваемых энеоли- тических культур - явление вторичное, привнесенное, заимствованное. А что касается его истоков, если учитывать направленность тенденций его территориального проявления (т.е. по убывающей - с востока на запад), определенно напрашивается заключение, что явление это восходит к восточноевропейской культурной зоне. Напомню, этот же вывод ранее был сформулирован и из первой части анализа данных по лошади. А это означает, что, независимо от показателей и путей анализа ситуации, напрашивающиеся выводы вполне согласуются между собой.

Вопрос второй. Если лошадь в среде носителей культур энеолита уже была прирученной, одомашненной, то каково было ее функциональное предназначение?

Большинство авторов, признающих лошадь в раннеземледельческих культурах нео-энеолита западной зоны в качестве домашнего животного, как правило, не затрагивают этого вопроса, подразумевая, надо понимать, что она использовалась на мясо. При этом совершенно упускается из виду такое явление, как психологические стереотипы питания, чрезвычайно распространенное и в прошлом, и в настоящем. Напомним поэтому поводу одно из наиболее ранних письменных свидетельств этого явления: Энкиду - муж-охотник, в степи рожденный -

«Молоко звериное сосал он!

На хлеб, что перед ним положили Смутившись, он смотрит и взирает: Не умел Энкиду питаться хлебом»

(Эпос о Гильгамеше (О все видавшем) -

Таб.11, СВ, III, 1-7).

Конское мясо - излюбленный продукт питания преимущественно скотоводческих обществ. Из-за специфичности запаха и жесткости, за исключением, разумеется, особых - бедственных

Г Ппгтп

Как уже отмечалось прежде, в отличие от западной, ситуация с археозоологическими коллекциями восточной культурной зоны существенно более сложная. Общее число коллекций значительно меньше, а число культур заметно больше. Многие из культур представлены двумя-тремя, редко большим числом коллекций. Зачастую многие коллекции вбирают в себя разнокультурные материалы или материалы разных культурных периодов.

Поэтому реорганизация материалов на предмет анализа ихтгространственного и/или хронологического поведения, а также учет возможностей их последующего адекватного сопоставления с данными по западной зоне, неминуемо

ситуаций, это мясо ни в далеком, ни в более близком прошлом (как и сейчас) не входило в рацион людей, воспитанных на «классических» земледельческих традициях и воспринималось последними далеко не с восторгом. Для убедительности ограничусь лишь двумя свидетельствами. Геродот (V, 133): «Самым большим праздником у персов признается день рождения… Люди богатые тогда подают на стол целиком зажаренного в печи быка, коня, верблюда или даже осла» (подчеркнуто - В.Д.’). А вот свидетельство Прокопия Кесарийского (Ргосор. VII, 36, 20) об осажденных, страдающих от голода византийцах: «На другой ден ь он и задумали убит ь себе в пищу нескольких лошадей, но до глубокого вечера они колебались приступить к такой еде, удерживаемые необычайностью для себя такой пищи, хотя голод их очень сильно мучил» (Прокопий 1996, 316; подчеркнуто мной-5.Д.).

Учитывая это обстоятельство, принимая во внимание преимущественно земледельческий характер хозяйства, высокую обеспеченность носителей культур Прекукутень-Кукутень А - Триполье А, В1 и Болград-Алдень-Гумельница мясной пищей за счет собственного - традиционного домашнего стада до (65-85% - см. Приложение 1, блок. № 5, 6 и 7, строка «Всего»), остается полагать, что основным мотивом для восприятия этого нового вида животного, вероятнее всего, бьша не столько потребность в новой экзотической прибавке к традиционно сложившемуся мясному рациону, сколько необходимость удовлетворения не- обеспеченых собственными домашними животными хозяйственно-коммуникативных потребностей. Иными словами, лошадь эта должна была быть уже верховой, использовавшейся и для передвижения, и в качестве вьючного животного для транспортировки различных грузов.

Таковы результаты и выводы, вытекающие из хронологического и пространственного анализа проявления остатков лошади по западной - раннеземледельческой культурной зоне.

ила ьпиа

диктуют применение целого ряда условностей, которые, однако, подчеркиваю, - существенно не могут повлиять на свойственные этим материалам закономерности в их общей хронологической и территориальной протяженности.

Следуя принятой хронологической схеме (Табл. 20), подобно западным, археозоологичес- кие коллекции, представляющие-культуры восточной зоны, распадаются на две эпохи: неолит и энеолит, каждая со своими двумя периодами - ранним, развитым или средним (Табл 27).

К раннему неолиту, е определенной долей условности, можно отнести десять археозооло- гических коллекций, из которых семь представ- ляютранн ие памятники буго-днестров ской куль -

туры, а три других — ранние памятники сурской культуры (Табл. 27, блоки 10а, 11 а). К первой из названных культур отнесены коллекции (Приложение 1, соответствующий раздел, № в числителе) из стоянок Сороки МП (№ 1-3), Базьков Остров н.с. (№ 5), Сокольцы 6 н.с. (№ 7), Печера и Солгутовостров (№ 9-10). Крайней сурской.куль- туре, вслед за Н.С. Котовой, отнесены коллекции со стоянок Сурский остров 1-2 и Семеновки н.с. (Приложение 1, № 1-3). Из-за неполноты и противоречивости информации мы не можем учитывать данные по Каменной Могиле 1, раннИм горизонтам поселения Ракушечный Яр и стоянкам елшанской культуры, для которой фаунистические определения мне неизвестны.

Развитый неолит представлен восемью культурными группами (Табл. 27):

Поздний период буго-днестровской культуры документирован шестью коллекциями: Сороки V, Базьков остров в.с., Сокольцы 6 в.с., Мику- лина Брояка, Пугач 2 и Гард 3 (Приложение 1, № 4, 6, 8, П-13; Табл. 27, блок Юб).

Позднесурская культура. С определенной условностью в этот блок мы включили пять фаунистических коллекций, определенных без строгого культурно-хронологического расчленения материалов: Сурский остров Сев., Сурский остров 3-4, Игрень 5, Шулаев остров (Приложение 1, № 5-9; Табл. 27, блок 116).

Раннемариупольские памятники условно объединяют три коллекции из стоянок азово-днепровской и нижнедонской культур: Раздольное 1991, Чапаевка и Игрень 8 (Приложение 1, № 3, 8-9; Табл. 27, блок 12а);

Ранняя днепро-донецкая культурная общность включает две коллекции с памятников киево-черкасской группы: Бузькин.с. и Мелюхов Бугор (Приложение 1,№ 1-2; Табл. 27, блок 13а).

Средневолжская культура. Фауна известна по двум многослойным памятникам. Но для Ивановской стоянки неолитические материалы были отделены стэнеолитических (Приложение 1,№ 1, 3; Табл. 27, блок 14а). А для Виловатской стоянки они были определены совместно (там же, № 2). Более того, энеолитический горизонт этого памятника включает в себя материалы как самарской, так и хвалынской культур. Поэтому данные о лошади по этому памятнику были нами разделены на три равные части, одна из которых отнесена к развитому неолиту, вторая - к раннему энеолиту, т.е. к самарской культуре, и третья — к среднему энеолиту, или хвалынской культуре. Кроме того, к средневолжской культуре отнесены также неполные определения по стоянке Че- калино 4 (там же, № 6).

6-7. Южноуральский культурный регион представлен двумя культурами: агидельской и сурган- динской. Первая представлена двумя коллекциями; Муллино 1-11 и Давленково 1-П (Приложение 1, № 1-2; Табл. 27, блок 15а). Для неолита суртан-

275-

данской культуры известна лишь одна коллекция - Мурат 1-П (там же, № 3; Табл. 27, блок 156).

Нижневолжский культурный блок. Обеспечен всего лишь двумя фаунистическими коллекциями: Тентек Сор 1 н.с. и Же Калган (Приложение 1, Ха 1-2; Табл. 27, блок 16а).

Не лучшим образом обстоит ситуация и с археозоологией культур раннего и среднего энеолита этой зоны.

Ранний энеолит представлен шестью условными культурными группами (Табл. 27).

Позднемариупольский горизонт. Условно объединяет четыре коллекции фауны, связанные с памятниками азово-днепровской и нижнедонской культур: Раздольное в.с., Семеновка с.2, Средний Стог н.с. и Собачки (Приложение 1, № 4-7; Табл. 27, блок 126).

Поздняя днепро-донецкая общность. В нее мы включили восемь коллекций, соответствующих самому концу неолита и преимущественно раннему энеолиту этой общности; Лисогубовка, Туба 2, Зановское 1, Новоселовка, Старобельск, Гришевка 1-2 и Погореловка (Приложение 1, № 310; Табл. 27, блок 136).

Средневолжский культурный регион — самарская культура. Включает половинуданных по энеолитическим слоям Ивановской стоянки и треть коллекции с Виловатской стоянки (см. ранее). В эту выборку можно приобщить и небольшую коллекцию со стоянки Лебяжинка Ш (Приложение 1, № 2,3, 5; Табл. 27, блок 146).

Южноуральский регион. Представлен тремя коллекциями для агидельской культуры (Муллино Ш-Г/, Давленково 111) и четырьмя (Сур- данды У1-УШ, Банное II) - для суртандинской культуры (Приложение 1, № 4-10; Табл. 27, блоки 15а и 156);

Нижневолжский регион. Условно включает материалы с раннеэнеолитической (Курпеже Молла) и две небольшие коллекции (Кара Худак и Же Калган III) со стоянок хвалынской культуры (Приложение 1, № 3-5; Табл. 27, блок 166).

Средний энеолит. В Средневолжском регионе представлен хвалынской культурой. К ней условно можно отнести треть коллекции с Виловатской стоянки (см. ранее) и половину коллекции со стоянки Ивановской (Приложение 1, № 23; Табл. 27, блок 14в). На этот же период приходится развитие и среднестоговской культуры, объединяющей данные по четырем памятникам: Дереивка, Александрия, Мелюхов бугор и Средний Стог 2 (Приложение 1;‘Табл. 27, блок 17).

Сводные данные об остатках лошади по всем перечисленным выше культурам или по образованным ими культурно-хронологическим горизонтам, представляющим восточноевропейскую зону, имеются в уже известной Таблице 27. Как и в предшествующем случае, для каждой из культурных групп рассматриваемой зоны в этой таблице дано число составляющих ее коллекций,

Рис. 88. Распределение костей и особей лошади по культурам, периодам и эпохам восточной культурной зоны;

А-по исходным реальным данным (Табл. 27, столб. 6),

В - с учетом коэффициента пропорциональности коллекций (Табл. 27, столб. 9-10).

Рис. 89. Распределение остатков лошади по периодам и эпохам восточной культурной зоны. -

А - по сумме реальных исходных данных (Табл. 27, столб. 6),

В - с учетом коэффициента пропорциональности коллекций (Табл. 27, столб. 9-10).

Эпо ХИ

Ранний

Поздний

Ранний

Средний

Эпо- хи

Перио- ды

КОСТИ

57,2%

ОСОБИ

15,6% ^ ^

26,1%

5,3%

26,8%

го

34,0% ^

34,0%

<о

%100 90 80 70 60 50 40 30 20 10 0 10 20 30 40 50 60 70 80 90 100 %

КОСТИ

ОСОБИ

Ранний

Поздний

Ранний

Средний

1,1%

4,8%

19,1%

26,8%

34,9%

28,7%

31,6%

%Ю0 90 80 70 60 50 40 30 20 10 0 10 20 30 40 5 0 60 70 80 90 100 %

точные данные о численности костей или особей лошади и их процентные значения по каждой культуре от общезонального фонда (Табл. 27, столб. 4-6). Однако, как и в случае западной зоны, мы сочли необходимым сдублировать все эти данные, приведя их к единому знаменателю (условно - 10 коллекций) через коэффициент пропорциональности (Табл. 27, столб. 7-Ю).

Если внимательно сопоставить результаты расчетов и их графическое отображение, легко заметить, что, три весьма незначительных различиях, и в этом случае исходные, реальные показатели и условные данные, полученные с поправкой на пропорциональность коллекций (Табл. 27, столб. 9-10), почти полностью совпадают. Как и в случае с западной культурной зоной, эти различия касаются главным образом покультурных показателей (Табл. 27, столб. 6 и столб 9), которые, в зависимости от числа коллекций, при перерасчете в условные показатели в одних случаях привели к

некоторому увеличению доли лошади (Рис. 88 А, В, культ, блоки 14а, 146, 14в, 15а), или, наоборот, к ее уменьшению (Рис. 88 А, В, культ, блоки 10а, 136,17 и др.). А вот на уровне обобщенных, попе- риодных или поэпохальных показателей эти различия почти что не заметны и, за одним исключением, на уровне попериодных показателей выражаются обычно не более чем в 4-6% (Рис. 89 А, В). Акцентирую внимание на эти обстоятельства лишь с тем, чтобы еще раз продемонстрировать не только правомерность, но и необходимость учета пропорциональности сравниваемых коллекций. Подобно реальным исходным данным, эти условные показатели отражают те же тенденции и закономерности. Но если на уровне обобщения их значения почти что совпадают, то на уровне внут- рипериодного или регионального анализа применение этого методического приема позволяет объективнее раскрыть реальное соотношение сравниваемых коллекций.

Ш.1.8. Сравнительный анализ межзональных показателей и их возможная интерпретация

А сейчас обратимся к анализу данных, полученных по восточной зоне, но взятых в сравнении с уже известными для читателя данными по западной культурной зоне. Подобная процедура невольно диктует целый ряд повторений, но, как говорят, все познается в сравнении.

Первое, что бросается в глаза из сравнения количественного проявления остатков лошади по

эпохам и, в частности, по культурным периодам (Табл. 27, столб. 6, 9-10) западной и восточной культурных зон (графически представленных на Рисунках 87 и 89), так это их неравномерное, непропорциональное распределение.

В западной зоне, после малозаметного, двукратного увеличения остатков лошади на переходе от раннего к позднему неолиту, следует

резкое— многократное увеличение на уровне раннего энеолита, после чего снова - двукратное их уменьшение на уровне среднего энеолита (Табл. 87 А, В). Суть этого резкого скачка и последующего сокращения остатков лошади еще более очевидна из анализа внутрикультурных показателей, о чем сказано выше.

Совершенно иную ситуацию дает восточная зона. Все попериодные показатели по этой зоне строго выстраиваются в единую ступенчатую пирамиду, демонстрирующую последовательное увеличение остатков лошади от раннего неолита до среднего энеолита, хотя наращивание это далеко не равнозначно, не пропорционально. При относительно низких значениях на уровне раннего неолита (процентные значения см. Табл. 27, столб. 5, 6, 9-10; Рис. 89 А, Б) следует относительно резкое многократное увеличение на уровне развитого неолита. Затем показатели прогрессируют на уровне раннего энеолита, но их изменения не столь велики. Потом снова следует относительно резкое увеличение на уровне среднего энеолита. Все эти изменения и их неравномерная пропорциональность графически особенно наглядны по процентным значениям костей (Рис. 89, левое поле), а показатели по особям как будто бы даже противоречат сказанному применительно к двум из периодов энеолита (Рис. 89, правое поле). Однако, если обратиться к исходным коллекциям, легко можно убедиться, что многие из отклонений процентных значений по особям обусловлены данными тех коллекций, которые были перебраны до определения видового состава остеологических материалов. А таких коллекций для восточной зоны немало, о чем говорилось в главе, посвященной внешней критике источников.

Последнее из отмеченных обстоятельств легко верифицируется через попериодное распределение среднеарифметических показателей по каждому памятнику, которые в данном случае более конкретны, нежели процентные значения по особям. Следуя данным, представленным в Табл. 28 (столб. 4, 9) и выполнив соответствующие расчеты, мы выясняем, что переход от раннего к развитому неолиту сопровождался 5,9-кратным увеличением по костям или в 2,1 раза по особям; от развитого неолита к раннему энеолиту, соответственно, - 1,6 или 1,2; и от раннего энеолита к среднему - 7,8 или 3,6. Таким образом, эти показатели не только подтверждают правильность оговоренных выше процентных значений по костям, но и самостоятельно маркируют два основных количественно-качественных скачка в прогрессивном наращивании остатков лошади. Первый из скачков приход ится на переход от раннего к развитому неолиту, и этот скачок вполне может быть оценен как свидетельство качественно изменившегося состояния самой лошади, те. что лошадь в развитом неолите была уже

прирученной, подконтрольной. Далее следует незначительное, но вполне заметное наращивание остатков лошади на переходе к раннему энеолиту. А затем - второй, весьма резкий количественный скачок, который, судя по полученным значениям (4-7-кратный), должно быть, также отражает какие-то существенные качественные изменения в социальном статусе или социальнохозяйственной значимости интересующего нас животного.

Сравнительный межзональный анализ проявления попериодных показателей имеет самостоятельное методическое значение тем, что в них сокрыто чрезвычайно важное обстоятельство сугубо интерпретационного свойства.

Дело вот в чем. Наблюдаемый для энеолита западной зоны резкий взлет, а затем — резкое сокращение числа остатков лошади, независимо от всего ранее сказанного, самостоятельно указывает на то, что неожиданное появление и массовое присутствие лошади в среде здешних культур носило случайный или искусственный характер или, иными словами, она - лошадь - не была естественным образом интегрирована в социально-хозяйственные нужды местных обществ, И вправду, если лошадь - домашняя, верховая - была заимствована в раннем периоде энеолита ради (как мы это предположили ранее) обеспечения необеспеченных или, скажем, недостаточно обеспеченных коммуникативно-транспортных целей, то как объяснить ее сокращение на протяжении среднего периода? Трудно представить, что, однажды восприняв преимущества этого животного, эти общества впоследствии вдруг отказались бы от ее использования. Или хозяйственные потребности уменьшились? Единственное возможное объяснение этих обстоятельств - резкое появление, а затем - сокращение остатков лошади в среде земледельческих культур обусловлено какими-то внешними обстоятельствами, связанными с ситуацией в степных — более восточных регионах. И одними из таких существенных обстоятельств, учитывая массовость и территориальную направленность их количественного распространения, могли быть интенсивные культурные влияния и/или же миграция или военная экспансия восточноевропейского населения.

Иное дело восточная зона. Непрерывный, отмеченный уже для этой зоны рост остатков лошади от раннего к позднему неолиту и далее к раннему, а затем и к среднему энеолиту (Рис. 89 А, В), определенно свидетельствуют о непрерывно возрастающей социально-хозяйственной значимости этого животного в среде носителей этих культур. А это, в свою очередь, означает, во- первых, что процесс социализации лошади в этой зоне имел органичный характер, был обусловлен внутренними обстоятельствами, а во-вторых, что с момента приручения или одомашнивания лоша-

ди (зафиксированного первым количественно-” качественным скачком на уровне развитого неолита) процесс этот приобрел необратимое прогрессирующее значение, по крайней мере, до уровня среднего энеолита. А с точки зрения изменяющейся социальной значимости лошади, вся отмеченная ступенчатая пирамида, по логике, должно быть, отражает собою, соответственно, три-четыре основных, качественно-различных состояния или этапа в использовании самого этого животного, а именно: 1 - ранний неолит, минимальное число остатков лошади - лошадь как промысловое животное, источник мяса; 2 - поздний неолит, первое многократное увеличение остатков лошади — подконтрольное, осознанное приумножение численности лошади и начало специализации коневодческого хозяйства, лошадь — один из важных источников мясной пищи и других продуктов; 3 — ранний энеолит, продолжающееся возрастание численности лошади - закрепление специализированных форм коневодческого хозяйства, использование на мясо и для других вторичных продуктов, а также в качестве транспортного животного для верховой езды и перевозки грузов; 4 — переход от раннего к среднему энеолиту, второй количественный скачок, двукратное возрастание остатков лошади - использование всех возможных качеств лошади, включительно в целях войны и военной агрессии на ближние и дальние расстояния. Вся это цепочка - не выводы, не утверждения. Пока что это лишь гипотетически выстроенные предположения, напрашивающиеся из попериодного распределения остатков лошади. Проверка состоятельности всех этих предположений возможна лишь только через анализ внутри периодных, покультур- ных показателей, к которым мы и переходим.

Ранний неолит. Подобно западной, восточноевропейская культурная зона на уровне раннего неолита, независимо от условий расчетов, по обобщенным показателям, на первый взгляд, демонстрирует практически сходные значения лошади. И в первом (Табл. 27; Рис. 87, А, В), и во втором (Табл. 27; Рис. 89 А, В) случаях значения лошади составляют около 1% (кости) или - около 3-5% (особи). Но это в процентных значениях по внутризональным показателям. А их реальные соотношения на деле совершено иные, и они легко определяются через среднеарифметическое абсолютное число костей/особей на число памятников каждого из позональныхпериодов. Напоминаю, речь идет об автономном, абсолютно самостоятельном качественном показателе, хотя в основе он имеет те же исходные данные, взятые, однако, в ином отношении.

В западной зоне, как уже отмечалось, на каждый из памятников единственной для этого периода культуры Старчево-Криш приходится в среднем 1,24 кости или 0,59 особей (Табл. 28, столб. 4). На период же раннего неолита восточной зоны,

279

представленный двумя культурами с 10 коллекциями (73 кости, 14 особей), на каждый памятник соответственно вьшадает по 7,3 кости или 1,4 особей (Табл. 28, столб. 9). А если при этом учесть невключенные в расчеты данные по костям лошади из Каменной могилы 1, по крайней мере треть из которых должна быть связана с ранним неолитом (Приложение 1), а также данные по лошади нижних слоев поселения Ракушечный Яр (там же), то среднеарифметические показатели по этой зоне окажутся значительно выше.

Таким образом, выясняется, что фактически уже со старта, т.е. самого раннего неолита или, иными словами, с самых ранних - начальных стадий формирования домашнего животноводства, социальное и хозяйственное значение лошади в этой - восточной - культурной зоне было во много крат выше, нежели в западной зоне.

Нет оснований сомневаться в промысловом значении этого животного для рассматриваемого периода что в западной, что-в восточной зонах. Но точно так же нет оснований исключить, что именно с этого периода начинается и сам процесс ее приручения и подчинения хозяйственным интересам человека. Однако, что для нас в данном случае принципиально, если следовать количественному соотношению проявления остатков лошади по сравниваемым зонам, получается, что максимальная и изначально возможная реализация процесса приручения и доместикации лошади однозначно выпадает в пользу восточной, а не западной культурной зоны.

Поздний неолит. Переход от раннего к позднему неолиту в целом сопровождается заметным увеличением доли остатков лошади и в западной, и в восточной культурных зонах. Но в первом случае доля лошади (Табл. 27; Рис. 86; Рис. 87 А, В) возрастает приблизительно в два раза: с 1% до менее 3% (кости) или с 3-4% до 7% (особи). А вот в восточной культурной зоне их доля резко подскакивает (Табл. 27; Рис 88 А, В; Рис. 89 А, В). Судя по костям, их значение увеличивается в 15-18 раз, а по особям - в 5-7 раз. Содержание этих показателей легко раскрывается из анализа их покультурного проявления.

В западной зоне на каждую из четырех культур развитого неолита, за одним исключением (культура линейно-ленточной керамики), приходится менее одной десятой процента остатков лошади (Карта 8, 2-5). Иначе говоря, значения лошади по каждой из этих культур развитого неолита западной зоны, по сути, остались на уровне раннего неолита, т.е. на уровне показателей по памятникам культуры Старчево-Криш. А это ’ означает, что отмеченное удвоение показателей по лошади на переходе от раннего к развитому неолиту обусловлено не возросшей социальной значимостью этого животного в жизни носителей этих культур, а за счет увеличения численности культур, численности фаунистических коллекций,

просуммированных в данный хронологический период (Табл. 27 столб. 9). Это обстоятельство самостоятельно подтверждается и среднеарифметическими показателями. Если, как уже отмечалось, на каждый из памятников раннего неолита этой зоны в среднем приходится 1,24 кости или 0,59 особей, то каждый из памятников четырех разных культур (Винча-Турдаш, Боян, Хаманжия, КЛЛК, представленных 42 коллекциями и включающих 49 костей или 19 особей лошади - Табл. 28, столб. 4) в среднем дают даже некоторое понижение- 1,19 костей или 0,45 особей. А из отмеченного соотношения следует, что в пору развитого неолита в культурах западной зоны (характеризующихся четко оформившимся, высокоразвитым комплексом домашнего животноводства), социально-хозяйственное значение лошади действительно осталось прежним, те на уровне раннего неолита, и, вероятнее всего, лошадь представляла собой редкий, спорадический объект охоты и - не более.

Совершенно иную ситуацию демонстрируют культуры и памятники восточной культурной зоны, где переход от раннего к позднему неолиту сопровождается многократным увеличением остатков лошади. Но что показательно. Если судить по процентным значениям лошади (Табл. 27; Рис. 88 А.Б; Карта 8, 6-13, 16-17, 19), большинство культур развитого неолита этой зоны (буго- днестровская, сурская П-Ш, Мариуполь I, днепро- донецкая, суртандинская позд., нижневолжская - Табл. 27, столб. 4-6), взятых по отдельности, практически дают те же значения - приблизительно до 1-1,5% (и по костям, и по особям), что и культуры предшествующего раннего неолита этой же зоны. Абсолютно сходные показатели демонстрируют и среднеарифметические данные (на 19 коллекций - 210 костей, 29 особей) по каждому памятнику этих же культур в сравнении с ранними неолитическими - 11,1 костей или 1,5 особей. Если быть логически последовательным, то из выявленных значений невольно напрашивается тот же вывод и та же интерпретация, что и применительно к западной зоне, а именно: значение лошади в период развитого неолита в большинстве культурных образований развитого неолита восточной зоны осталось тем же, что и в период раннего неолита. Хотя при этом не следует забывать, что ее — лошади - хозяйственно- соцальный статус в восточной зоне на деле был несравнимо выше, чем в западной, то ли в силу ее приоритетности в качестве промыслового животного, то ли в силу начавшегося процесса ее приручения.

Между-тем, наряду с вышеотмеченными культурами, именно в рассматриваемом периоде в восточной зоне фиксируется появление двух культур, отличающихся несопоставимо высокими значенияминоетатков лошади - это средневолжская и агидельская культуры. В зависимос

ти от расчетных данных (Табл. 27, столб. 5-6, 9; Рис. 88 А, В; Карта 8, 15, 18), их показатели в 510 раз выше, чем по любой из других синхронных им культур восточной зоны, а тем более, в сравнении с культурами западной зоны. Об этом же свидетельствуют и среднеарифметические показатели, согласно которым на каждый из памятников этих двух культур (на 5 коллекций - 827 костей или 41 особей Табл. 27) приходится не менее чем по 165 костей пли не менее 8 особей. Да, конечно же, каждая из этих культур представлена единичными памятниками. Но при этом их число нисколько не ниже, чем число большинства других культурных блоков рассматриваемого периода этой зоны (2-3), т.е. условия их сопоставления вполне адекватны. Более того, не следует забывать, что в средневолжский культурный блок следовало бы включить и часть данных Варфоломеевской стоянки, давшей более 50% костей лошади, которые из-за предварительности информации не были учтены в наших расчетах (Приложение 1).

Вопрос-как можно интерпретировать подобное проявление лошади в этих культурах, если при этом учитывать, что речь все же идет о развитом неолите, когда все культурные сообщества юга Восточной Европы однозначно демонстрируют не просто знакомство, а вполне сложившийся, развитый комплекс домашнего животноводства, включавщего и корову-быка, и свинью, и, тем более, привнесенную из дальних краев овцу- козу? И как тут не вспомнить чрезвычайно весомые аргументы Г.Н. Матюшина, неоднократно повторенные им в своих работах (Матюшин 1982, 284 и след.) и оставшиеся невоспринятыми многими специалистами. Единственно возможный или сам по себе подразумевающийся ответ - лошадь та была уже прирученной, домашней. А учитывая существенно более высокие показатели названных культур по сравнению с иными культурами рассматриваемой зоны, можно еще уточнить - в условиях складывавшегося специализированного коневодческого хозяйства. В противном случае, учитывая, с одной стороны, четко оформившийся комплекс домашнего животноводства, а с другой - резкое возрастание остатков лошади, мы должны были бы признать, что носители названных культур, вступив в эру производящего хозяйства, одновременно стали специализироваться в охоте на дикую лошадь. Возможно ли такое объяснение?

Ранний энеолит. И в западной, и в восточной зонах переход от позднего неолита к раннему энеолиту отмечается увеличением доли остатков лошади. Но в западной зоне, как уже отмечалось, этот скачок демонстрирует резкий, взрывообразный характер: с 2-3% (кости) или 7% (особи) - в позднем неолите, до, соответственно - 63% или 52-55% - в порураннего энеолита (Рис. 87 А, В). В восточной же зоне этот же переход но-

сит, можно сказать, вполне органичный характер: с 15-19% (кости) или 27-35% (особи) - в позднем неолите, до соответственно -26-27 или 34-29% - в раннем энеолите (Рис. 89 А, В). Эти различия еще более отчетливы при сопоставлении среднеарифметических показателей по каждому памятнику. Если на каждый памятник позднего неолита западной зоны в. среднем приходится 1,17 кости или 0,45 особи, то на каждый памятник раннего энеолита этот показатель составляет 35,4 или 4,65 (Табл. 28, столб.4). В случае же восточной зоны на каждый памятник позднего неолитапри- ходится 43,2 кости или 2,92 особей, а на каждый памятник раннего энеолита соответствено 69,3 или -» С£ГТ’<.. ^р ^-^-^ П\ о…^^^,г …,…_

(более чем десятикратное увеличение), взрыв, не обусловленный или не подготовленный предшествующей ситуацией. Во втором случае - вполне нормальный, оправданный предшествующей ситуацией количественный прогресс (менее чем в два раза), закрепляющий ранее сложившиеся тенденции. А как при этом ведут себя покуль- турные показатели?

В западной зоне, как уже отмечалось, резкое возрастание остатков лошади происходит одновременно в обеих культурах этой зоны, причем от их пристепной восточной периферии к внутренним районам их ареалов, где доля остатков лошади несравнимо ниже (Табл. 27; Рис. 87 А, В.). Внугризональные, территориальные различия свойственны и для восточной зоны. Но здесь эти различия носят межкультурный характер. Подобно предшествующему периоду, большинство культурных регионов этой зоны дает весьма незначительный прирост остатков лошади, а в отдельных случаях - даже их понижение. Это заметно и по процентным показателям (сравни: Карта 8 и 9, № 8-10,11-13, 16-17, 19) и полностью подтверждается соответствующими расчетами среднеарифметических показателей по каждому памятнику: в позднем неолите 11 костей или 1,5 особей, в раннем энеолите, соответственно -14,7 или 2,3. Принципиально, однако, то, что, как и в период позднего неолита, на общем фоне большинства культур по численности остатков лошади по-прежнему резко выделяется средневолжский или юго-западно-приуральский культурный регион (Карта 9, № 24, 18). К сожалению, как и прежде, культуры этого региона представлены единичными коллекциями, но других пока что нет, и нам остается опираться на имеющиеся материалы. В первом случае речь идет о самарской культуре, генетически восходящей к предшествующей ей на месте - средневолжской культуре, во втором - это та же, известная нам, агидель- ская культура, продолжающая свое развитие на протяжении раннего энеолита. Так вот, если на памятники позднего неолита средневолжской культуры, в зависимости от условий расчетов, приходится около 10% (кости) или 5-6% (особи), то

281

на памятники раннего энеолита самарской культуры - это уже порядка соответственно около 1921% или 9-11% (Табл. 27, столб. 6,9). Почти что- двойное увеличение остатков лошади демонстрируют и расчеты среднеарифметических показателей по каждому памятнику - для позднего неолита - 213 костей или 4,6 особей, а для раннего неолита - 424 или 8 (Табд. 27. столб. 4-5). Менее яркую картину дают памятники Приуралья, но их показатели по-прежнему остаются очень высокими (Табл. 27, столб. 4-6, 9). Для неолитических горизонтов агидельской культуры они составляют около 3-5% (кости) -10-17% (особи) или из расчета на каждый памятник - 95 кос У. 1 ’J „„„«„У. _ ,_„ .„…,„ „„ ризонтов, соответственно - около 3% (кости) - 7-8% (особи) или же из расчета на каждый памятник - 60 костей или около 6 особей.

Таким образом, выясняется, что в раннем энеолите в восточной зоне наибольшие значения остатков лошади по-прежнему приходятся на те же географические регионы и, что принципиально, - на культуры, непосредственно продолжившие развитие прежних неолитических традиций: агидельской и, главным образом, самарской, как основной продолжательницы традиций средневолжской неолитической культуры.

Средний энеолит. Как уже отмечалось, в западной зоне, с переходом к среднему энеолиту доля остатков лошади резко сокращается (Табл. 87). Анализ покультурных показателей показал, что этот процесс происходит одновременно в обеих культурах этой зоны и начинается сразу же вслед за самыми ранними этапами горизонтов Триполье В 1-Кукутень А 1-2 и Гумель- ницаА1-2.

Совершенно иную ситуацию демонстрируют материалы восточной зоны, где переход от раннего к среднему неолиту, наоборот, сопровождается резким, почти что двойным увеличением остатков лошади (Табл. 89). Но как при этом ведут себя покультурные показатели?

Напомним, средний энеолит восточной зоны представлен двумя основными культурами - хва- лынской и средпестоговской. Первая характерна для Среднего и Нижнего Поволжья, включая Северо-Восточный Прикаспий, вторая - для лесостепного и степного Днепро-Донского междуречья. Обе эти культуры дают очень высокие показатели по остаткам лошади. Причем, в зависимости от условий расчета показателей, если на хвалынскую культуру приходиться около 20% (кости) или 10% (особи), то для среднестов- ской культуры они составляют соответственно более 30 или 20% (Табл. 27, столб. 6.9; Карта 10 № 23,25). Эти же различия, в пользу последней из культур, отчетливо проступают и из расчета среднеарифметических показателей по каждому из памятников этих культур. Но что для нас в данном случае важно, так это то, что, согласно

специалистам (Васильев 1981,12; Васильев, Овчинникова 2000, 216 и след.), хвалы некая культура считается генетически связанной с самарской культурой и хронологически, по крайней мере в ее ранних горизонтах, несколько предшествует во времени среднестоговской, с которой она также обнаруживает много общего, а это - общее, так или иначе подразумевает не что иное, как некую культурную или генетическую обусловленность последней от первой.

Следуя изложенным данным, совершено очевидно, что на протяжении среднего энеолита в восточной зоне численность остатков лошади не только не сокращается, но продолжает прогрессировать. Причем если ранее - в эпоху неолита и в раннем энеолите - этот процесс касался лишь культур главным образом Среднего Поволжья, то на протяжении среднего энеолита этот процесс определенно передается и на носителей новой, сформировавшейся отчасти под влиянием хвалынской - среднестоговской культуры. Более того, учитывая и ранее изложенное, выясняется, что практически все интересующие нас культуры от позднего неолита до среднего энеолита, отличающиеся высокими показателями по остаткам лошади (с определенной, разумеется, долей условности), буквально выстраиваются в относительно единую генетическую цепочку или ряд.

Генетическая преемственность культур, как правило, предполагает собою преемственность и основных составляющих эти культуры компонентов, включая хозяйственный уклад, традиции животноводства и пр. Выстроив интересующие нас культуры в единую хронологическую последовательность, легко обнаружить, что они полностью подчиняются этому правилу, демонстрируя непрерывное, последовательное наращивание остатков лошади. Вот составляющие этого ряда (см. Табл. 27, столб. 6, 9): средневолжская культура - около 9-10% (кости) или 5-6%о (особи); самарская культура - 19-21/9-11%; хвалынская культура - 1921/9-11%; среднестоговская культура - 31-37/2024%. Абсолютно ту же тенденцию демонстрируют и среднеарифметические показатели по каждому памятнику, каждой из этих культур, которые мы здесь пропускаем.

Относительная преемственность или генетическая связь перечисленных культур и наблюдаемое для них непрерывное, последовательное наращивание остатков лошади дают все основания интерпретировать этот процесс как процесс органичный, процесс, обусловленный спецификой и внутренними особенностями развития культур Среднего Поволжьяи примыкающих к нему регионам. Несколько ранее, оценивая чрезвычайно высокие показатели по остаткам лошади для периода позднего неолита рассматриваемого региона, мы пришли к’предположению-о возможно начавшемся в недрах этих культур процессе специализации коневодческого хозяйства. Выявлен

ное продолжающееся наращивание остатков лошади в среде культур раннего, а затем и среднего энеолита, унаследовавших традиции предшествующего-неолитического времени, определенно указывает на то, что отмеченный процесс специализации хозяйства получил дальнейшее прогрессирующее развитие или, иными словами, что процесс этот приобрел необратимый характер. А все это, вместе взятое, в свою очередь, полностью подтверждает главную, ранее уже высказанную мысль, а именно-основным и единственно возможным эпицентром одомаишивания и первичного массового подконтрольного разведения лошади было, вне сомнения, Среднее Поволжье (и отчасти Юго-Западное Приуралье). Приручение и начало специализации коневодческого хозяйства связывается с носителями, главным образом, средневолжской археологической культуры. Эти традиции впоследствии были восприняты и приумножены носителями самарской культуры, а затем и хвалынской культуры, от которых эти традиции передались остльным культурным обществам как восточной культурной зоны (среднестоговская, репинская), так и, вне сомнения, представителям и западной, и кавказской культурных зон. Как бы то ни было, но, как увидим далее, именно с периода среднего энеолита, остатки лошади, в разных количественных выражениях, непременно присутствуют в остеологических коллекциях чуть ли не всех памятников что восточной, что западной или кавказской культурных зон.

И о функциях лошади. Резкий скачок (на переходе от раннего к позднему неолиту) и последующее длительное наращивание остатков лошади на протяжении трех относительно самостоятельных исторических периодов (с позднего неолита до среднего энеолита) предполагает непрерывно возрастающее социальное значение этого животного в среде соответствующих культур. Если первый из ранее оговоренных количественных скачков в проявлении остатков лошади оценивать как свидетельство начавшегося процесса специализации коневодческого хозяйства, то трудно себе представить, что более чем за полутысячелетний период непосредственного общения с этим животным рациональный по своей природе человек не освоил бы и все остальные заложенные в этом животном качества и возможности. По всей логике, уже (или - по крайней мере) с периода раннего энеолита это домашнее животное должно бьшо бы использоваться и как источник мяса, и для изготовления других дополнительных продуктов (кровь, молоко), и, конечно же, в качестве транспортного средства:, для верховой езды, транспортировки навьюченных грузов и в конечном счете - в целях военной агрессии на близкие и дальние расстояния.

Одним из косвенных показателей широкого использования лошади в качестве верхового,

транспортного животного может послужить чрезвычайная интенсификация культурных связей и культурного обмена, наблюдающаяся для раннего и, в особенности - конца раннего энеолита, и охватывающая все культурные регионы юга Восточной Европы от Среднего Поволжья до Кавказа и Нижнего Подунавья (уровень Карбунско- го клада, Мариупольского, Нальчинского и Съезжинского могильников). К сожалению, проблема взаимодействия восточноевропейских и западных — карпато-дунайских культур в пору раннего энеолита (Дергачев 1999, 188; Dergacev 2002) и возможных коммуникационных механизмов реализации этого процесса практически еще не раз- рабг""‘1 ” ”; — * “у ’—“ ”р--- -

Но что для нас очевидно, так это то, что кульминационным моментом в резком наращивании остатков лошади в культурах западной зоны выступает период непосредственного перехода от раннего к среднему энеолиту, период, вбирающий в себя кардинальные культурные изменения, как- то: исчезновение культурной группы Болград-’ Алдень II, существенные преобразования культуры Триполья (переход от периода Прекуку- тень-Триполье А к периоду Кукутень А - Триполье В1), начало повсеместного (в особенности в пристепной зоне), массового распространения естественно и искусственно укрепленных поселений и разнообразного оружия (см. Часть 1-я), время постепенного наращивания разнообразных категорий материалов, свидетельствующих о непосредственном присутствии в этой зоне носителей восточноевропейских и, в частности, средневолжских традиций (среди которых и многие из специально рассмотренных в работе И.В. Манзуры — 2000,. но с которыми мой критик так и не смог разобраться) и, конечно же, появление уже известных нам конеголовых на- верший-скипетров в качестве военной символи-

283

ки. И именно эти обстоятельства и дают все основания интерпретировать процесс резкого увеличения остатков лошади в западней культурной зоне как результат культурного влияния и/или, вероятнее всего, экспансии восточноевропейских племен носителей средневолжских культурных традиций. ’

Таковы интерпретации - выводы, напрашивающиеся из анализа эпохальных, попериодных и/или территориально-хронологических покулыур- ных проявлений остатков лошади. Между тем, напоминаю, что во всех этих случаях речь шла исключительно о внутризональных показателях, взятых самостоятельно или же в сравнении друг

тально раскрыть особенности распределения остатков лошади по каждой из культурных зон в отдельности. Но, в то же время, через их сравнительное противопоставление отчетливо обнаружилась прямая зависимость показателей по западной (и кавказской) культурной зоне от показателей восточной культурной зоны. Эта зависимость имеет принципиальное значение, поскольку оно самостоятельно подтверждает первоначально априори принятое нами предположение о том, что в качестве относительно самостоятельного культурного феномена доместикация и распространение лошади по сути своей отражает единое явление и применительно к восточной, и применительно к западной (и кавказской) культурным зонам. А это означает, что с методической точки зрения объективность и динамика общего процесса возникновения и распространения рассматриваемого явления определяется не Столько через внутризональные, сколько через анализ надзональных показателей, т.е через анализ показателей каждой из культур, периодов или эпох, рассчитанных от общего фонда данных по остаткам лошади.

Ш.1.9. Проявление надзональных показателей, или динамика процесса доместикации и распространения лошади

В известной уже читателю Таблице 27, в столбцах 11-12 приведены процентные значения остатков лошади по всем культурам, периодам и эпохам всех трех культурных зон. Все значения рассчитаны от общей суммы остатков лошади по всем трем зонам. Все показатели в определенном смысле условны, поскольку все они включают в себя поправки на пропорциональность коллекций. Но, как уже отмечалось ранее, с методической точки зрения лишь благодаря этой процедуре данные эти становятся объективно вза- имосопоставимыми. В 12-м столбце Таблицы 27 процентные значения даны в двух разных версиях. Первые из значений (обозначенные жирным шрифтом), соответствуют простой сумме исходных покультурных показателей. Вторые (курси

вом, отмеченные звездочкой) — рассчитаны с - поправкой на свои внутренние попериодные и/ или поэпохальные коэффициенты пропорциональности коллекций. По сути, с методической точки зрения, вторые из показателей более корректны, более объективны, но чтобы окончательно не запутать читателя, мы, как и прежде, будем работать лишь с первыми из оговоренных. А читатель, если пожелает, пусть сам разбирается, в чем сходство и различия между ними, ибо общая закономерность - одна и та же. .

Представленные в Таблице 27 (столб.11-12) значения лошади графически отображены на Рисунке 90, включающем все покультурные показатели. А попериодные, поэпохальные и позо- нальные показатели в их цифровых значениях

даны на том же Рисунке 90, и отдельно, в графическом изображении - на Рисунке’91.

Первое, что бросается в глаза из этих рисунков, так это несопоставимый объем остатков лошади по западной зоне в сравнении с восточной. Первая (включительно Кавказ) дает 6,4% (кости) или 20,1% (особи), в то время как вторая - восточная зона - дает соответственно 93,6 или 79,9% лошади. А это, как уже отмечалось ранее, определенно указывает на вторичность или вто

ростепенность западной (и кавказской) зоны, по сравнению с восточной (Рис. 90; 91).

В западной зоне на уровне раннего неолита остатки лошади дают сотые (кости) или десятые (особи) процента, а в восточной зоне на тот же период приходится более одного процента костей или около четырех процентов особей. Иначе говоря, восточная зона как бы с самого старта дает более чем в шесть-десять раз больше остатков лошади, нежели западная (Рис. 90; 91).

Далее, в западной зоне с переходом от раннего к позднему неолиту остатки лошади вырастают приблизительно в два раза (Рис. 91). В восточной зоне с переходом к развитому неолиту численность остатков лошади резко возрастает более чем в 7-10 раз. Причем, как следует из покультурных показателей, этот скачок связан, главным образом, лишь с двумя основными культурами Волго-Уралья: средневолжской и ранней агидельской культурами (Рис. 90, поздний неолит, блоки 14а и 15а). На фоне низких показателей остальных культур этой зоны, резко выросшие показатели по этим двум культурам могут означать лишь специализацию хозяйства, в котором конь обретает особое значение как один из приоритетных видов складывающегося домашнего стада.

Следующее, переход от позднего неолита к раннему энеолиту. В восточной зоне - идет дальнейший прирост остатков лошади, в особенности это видно по костям (Рис. 90). Главное, однако, то, что за основными показателями скрываются, с одной стороны - та же агидельская культура позднего этапа развития, а с другой стороны - самарская культура, генетически восходящая к средневолжской. Но, что примечательно, при этом одновременно несколько вырастают показатели и по соседним для них культурным блокам: днеп- ро-донецкой, поздней мариупольской (Рис. 90, ранний энеолит, блоки 126, 136,146.15а). Из этого можно предположить, что, продолжая наращивать свой потенциал на месте - в Среднем Поволжье и Юго-Западном Приуралье, вероятнее всего, уже ранее обозначившееся специализированное коневодческое хозяйство на этом периоде начинает передаваться и иным, более западным родственным культурам.

Что мы имеем в это время в западной зоне? Резкий скачок в численности остатков лошади (Рис. 90; 91). Но скачок, сопоставимый с местным предшествующим культурным горизонтом, а не с ситуацией в восточной зоне. Более того, во-первых, скачок этот приходится одновременно на обе культуры (Триполье А и Болград-Ал- день II) этой зоны, причем на самый конец периода Прекукутень Ш; во-вторых - этот скачок, как отмечалось ранее, охватывает первоначально и главным образом восточную - пристепную периферию этих культур; в-третьих, не следует забывать, что обе эти культуры для раннего энеолита являются пришлыми из более западных районов восточного Прикарпатья (Прекукутень) или низовьев Дуная (группа Болград), а это означает, что процесс резкого возрастания остатков лошади в этих культурах генетически не может быть связан с предшествующими им на месте поздненеолитическими культурами. С учетом всех этих обстоятельств, резкое возрастание остатков лошади для оговоренных культур может быть объяснено только как результат заимствования

юрых из «иных реальностей» от своих восточных - лесостепных (и степных) соседей. А поскольку к рассматриваемому времени раннеземледельческие общества уже отличались развитым высокопродуктивным домашним животноводством, приобщение этого нового вида животного, ранее одомашненного на востоке, можно объяснить или потребностями восполнения не обеспеченных.собственными видами коммуникативных функций (верховая езда, транспортировка навьюченных грузов), или же как результат культурных интродукций, вызванных влияниями и/или прямым проникновением носителей восточных и, в частности, средневолжских традиций в мести- Нм..

И последний момент. Переход от раннего к среднему энеолиту. В западной зоне, мы уже знаем, вслед за ранними горизонтами, доля остатков лошади заметно понижается (Рис. 90, культ, блоки 8, 66). А в восточной - очередное резкое их увеличение, в особенности по костям. Но опять-таки, что примечательно: высокие показатели демонстрирует не только хвалынская культура, как продолжательница прежних традиций самарской культуры, но и среднестоговская, отчасти сформировавшаяся под влиянием хвалын- ской (Рис. 90, культ, блоки 14в, 17). А если в этот круг включить и культуры второй половины среднего энеолита, сюда можно причислить и репинскую, и памятники типа Нижней Михайловки, а на востоке - сюда же попадает и культура Ба- тай. Иными словами, с переходом к среднему энеолиту лошадь постепенно приобретает повсеместное широкое распространение по всей восточноевропейской культурной зоне- и в лесостепной, и уже и в степных ее подразделах, равно как и в сопредельных с нею культурных зонах: западной, на Кавказе и в особенности в степном Казахстане. И лошадь та, вне сомнения, была уже прирученной, доместицированной и верховой. И было то, думаю, началом номадизма в полном значении этого термина.

Таким образом, при равных условиях сопоставления показателей отчетливее обозначились:

Первый количественный и, соответственно, качественный скачок в проявлении остатков лошади (или ее социальной значимости) определенно приходится на восточную зону на период развитого неолита.

Последовательное количественное наращивание остатков лошади на переходе от развитого неолита к раннему энеолиту в восточной зоне, при одновременном относительно резком их возрастании в западной зоне.

Очередное резкое количественное, а надо полагать, и качественное возрастание остатков лошади и, соответственно, ее значимости в восточной зоне на переходе к среднему энеолиту, при одновременном повсеместном ее распространении в культурах и восточной, и западной, и кав-; казской, и других культурных зон.

Табл.ЗО. Схематическое отобр;’ кение некультурного и пространственно-временного распределения процентных значений остатков (кости) лошади (Табл. 27, столб. 11, числитель).

< Оконтурены культуры с । ибольшими показателями. Стрелки-направленность передачи лошади из исходного эпицентра ее одомашнивания.

Глава 111.1

Напрашивающиеся интерпретации высказаны выше, и их повторение излишне.

Пространственный аспект распределения остатков лошади, отражающих, с определенного момента, сам процесс передачи этого вида животного из исходного эпицентра его доместикации, представлен на ранее уже упомянутых Картах 7-10.

«Совмещая» пространство и время, общую динамику процесса распространения одомашненной лошади по рассматриваемым культурным зонам можно проиллюстрировать, используя несколько упрощенную ранее приведенную табли- ••• ’^ппгкиг’скпт и ТРППИТОГ1Г НН ОГО СООТНОшения рассматриваемых культур (Табл. 20). В новой версии - Табл.30 - полностью сохранена заданная хронология, основные территориальные разделы и основные культуры или культурные блоки, с указанием соответствующих им значений по остаткам костей лошади (Табл. 27, столб. 11). Эти же значения указаны в вышеупомянутых Картах 7-10.

Каждая из составленных карт отражает попе- риодное распространение остатков лошади для каждой из культур соответствующего периода (Карты 7-10). При совмещении пространственновременных позиций каждой и всех культур (Табл. 30) отчетливо выступают, с одной стороны, резкое динамичное наращивание остатков костей с периода развитого неолита вплоть до среднего энеолита, а с другой стороны - то, что основными исходными звеньями этого процесса

287

выступают две основные культуры Среднего Поволжья - средневолжская и следующая за ней во времени самарская. Как видно из заложенных в таблице значений, за отдельными исключениями, основная тенденция одна - чем ближе к эпицентру явления, Тем показатели выше, и наоборот Вот, собственно, и весь типологический подход.

В осевой оговорке нуждаются составляющие заметные исключения культурные группы Бол- град-Алдень II и Прекукутень-Триполье А. Обе культуры территориально занимают крайне периферийное положение, а их показатели гораздо выше, чем в культурах, занимающих промежуточное положение (“Табл. 30: Мариуполь II. днеп- ро-донецкая и; между их ареалами и основным, исходным эпицентром явления (т.е. среднеповолжскими культурами). А поскольку с типологической точки зрения изучаемое явление едино, то сравнительно высокие показатели по культурам отмеченных двух земледельческих культур могут быть объяснены только за. счет каких-то прямых, непосредственных влияний со стороны средневолжских культур.

Таковы выводы, напрашивающиеся из анализа археозоологических источников. Напоминаю: это напрашивающиеся интерпретации, это предварительные выводы. Они требуют дополнительной верификации, и к этому мы еще вернемся.

А сейчас обратимся к собственно археологическим источникам. Надеюсь, читатель не забыл про них. Долгий, долгий этот путь - путь доказательств. Рассуждать куда проще…

Собственно археологические источники к проблеме лошади

Вторая категория источников, вбирающая в себя проблему лошади, более разнообразна, но при этом значительно малочисленнее, что существенно упрощает ее анализ. Как уже отмечалось, к этой категории источников мы относим любые и все находки и/или комплексы, включающие в себя нечто от лошади, независимо от материалов изготовления, условий нахождения, культурного контекста или их конкретной функциональной предназначенности. В пространственно-временном отношении речь идет о тех же параметрах, что и в случае с археозоологическими источниками: от Тисы и Среднего Дуная до Кавказа и Южного Приуралья, а в хронологическом отношении - от неолита до среднего энеолита.

Задача анализа идентична предшествующей, т.е. анализу археозоологических данных. Следуя предположению, что любое социальное или культурное явление прошлого полнее и разнообразнее всего материализуется именно в тех культурах, которые характеризуются наибольшими значениями рассматриваемого явления, мы, соответственно, попытаемся определить время, место и культурный контекст наибольшей концен

трации этих материальных остатков, как наиболее вероятного эпицентра максимальных значений отраженного в них социально значимого явления прошлого. Иными словами, опираясь на постулат приоритетности материализации социально значимого, определив «зону» концентрации этих материальных остатков, мы неминуемо должны выйти на культурный контекст носителей этого социального или культурно-значимого феномена, в нашем случае - лошади.

Следует особо обратить внимание вот на какие обстоятельства.

Выделенные и подлежащие анализу в этом разделе собственно археологические источники, в сравнении с ранее проанализированными археозоологическими источниками, совершенно автономны в информативном отношении, хотя по сути своей они не только взаимосвязаны, но даже взаимообусловлены. И археозоологические, и собственно археологическйе Источники определяют собою большую или меньшую значимость лошади в том или ином культурном контексте прошлого. Но при этом первые из них, представленные остатками самих животных, раскрывают главным

образом хозяйственную значимость интересующего нас вида животного - как средства пропитания, средства передвижения и транспортировки. В отличие же от них, сооственно археологические источники, как уже отмечалось ранее и как будет показано далее, представлены исключительно ритуальными, культовыми предметами и, соответственно, раскрывают духовную сферу производства. А поскольку, как известно, второе - духовное, идеологическое - обусловлено и зиждется на первом - хозяйственном, экономическом, информативная значимость этой категории источников, в интересующем нас плане несоизмеримо выше, нежели археозоологических источников. Первые - дают представление о базисных явлениях, вторые - о надстроечных, пусть даже не всегда поддающихся конкретной расшифровке.

Второе важное обстоятельство, уже методического свойства, вытекающее из отмеченной взаимосвязи, взаимообусловленности этих автономных в информативном ШНОШСгшн лаю^ ир.ш источников, - это то, что в конечном результате они должны обнаружить сходные тенденции, сходные закономерности. Ранее выполненный анализ археозоологических источников продемонстрировал, что в рамках рассматриваемого времени и пространства наибольшая социальная и культурная значимость лошади определенно приходится главным образом на две-три культуры нео-энеолита Среднего Поволжья. Если археозоологиче- ские и собственно археологические источники взаимообусловлены по своей исходной - социальной природе, и если выводы, полученные по первой категории источников, верны, то анализ

второй категории источников неминуемо должен вывести нас на тот же географический регион и на те же археологические культуры,“что и архео- - зоологические источники, т.е. на Среднее Поволжье, на известные уже нам средневолжскую, самарскую и/или хвалынскую культуры.

Сводные данные об археологических источниках, прямо или опосредованно вбирающих в себя образ лошади, представлены в Таблице 31, из которой следует, что во всех случаях речь идет о ритуальных и культовых предметах, непосредственно происходящих то ли из погребений, с территории могильников, то ли из культурных слоев поселений, но специфичность которых недвусмысленно свидетельствует об их культовом характере.

Учитывая малочисленность, а вместе с тем, особую важность этой категории источников, на-

=289.

помним еще раз полный перечень всех ее разновидностей, которые, как уже отмечалось ранее, могут быть представлены как комплексными, так и отдельными изолированными находками. Здесь важно обратить внимание вот на какие обстоятельства. Определение ритуального, культового характера комплексных находок, как правило, не ’ вызывает особой сложности, ибо обычно это жертвенные места и/или погребальные комплексы. В отличие от них, ритуальное или культовое значение отдельных находок может быть вполне очевидным из специфичности самого предмета (скажем, костяные подвески в виде лошади или орнаментированные путовые тосуМ. но в ряде случаев их культовое значение определяется лишь через первые, т.е. через их преднамеренное включение в ритуальные комплексы (пример - простые необработанные кости лошади).

Комплексные находки (Табл. 31)

1а. Жертвенные места на могильниках:

Могильник Съезжее - жертвенник на уровне древней поверхности, включающий «черепа и кости ног двух лошадей, развалы двух сосудов, гарпун, бусы из раковин. Все эти предметы и земля вокруг них бьши посыпаны красной охрой» (Васильев, Матвеева 1979, 147).

-Хвалынский могильник 1 - три жертвенника: № 2 - «три путовые кости лошади, один зуб животного, три бусины из раковин Сбио»; № 3 — «скопление костей животных, среди которых… 5 путовых костей лошади от 2 особей»: № 4 - скопление костей животных, среди которых «первая фаланга и берцовая кость 1 особи лошади» (Агапов и др. 1990,8,65. Рис. 3,2-4). Согласно информации И.Б. Васильева, жертвенники с костями лошади были обнаружены и на втором Хвалынском могильнике.

Относительно большое число костей экви- дов (22 кости), обнаруженных среди множества костей других жертвенных животных на могильнике культуры Хаманжия у Чернаводы, отмечает С. Хаймович, но речь в данном случае идет об остатках осла, а не о лошади (На1тоу1с1 1997а, 57).

Жертвенные места на поселениях:

Варфоломеевская стоянка, слой 2А — «плотно уложенные кучки передних резцов лошади - от нескольких десятков до полутысячи. Часть резцов имеет от 1 до 13 коротких пропилов, выполненных кремниевой пилкой, с внутренней стороны корня. В одном случае в центре такого жертвенника находился развал неолитического сосуда, а в другом - медная пластина подпрямоугольной формы. Предмет был обложен несколькими слоями зубов, что полностью исключает его случайное попадание в культурный слой» (Юдин 1998,102).

2а. Погребения с «простыми» костями лошади:

Два погребения, одно у Лишкотянки, второе у Сучевень, относящиеся к культуре Стои- кань-Алдень II. Первое - содержало одну (копыто), второе22-три кости лошади (Dragomir 1983, 107-108;1996,188).

Поинформации И.Б.Васильева, отдельные кости лошади найдены и в погребениях могильника Хвалынск 2.

Погребение с подвеской из зуба лошади:

Варфоломеевка, погребение 1, в культурном слое стоянки «под плечевой костью нижнего скелета найден зуб лошади», но, как отмечает автор раскопок, полной уверенности его связи с погребением нет (Юдин 1991,7).

2в. Погребение с путовыми костями:

Могильник Хлопково, погр. 2 - «слева от детского черепа лежали два астрагала лошади», а третий «астрагал лошади» находился «против левого локтя…» (Малов 1982, 85-86. Рис. 3, 2).

2г. Погребения с костяными подвесками в виделошади:

Могильник Липовый Овраг, погр. 2 - костяная фигурка лошади (Рис. 71,4), найденная непосредственно на черепе погребенного (Васильев 1985, 6-7. Табл. 11,3; 13, 12).

Могильник Съезжее - две костяные фигурки лошади (Рис. 71,7-8), происходящие, по-види- мому, из двух разных, разрушенных погребений (Васильев, Матвеева 1979, 159. Рис. 3,3, 6).

2д. Погребения с конеголовыми навершиями- скипетрами. Сюда попадают две различные по культурной принадлежности группы погребений, рассмотренные ранее:

Пять погребений хвалынской культуры (см. Табл. 11).

Шесть погребений культурной группы новоданиловского типа (см. Табл. 11).

Отдельные ритуальные, культовые находки (Табл. 31).

Простые, необработанные кости лошади (и, возможно, других животных). Их ритуальное, культовое значение определяется лишь через непосредственное (преднамеренное) присутствие в жертвенных местах на могильниках, в культурных слоях или погребениях. Все случаи оговорены выше.

Зубы лошади с насечками. Вполне возможно, что, подобно зубам многих других животных, они использовались в качестве простых украшений. Однако упомянутый выше случай с погребением из слоя Варфоломеевской стоянки, и, в ■особенности, значительное число зубов - «от нескольких десятков до полутысячи» - и условия залегания этих зубов в жертвенниках той же стоянки (см. выше) достаточно определенно свидетельствуют и в пользу их ритуального использования (Килейников, Юдин 1993,78; Юдин 1998,102).

Путовые кости лошади. Особая разновидность, встречающаяся в двух различных формах:

За. Простые, без дополнительной обработки и орнаментации фаланги, непосредственно включенные в жертвенные места (упомянутые выше жертвенники на могильниках Съезжее, Хвалынск 1 и, возможно, Хвалынск 2) или в погребениях (см. выше — Хлинково, погр. 2).

Орнаментированные или тщательно обработанные, пролощенные и орнаментированные, или же с изменением изначального рельефа кости, в том числе - с придачей им антропоморфных очертаний (Рис. 70,4), которые в совокупности лишь дополнительно подтверждают особые культовые и ритуальные значения всех этих костей, как в простом варианте, включенных в погребальный ритуал, так и в варианте с преднамеренной дополнительной обработкой, о ритуальном использовании которых остается лишь только догадываться. Главное же для нас то, что ритуалы эти определенно были ориентированы на образ лошади. Фаланг с орнаментированной и дополнительно обработанной поверхностью немного. Восемь из них происходят из культурных слоев (Рис. 70, 1-4) Варфоломеевской стоянки (Юдин 1991 ’^3 Р”,- ,0 ’ ’ т/‘”- ’

Рис. 11, 1-2), один экземпляр (Рис. 70, 5) - из - слоя Виловатовской стоянки (Васильев и др. 1980, 185. Рис. 20) и один экземпляр (Рис. 70, 6) - из 10-го слоя стоянки Ракушечный Яр (Белановская 1995,130. Рис. 28,15).

Костяные подвески в виде фигурок лошади. Они разных размеров и выполнены в разной манере, но идентификация изображаемого животного бесспорна. Судя по хорошо сохранившимся экземплярам, это изображение полного профиля лошади (Рис.71,1,3-5,7),нов одном случае это - сдвоенное, двуглавое изображение (Рис. 71, 8).

Большинство фигурок снабжено отверстиями, что однозначно указывает на то, что они носились в подвешенном состоянии то ли как обереги, то ли как амулеты. Их культовое, ритуальное значение дополнительно подтверждается и тем, что, помимо поселений, они найдены и на могильниках, в погребениях. Три таких подвески (Рис. 71,1-3) происходят из культурного слоя Варфоломеевской стоянки (Килейников, Юдин 1993, 81-82. Рис. 11, 3-5), две фрагментированные (Рис. 71, 5-6) и, возможно, заготовки для двух других подвесок найдены на стоянке Виловатов- ская (Васильев и др. 1980, 184-185. Рис. 21,2-4, 6). Остальные три находки происходят из могильников (см. выше).

Последнюю из разновидностей рассматриваемой категории источников составляют конеголовые скипетры разных типов:

5а. Наши ранее проанализированные скипетры, встречающиеся в погребальных комплексах хвалынской культуры, новоданиловского типа (Табл. 31, столб. 10), или же в виде случайных находок в ареалах разных культур.

Конеголовые навершия-скипетры с отверстиями для насаживания на рукоятку, известные по находке с поселения Лебяжинка IV (Рис. 43, 2), по всей вероятности, случайная находка из Новоорска I (Рис. 43, Г) и, возможно, также своеобразные экземпляры с поселения Ак-жунас (Рис. 42,2), случайные находки из Новоорска II и бассейна реки Берда (Рис. 42, 4-5).

Вот, собственно, и весь список археологических источников, вбирающих в себя образ лошади, прямо или опосредованно свидетельствующих о ритуальном, культовом значении этого животного. Обращаю еще раз внимание, что речь идет об огромном пространстве - от Тисы до Урала, объединяющем сотни, тысячи, много тысяч поселенческих и/или погребальных памятников от раннего неолита до среднего энеолита включительно, а комплексов, содержащих интересующие нас материалы, не считая случайных находок скипетров, всего лишь - два-три десятка ”Табл. W

исооыи интерес представляет, разумейся, территориальное и покультурное распределение этой категории источников. Как следует из составленной таблицы (Табл. 32) и карты (Карта 11), на всю огромную западную - земледельческую зону приходятся всего-лишь два погребения с жертвенными костями лошади, и оба эти погребения связываются с культурой Болград- Стоикань-Алдень II (Сучевень, Лишкотянка - Карта 11, № 10, 11)22л. На эту.же зону приходятся 17 из ранее проанализированных нами скипетров. Но что показательно. И названные по-

гребальные комплексы, и большая часть известных здесь скипетров локализуются в степных или пристепных районах ареалов культур Болг- рад-Алдень II и Прекукутень-Кукутень А- Триполье А, В1 (Карта И, С, В), которые, к тому же, как известно из анализа археозоологических материалов, характеризуются и наибольшим содержанием самих остатков лошади (Карта 9,21, 22; Карта 10,22).

Не считая трех скипетров, полностью отсутствуют ритуальные проявления лошади в прикав- казской культурной зоне (Карта 11, Е), отличающейся, как мы уже знаем, и редкостью самих археозоологических остатков этого животного (Карта 10, 27).

Все же остальные комплексы и материалы, связанные с символикой образа лошади, главным образом соотносятся с восточной культурной зоной, которая, вместе с тем, выступает и главным носителем львиной доли остатков лошади, независимо от эпох и периодов. Однако и здесь ситу

ация разная от региона к региону. Полностью отсутствуют рассматриваемые материалы в лесостепной зоне Днепро-Донского междуречья, а в степной зоне зарегистрированы лишь единичные находки. В одном случае это орнаментированная путовая кость из слоя Нижнедонской культуры поселения Ракушечный Яр (Карта 11, 9), а в трех других — случайные находки разнотипных скипетров. Иное дело Поволжье, в особенности в его средней полосе - на пограничье лесостепной и степной зон, на которых фактически сосредоточены все основные местонахождения и все основные разновидности интересующих нас источников, включая разнотипные скипетры, происходящие из закрытых комплексов (Карга 1-1). А зона эта, мы уже знаем, - это территория наибольшей концентрации и самих археозоологических остатков лошади, как в период развитого неолита (Карта 8, 15), так и в период раннего (Карта 9,24) и, в значительной степени, среднего (Карта 10, 25) энеолита.

Таким образом, при отмеченной относительной автономности, анализ территориального распределения выделенной категории - собственно археологических источников - вывел нас на тот же регион, на тот же эпицентр, что и археозооло- гические данные, т.е. на Среднее Поволжье как зону наибольшей концентрации не только самих остатков лошади, но и ритуального, культового значения этого животного.

А сейчас рассмотрим покультурное и внут- рикультурное распределение этих же материалов. Если следовать исходным данным (Табл. 31) и принятой для них культурной интерпретации (Табл. 32) 23, большинство этих источников приходится на известные уже нам культуры: самарскую и генетически с ней связанную, но хронологически несколько уступающую ей во времени хвалынскую. По линии же скипетров в этот список автоматически попадают и комплексы новоданиловского типа, отличающиеся транскультурными границами (Карт 11). .

Первое, что обращает на себя внимание в составленной Таблице 32, это отсутствие в этом списке средневолжской культуры развитого неолита, которая, напоминаю, характеризуется первым количественно/качественным скачком в проявлении остатков лошади (Табл. 27), но которая, при этом, отличается полным отсутствиемисточ- ников, указывающих на какие-либо ритуальные

или культовые значения этого животного.

Совершено иначе обстоит дело с самарской и хвалынской культурами и памятниками новоданиловского типа, которые, однако, демонстрируют и весьма существенные различия.

Именно в самарской культуре, характеризующейся удвоенным возрастанием остатков лошади по сравнению со средневОлжСКой культурой (Табл. 27), впервые появляются жертвенники с костями лошади как на могильниках (Съезжее), таки на поселениях (Варфоломеевская стоянка). На эту же культуру приходится массовое использование зубов лошади с насечками в виде украшений, в жертвенных местах, и, по-видимому, в погребальном обряде (Варфоломеевская стоянка, погребение). Наконец, ьс «.читая одного случая (Ракушечный Яр), именно с самарской культурой связываются все находки преднамеренно обработанных и орнаментированных путовых костей лошади, известные для стоянок (Варфоломеевская, Виловатская), а также костяные фигурки лошади, встречающиеся на тех же стоянках, или же непосредственно включенные в погребальную обрядность (могильники Съезжее, Липовый Овраг). Показательно при этом полное отсутствие в памятниках этой культуры конеголовых скипетров (Табл. 32). ’

Совершено иной набор качеств и материалов дает хвалынская культура. Хотя данные об

археозоологических остатках лошади для этой культуры весьма относительны, о чем было сказано ранее, нет оснований сомневаться в том, что их доля (Табл. 27) в действительности должна быть несколько выше, чем в самарской культуре. Как при этом ведут себя ритуальные или культовые остатки лошади?

По-прежнему сохраняется жертвенное значение лошади в погребальной обрядности: в виде специальных жертвенников на территории могильников - Хвалынск 1, Хвалынск 2 (?), - так и путем непосредственного включения остатков лошади прямо в погребальные комплексы (Хлопково). Но, что любопытно, полностью исчезают преднамеренно обработанные и орнаментированные путовые кости лошади, хотя некая их символика сохраняется в простых необработанных путовых костях, чаще всего обычно и встречающихся в составе жертвенных мест на могильниках и в погребениях. Наконец, полностью исчезают в этой культуре костяные фигурки лошади. Но, что принципиально, одновременно с этим именно в этой культуре впервые появляются конеголовые скипетры, причем в разных типологических сериях: с одной стороны, это проанализированные нами ранее скипетры (Хвалынск 1,2, Хлопково), а с другой - скипетры с отверстиями для насаживания (Лебяжинка IV) или иных типов (Ак-жунас?).

Последней из культурных групп, характеризующейся интересующими нас материалами, выступают памятники новоданиловского типа. Эта группа, как известно, отличается отсутствием четко выраженных пространственных границ, но ее относительное культурное своеобразие и самостоятельность не поддается критике. К этому мы еще вернемся. Здесь для нас важно лишь то, что именно эта культурная группа, с одной стороны, проявляет себя в качестве преемницы хва- лынских традиций по использованию конеголовых скипетров, а с другой стороны, если учитывать ареал разброса этих памятников (Карта 2), именно они же как бы соединяют собою ареал наибольшей концентрации находок ритуального и культового значения лошади (т.е. Поволжье и, в частности, Среднее Поволжье) с ареалами вторичного и/или спорадического ее проявления что в случае западной, что в случае кавказской культурной зоны (Табл. 32; Карта 11).

Таким образом, если опираться на анализ собственно археологических источников, отражающих ритуальное, культовое значение лошади, то, с некоторыми незначительными особенностями, они, по сути, обнаруживают те же тенденции и те же закономерности, что и остеологические остатки этого животного. И это обстоятельство вполне очевидно, если сравнить между собой количественные показатели по обеим этим категориям источников (см. Табл. 27 и Табл. 32).

Между тем, оперирование количественными показателями, приведенными в Таблице 32, име-

293-

ет весьма относительный характер. Дело в том, что, как мог заметить читатель, практически каждая из разновидностей этой категории источников имеет разнозначные значения, которые, к тому же, зачастую взаимно перекрывают друг друга. Ведь одно дело - простая лошадиная кость, найденная в жертвеннике или в погребении и указывающая на некое смысловое значение образа лошади в этом ритуале, иное - путоваяжость или костяное изображение лошади, имеющие свои особые, как бы самостоятельные культовые значения, но также включенные в погребальный ритуал. Одно - зуб лошади с насечками в качестве украшения, иное - их массовое включение в жертвенное место. Бесспорно культовое Значение, скажем, преднамеренно обработанных и орнаментированных путовых костей или костяных подвесок. Но по своей ритуальной или культовой значимости первые несопоставимы с простыми путовыми костями, преднамеренно положенными в погребальных комплексах. А вторые - несопоставимы, скажем, с конеголовыми скипетрами. Использованные, по-видимому, в качестве оберегов или амулетов, костяные изображения лошади, вероятнее всего, идентифицировали причастность носителя этого предмета к конкретному мифологизированному образу предка или тотема. Иными словами, как и всякий иной амулет (нательные крестики?), подвески эти должны были служить своего рода знаками личностного самоопределения его носителя к принятым в «его» коллективе культовым образам; знаки, которые не подлежали афишированию за пределами своего собственного коллектива. Совершенно иное дело конеголовые навершия-скипетры, как социальные символы власти, рассчитанные на показ, на идентификацию, но как на своих - в целях опознания, так и на чужих - в целях устрашения или предупреждения (см. ранее). Наконец, с информативной точки зрения, разное значение имеет даже одна и та же разновидность источников. Пример — те же конеголовые скипетры, о чем уже говорилось и ранее, при их анализе. Ведь одно дело - скипетр, найденный в закрытом комплексе, в погребении. Другое - случайная находка, или, тем паче, - определенно исключенный из своей исходной функции или исходного культурного контекста символ, найденный в инокультурной среде.

С методической точки зрения, учет, по крайней мере, основных из оговоренных обстоятельств, возможен лишь при условии их полной формализации, т.е. путем их перевода на язык цифр. А одним из таких методов является введение многобалльной системы оценки всех и каждого из предметов этой категории источников. Причем, как явствует из предшествующего абзаца, эта оценка предполагает учет двух разных плоскостей проявления материалов - с одной стороны, по сугубо качественным значениям

каждой из разновидностей, а с другой стороны, в зависимости от условий их нахождения - непосредственно в ритуальном комплексе или просто в слое, случайно и пр. Подчеркиваю, речь идет об условном приеме, но приведение всех разнозначных материалов к единому знаменателю позволит более объективно оценить их соотношение, как между собой, так и их покультурное или позональное распределение.

Побалльная оценка комплексных находок не вызывает особых осложнений. Мы располагаем данными о трех разновидностях комплексных находок. Они представлены жертвенными местами на могильниках, на поселениях и погребальными комплексами. Каждый из таких комплексов содержит в себе некие предметы, связанные с образом лошади, преднамеренное присутствие которых, собственно, и указывает на ее - лошади- культовый характер. Оценим условно каждый из таких комплексов в 10 баллов. Помножив это число на число случаев по каждой культуре, мы получим общее число баллов, отражающих разные значения этого показателя (те. культовые значения лошади) по каждой из культур в отдельности (Табл. 33, первые два столбца, в скобках).

Несколько сложнее процедура оценки простых одиночных находок, ибо она предполагает

оценку как каждой из находок в отдельности, по разновидностям, так и оценку ее контекстуаль-’ ности. Причем существует еще вопрос, куда отнести значения последних-т.е. значения контекстуального балла. Поскольку, если мы этот балл включим в сумму комплексных находок, он будет «работать» на характеристику ритуальных комплексов, а если тот же балл мы включим в сумму значений самой категории этих находок, этот балл будет «работать» на характеристику значимости каждой из этих разновидностей. Иными словами, все зависит от целей исследования. Для нас это обстоятельство не принципиально, поскольку нас интересуют лишь их суммарные покулыурные значения на предмет их сравнительного покулыурного сопоставления. Поэтому, за одним исключением (простые кости лошади), все контекстуальные значения будут суммироваться с качественными значениями (т.е. с суммой баллов самой находки).

Итак, простые кости лошади. Каждую из таких костей мы оцениваем всего лишь в один балл. Минимальность оценки такой находки объясняется тем, что их культовое значение определяется через сам факт их присутствия в ритуальном комплексе, и - не более. Последним объясняется и то, почему значения по этим костям.мы включили в сумму риту-

альных комплексных значений (Табл. 33, первые два столбца, значения со знаком +).

Зубы лошадищ. насечками; Они, как уже отмечалось, могли использоваться как украшения, но их присутствие в ритуальных комплексах говорит и о возможном их культовом значении, поэтому мы оцениваем каждую из таких находок всего лишь в два балла (Табл 33).

Путовые кости. Представлены в двух формах. Орнаментированные, преднамеренно переоформленные (с антропоморфными признаками) и просто орнаментированные, другие - без следов обработки и орнамента. Культовое значение первых - вне сомнения, и каждую из таких нахо- чение вторых - относительно, так как оно определяется только через первые, а, с другой стороны, через их присутствие в ритуальных комплексах. Соответственно, как отдельные культовые предметы, каждую из них можно оценить в четыре балла, а их контекстуалъность - по каждому случаю — в два балла.

Костяные подвески в виде лошади. Как и в случае с орнаментированными путовыми костями, их культовый характер очевиден, и каждую из них, независимо от условий нахождения, также можно оценить в 10 баллов. Но среди этих находок имеются, как будто бы, и две заготовки. Поскольку отнесение их к этой разновидности отчасти условно, то каждую из них оцениваем лишь в половину значений от достоверных, т.е. в пять баллов. А среди первых, в трех случаях подвески найдены, к тому же, в ритуальных комплексах. Поэтому каждую из таких находок дополнительно оцениваем еще в пять баллов. Таким образом, общая сумма баллов по всей этой разновидности с учетом и контекстуальности, и степени достоверности находок (Табл. 33) составит 105 ((8х 10)+15+10) баллов.

Конеголовые навершия скипетров разных типов. В качестве социальных символов власти каждый из таких предметов, в отличие от предшествующих, заслуживает максимальной оценки - 20 баллов, а комплексные находки — еще по 10 баллов. Но это только в случаях их достоверности: и как находка (цельная, а не заготовка), и как комплекс, и по культурной принадлежности. По культурной принадлежности для ранее проанализированных скипетров мы располагаем 11-ю достоверными случаями, связанными с закрытыми комплексами. Пять из них связаны с хвалын- ской культурой (Табл. 33). Но в четырех случаях это цельные законченные предметы, а в одном - это заготовка. Если последнюю оценить в половину значений (и по качеству, и по контекстуальности) от первых, то общая сумма баллов по этому показателю для рассматриваемой культуры составит ((4*30)+15) = 135-баллов 24. Шесть других случаев связаны с новоданиловскими памятниками. Но с этой же группой определенно свя-

зывается и «Куйбышевский» экземпляр, который как будто бы происходит из разрушенного кургана, хотя полной уверенности в этом нет (Табл. 11), поэтому мы его здесь учитываем лишь по его качественным значениям (т.е. на 20 баллов).

Остальные навершия-скипетры. Из предшествующего анализа мы знаем, что, хоть и найденные в разных культурных контекстах и/или разных ареалах, они определенно связываются с памятниками новоданиловского, типа. Но эта определенность, если быть объективным, не бо- _лее чем интерпретация. И чтобы не навязывать им полностью эту интерпретацию, оценим их на равных шансах. Иными словами, каждое из на- ■“7 ” — :ое, как ——-•-•■-••

в 20 баллов, разложенное на две половины (т.е. по 10 баллов). Одну половину этих значений будем приписывать культурам, в контексте и/или в ареале которой найдено навершие. А вторую половину этих значений будем приписывать памятникам новоданиловского типа. По этому же принципу оценены и другие типы известных наверший- скипетров (Табл. 33, скипетры).

Все расчеты и общая сумма оценки в условных баллах по каждому и всем разновидностям комплексных и отдельным ритуальным, культовым находкам, связанным с образом лошади, по каждой из культур и культурны^. зон даны в Таблице 33. Там же.приводятся и процентные значения этих баллов, что по разновидностям, что по культурам и культурным зонам.

Уточним еще раз. Речь идет об условных расчетах. Условных расчетах, выполненных логически мотивированными обстоятельствами (побалльная градация в зависимости от значимости признака), по единому принципу, применительно ко всем разновидностям источников и всем культурам - носителям этих источников, благодаря чему полученные суммарные данные и их процентные выражения становятся взаимо- сопоставимыми, как в плане их покультурного и/или позонального распределения, так и с точки зрения их сравнительного сопоставления с данными археозоологических источников. Ибо, напоминаю, обе эти категории источников взаимообусловлены по своей сути: чрезвычайно’высокое хозяйственно-социальное значение лошади (как и любого иного вида), неминуемо предполагает широкое и глубокое включение образа этого животного в сферу духовного - культового, и наоборот.

Следуя целям нашего исследования, обратимся к позональным, а затем к покультурным показателям распределения культово- или ритуальнозначимых комплексов и находок.

Как видно из полученных расчетов (Табл. 33, крайний правый столб.), из общей суммы 1663 условных баллов лишь 11,5% приходится на западную - земледельческую культурною зону, 1,8% - на кавказскую, а остальные 86,6% - на

восточную. А сейчас сравним эти данные с процентным распределением доли остеологических остатков лошади по тем же зонам (Рис. 77, А-С). Абсолютные значения несколько отличаются, и это нормально, но общая пропорциональность - та же по каждой зоне и по особям, и тем более - по костям.

Западная зона. Подобно остаткам лошади (Табл. 27), ритуальные находки, связанные с образом лошади, приходятся на комплексы и ареалы главным образом уже известных нам культур - Болград-Алдень-Гумельница и Кукутень- Триполье. Но что показательно, на всю эту зону имеются лишь два как будто бы достоверных - закрытых комплекса, содержащих жертвенные кости, лошади (Лишкотянка и Сучевень)25. Все же остальные баллы связаны с находками конеголовых скипетров, распространение которых, если следовать предшествующему анализу, связано с носителями новоданиловских памятников, а типологически - с хвалынской культурой (Карта 1-2; Рис. 39). Последнее обстоятельство в равной степени касается и кавказской культурной зоны, где есть единичные случайные находки скипетров, но нет собственных ритуальных комплексов, и где крайне низка доля остатков лошади.

Восточная зона. Не считая одной находки (Ракушечный Яр), все комплексы и ритуальные находки приходятся на три культуры, набирающие в процентном выражении близко сходное число баллов (от 20 до 32%). Это уже известные нам самарская и родственная ей хвалынская культуры, характеризующиеся и близко сходным процентом остатков лошади (Табл. 27). Но первая, помимо жертвенников и погребальных комплексов, дает лишь собственно культовые предметы. Хвалынская же культура включает и первые, и в меньшей степени - вторые, но вместе с тем она же впервые открывает ряд социальных символов власти, связанных с изображением лошади, причем одновременно в разном типологическом выражении.

Третью культурную группу составляют памятники новоданиловского типа. В отличие от двух предшествующих культур, эта характеризуется единственной разновидностью ритуальных находок с образом лошади, встречающихся, к тому же, и в погребальных комплексах. Это - разнотипные конеголовые навершия-скипетры (Табл. 33). Но все дело в том, что, как уже отмечалось и ранее, это единственная категория, связанная с функциями власти, а это означает, что в культурном, социальном плане ритуальное, культовое значение этих объектов несоизмеримо выше, нежели значение иных, бытовавших до них, или сопутствующих им, к примеру - ритуальных объектов в Хвалынское культуре. И это обстоятельство сполна нашло отражение в результатах условных расчетов, согласно ко

торым, на рассматриваемую культурную группу приходится наивысший показатель - 32,1% условных балла (Табл. 33).

Существует, однако, и другой аспект, связанный с новоданиловской культурной группой. Группа эта отличается транскультурными границами (т.е. ее памятники встречаются или перекрывают ареалы множества культур разных культурных зон) и отсутствием археозоологи- ческих остатков лошади. Судя по внутренней типологии развития наверший-скипетров, она определенно находится в генетической связи с хвалынской культурой, от которой восприняла традицию конеголовых наверший. А если это действительно так, то, учитывая специфику территориального проявления, эта культурная группа неминуемо выступает как бы единственным возможным посредником распространения-передачи ритуальных символов с образом лошади из среды хвалынской культуры Среднего Поволжья в среду или ареалы иных культурных зон, отличающихся низким процентом остатков лошади, редкостью ритуальных комплексов (всего два погребения с копытными костями лошади) и находок, связанных с образом лошади, а вместе с тем - наличием конеголовых наверший-скипетров, обнаруживаемых, однако, во вторичном, переотложенном состоянии или же явно утративших исходную культурную функцию.

Несколько упростив ранее составленную схему, отражающую покультурное, территориальное и хронологическое распределение археологических остатков лошади - Таблица 27, и совместив эти данные с данными по условным побалльным расчетам по основным культурам, характеризующимся наличием ритуальных, культовых объектов с символикой лошади - Таблица 33, мы получаем возможность прямого сопоставления и оценки соотношения археозоологических и собственно археологических данных по вопросу о значимости лошади по всем аспектам ее проявления: культурном, территориальном и хронологическом — Табл. 34.

В составленной Таблице 34, с незначительными перестановками, сохранены все ранее рассмотренные культуры в их хронологической и позональной - культурно-географическойпосле- довательности. В таблицу внесены три новые культуры, но главная для нас- культурная группа с памятниками новоданиловского типа, которая генетически и в пространственно-временном отношениях в своих исходных звеньях, вероятнее всего, связана с хвалынской культурой, что и предопределило ее положение в составленной схеме. Для каждой из культур в числителе даны ранее определенные значения фаунистических остатков лошади (Табл. 27), а в знаменателе - процентные значения условно оцененных в баллах ритуальных, культовых объектов, связанных с символикой образа лошади (Табл. 33).

Табл. 34. Схематическое отображение некультурного и пространственно-временного распределения значений фаунистических остатков лошади (числитель -см. Табл.27, столб. 11-12) и ритуальных, культовых объектов (знаменатель-см. Табл. 33). Оконтурены культуры с наибольшими показателями. Стрелки - основные этапы и направленность передачи соответствующих значений.

О лошадях. шу_0_омыШ1х некоторь1х из «иных реальностей»

Сравнивая приведенные данные (Табл. 34), легко обнаружить, что все наибольшие значения и по археозоологическим остаткам, и по культовым показателям приходятся главным образом на четыре культурные группы, связанные с Средним Поволжьем, которые к тому же определенно составляют один общий, неразрывный генетический и хронологический ряд. Судя по направленности их развития, это средневолжская культура - единственная, характеризующаяся для своего времени (период развитого неолита) наивысшим процентом остатков лошади (9,97%), но при этом для нее совершенно не свойственны какие-либо предметы, свидетельствующие об им- плицированности образа этого животного в духовной, культовой сфере (0%).

Вторая в том же ряду - самарская культура (Табл. 34). Она считается генетически связанной с предшествующей, характеризуется двукратно увеличившейся долей фаунистических остатков лошади (19,95%), которые, к тому же, по значимости несопоставимы с показателями всех остальных культур того же - раннего периода энеолита (максимально до 3%). Но, что показательно, именное этой культуры начинается широкое, массовое включение образа лошади в различного рода ритуалы и культы, в том числе в погребальную обрядность (29,3%). И опять-таки, не считая одного случая (мариупольская общность, нижнедонская культура, Ракушечный Яр), все эти качества полностью отсутствуют в других культурах раннего энеолита.

Третья в хронологической последовательности - хвалынская культура (Табл. 34), считающаяся генетически связанной с самарской и отчасти даже синхронной ей. Мы уже отмечали, что процентные значения остатков лошади по этой культуре достаточно условны (19,95%), но, в любом случае, это определенно самый высокий показатель в сравнении со всеми остальными культурами, скажем осторожно - периода перехода от раннего к среднему энеолиту (или - ранней поры среднего энеолита). А вместе с тем, для своего времени она характеризуется и самым высоким показателем имплицированности образа лошади в разных культах, ритуалах (20,3%), в том числе и появлении первых символов власти с образом лошади.

Замыкает рассматриваемый ряд культурная группа с памятниками новоданиловского типа (Табл. 34). Культура особая, нуждающаяся в специальном анализе, и мы к ней еще вернемся. Сугубо предварительно отмечу: по сути своей (генетически и в том числе хронологически) она - часть хвалынской культуры, но с особыми качествами и соответственно - особым статусом. Как бы то ни. было, даже если ограничиться пока что только проанализированными ранее скипетрами, совершено очевидно, что эта культурная группа-единственный и главный преемник хва-

лынских традиций использования социальных символов власти, включающих образ лошади (32,1%); единственно возможный «потребитель» и «разносчик» этих символов за пределы зоны их возникновения (Среднего Поволжья) вплоть до Балкан, Кавказа и Зауралья, где они встречаются в разных культурных контекстах и ареалах, но уже как вышедшие из исходной функции.

Высокими показателями по остаткам лошади (Табл. 34) характеризуется среднестоговская культура (29,65%) и, как известно, репинская культура, но хронологически обе они явно уступают во времени как хвалынской культуре, так и памятникам новоданиловского типа. Для этих культур мне неизвестны достоверные ритуальные и культовые комплексы или обьекты, вбирающие в себя образ лошади.

С точки зрения рассматриваемых материалов интерес представляет, разумеется, поселение Батай в Северном Казахстане, характеризующееся и высоким процентом фаунистических остатков лошади, и множеством проявлений культового значения этого животного. Любопытно, однако, что при относительно поздней датировке этого поселения свойственные для него предметы, связанные с культом коня, по своим качественным проявлениям - путовые орнаментированные кости (и не только), - полностью соотносятся с традициями самарской культуры раннего энеолита Среднего Поволжья (Зданович 1985; Даниленко Т. А. 1985,45. Рис. 5; Levine 1999, Fig. 2.23).

Однако вернемся к восточноевропейскому ареалу. Вслед за ранее рассмотренными, очередные в хронологической последовательности материалы, несущие в себе образ лошади, связаны с разными культурами конца энеолита — начала эпохи бронзы. С одной стороны, это находки, известные для памятников позднего Триполья. С определенной долей осторожности здесь бы я назвал: орнаментальные изображения лошадей на сосуде из позднетрипольского курганного погребения у с.Тудорово в Молдавии (Рис. 92, 3); мотив росписи сосуда из Бильче-Злоте (Рис. 92, 2), идентифицированный в свое время Б.Л. Богаевским (1937, 229 и след) и, вполне допустимо, - изображения (Рис. 92, 1) на глиняном пряслице с поселения Райки (Gheorghiu 1994,235). Однако, если перечисленные изображения еще оставляют какие-то сомнения, то двусмысленность остальных изображений, как с точки зрения изображенного животного, так и его доместицирован- ности, на мой взгляд, просто исключается. Речь идет об изображениях лошадей на каменных идолах из Керносовки, хранящемся в Днепропетровском музее (Рис. 93, 1), Федоровки (Рис. 93, 2), на Полтавщине (Смирнов А.М. 2001, 61), а также о веренице расписных лошадей (Рис. 93,4) на плите из погребения кургана 28 у станицы Новосвободная и Адыгее (Резепкин 1987). К этому же хронологическому горизонту, по всей вероят-

ности, можно отнести и само изображение всадника, выгравированное на каменном топоре- молоте из Шолданештского района (Рис. 93, 3) в Молдове (Гольцева 1996). Как следует из приведенных иллюстраций, большинство этих изображений, их контекст, их культовое значение не оставляют сомнений ни в вопросе о характере - доместицированности лошади, ни в вопросе о ее функциональном использовании для верховой езды. И эти обстоятельства вполне подтверждают выводы исследователей, опирающихся в этих вопросах лишь на данные археозоолоогии.

Итак, на основе выполненного анализа, выясняется, что из всех культур нео-энеолита от Тисы и Среднего Подунавья до Кавказа и Урала наибольшее ритуальное, культовое значение образа лошади, как и в случае с остеологическими остатками, приходится на восточную зону, причем главным образом на одни и те же культуры, связанные своим развитием со Средним Поволжьем.

Между тем, констатируя это обстоятельство, нельзя не обратить внимание, что для этой же зоны, помимо лошади, культовый, ритуальный характер демонстрирует и ряд других животных. Здесь вполне уместно вспомнить ранее уже упомянутые скипетры-навершия, изображающие то ли медведя (Рис. 42, 1), то ли кабана (Рис. 42, 3) или зайца (Рис. 42, 6). Известны костяные подвески, изображающие, по всей вероятности, бо-

винов. Две из них, из которых одна весьма нечеткая (Рис. 94, 1-2), происходят из погребений Мариупольского могильника (Макаренко 1933,4445. Рис. 12. Рис. 85). Две других (Рис. 94, 3-4) - из погребения 6 уже известного нам могильника у с. Съезжее (Васильев, Матвеева 1979, 151. Рис. 3, 1-2). Костяная фигурка быка (Рис. 94, 5) происходит из 2-го слоя поселения Раздорское I (Кияшко 1987, 75. Рис. 1,16).

Помимо лошади, в качестве жертвенных животных известны кости быка-коровы, овцы-козы и, возможно, других видов: Хвалынский могильник, жертвенники№ 1,4,7,8,10,11 (Агаповидр. 1990, 65), Джурджулешты, жертв. 2, погр. 4 (Манзура 1997, 28) 26. Однако все эти материалы, связанные с образом других животных, ни по численности, ни по разнообразию не могут сравниться с ритуальным, культовым значением образа лошади. К примеру, навершия-скипетры с образом других животных известны лишь по единичным экземплярам, а конеголовые - сериями, причем типологически и стилистически - в разных манерах, включая и строго стандартизированные. То же самое можно сказать и о костяных подвесках. Что же касается жертвенных животных, то тут вполне уместно вспомнить свидетельство Геродота (IV, 28), который, описывая обычай жертвоприношения быка у скифов, заканчивает следующим предложением: «В жертву приносят

Рис. 94. Костяные подвески, изображающие бовинов. 1-2 - Мариупольский могильник (по М. Макаренко), 3-4 - могильник Съезжее (по И.Б. Васильеву и Г.И. Матвеевой), 5 - Раздорское I (по В.Я. Кияшко).

также и других домашних животных, в особенности же коней», и далее - «Свиней они не приносят в жертву». И это правило, как известно, свойственно всем номадам степного ареала. Как бы то ни было, но по совокупности сравниваемых данных приоритет образа лошади перед другими животными в ритуалах и культах интересующих нас культур нео-энеолита для меня вполне очевиден. А читатель может следовать напутствиям того же Геродота: «Всякий волен верить кому хочет».

Пора подводить итоги. Но, предварительно, напомню читателю.

Наша исходная проблема - одна из конкретных категорий каменных наверший эпохи энеолита. Анализ этих наверший позволил установить, во- первых, что исходным, отправным пунктом появления и распространения этих наверший была хвалынская культура Среднего Поволжья. Далее было уста нов л ено, чтовсеэти навершия представляют социально значимые знаки-символы, которые в своей изобразительной части, вне сомнения, вбирают образ лошади. Последнее, т.е. включение или свертываниетого или иного конкретного, реального образа в тот или иной знак-символ, следуя теоретическим разработкам, с неминуемостью предполагает некий особый смысл, особые качества, особую социальную значимость отраженной в этом символе реальности. А поскольку в нашем случае этой реальностью выступает лошадь, то потребность расшифровки, распознания этой социальной значимости привела нас к необходимости анализа как археозоологических, так и любых иных источников, связанных с образом лошади . Каковы результаты анализа и напрашивающиеся выводы?

Учет и анализ археозоологических и собственно археологических данных о лошади для

обширного пространства от Тисы и Среднего Подунавья до Кавказа и Урала, вбирающего в себя основные культуры и западной - земледельческой, и кавказской, и восточноевропейской культурных зон, однозначно указывает на восточную культурную зону как зону изначально наибольшей сош1альной значимости лошади, как единственно возможную зону наиболее раннего приручения, одомашнивания и всестороннего использования лошади. По отношению к восточной, западная - древнеземледельческая (карпато- дунайская) или кавказская культурные зоны по рассматриваемому явлению - вторичны и соподчинены первой.

Первый количественный скачок в проявлении остатков лошади, маркирующий собой и первые качественные изменения в социальном статусе этого животного, приходится преимущественно на средневолжскую культуру развитого неолита Среднего Поволжья (отчасти и Юго-Западное Приуралье), которые, соответственно, определяют культурный контекст, время и географический регион, или -исходный, единственный и основной эпицентр процесса приручения и одомашнивания лошади.

Последующее существенное наращивание численности остатков лошади, с одной стороны, а с другой - широкое включение лошади в культы, ритуалы, погребальную обрядность (подвески в виде лошади, орнаментированные пястные кости, кости лошади в жертвенниках) в самарской культуре раннего энеолита того же региона определенно указывает на продолжающееся возрастание социальной значимости этого вида животного, выразившегося, вероятнее всего, в окончательном оформлении специализированного коневодческого хозяйства и, соответственно, в широком использовании лошади для верховой езды. На это же время, по всей видимости, приходится и начало передачи одомашненной уже лошади из исходного историкогеографического эпицентра иным культурам восточной культурной зоны и, отчасти, ближайшим к перифериям этой зоны культурам западной - земледельческой зоны (Болград-Алдень II, Пре- кукутень-Триполье А).

Средний энеолит - ранние этапы. Одно из лидирующих мест по остаткам лошади по-прежнему приходится на средневолжский регион, на хва- лынскую культуру. Генетически связанная с самарской, хвалынская культура сохраняет некоторые традиции ритуального, культового значения образа лошади в погребальной обрядности (жертвенники, кости лошади в погребениях). Но, в то же время, именно в этой культуре образ лошади, включенный в социальную символику (конеголовые навершия-скипетры), впервые обретает особое, как бы максимальное социальное значение. Именно поэтому появление и последующее широкое бытование конеголовых социальных символов в

памятниках_новоданиловского типа определенно можно оценивать как очередной качественный скачок в социальной значимости лошади - ее использования в военных целях для близких и дальних экспедиций. И подобная интерпретация вполне подтверждается из анализа памятников новоданиловского типа, о чем речь - впереди.

Судя по остеологическим данным и типологической эволюции конеголовых наверти й-скипетров, с хвалы некой культурой и памятниками Новоданиловского типа связано уже широкое относительно интенсивное и повсеместное распространение одомашненной лошади в различных областях как восточной культурной зоны (полупустынных районах Нижнего Поволжья и При- каспия — хвалынская культура; лесостепь и степь от Волги до Днепра - среднестоговская, репинская культуры), так и западной - земледельческой (Гумельница, Кукутень А -Триполье В1), и кавказской (Предмайкоп) зонах, где, однако, лошадь при этом играла весьма скромную роль.

С функциональной точки зрения, по сумме данных, нет основания сомневаться в том, что в восточной зоне лошадь уже с позднего неолита, те. с момента ее доместикации и возникновения специализированного коневодческого хозяйства, широко использовалась и на мясо, и на молоко и молочные продукты (в том числе и известного по .греческой традиции для более поздних скифов - /иррасе), а с начала раннего энеолита - и в транспортных целях, для верховой езды. Другое дело - лошадь как средство войны, средство дальних разъездов и экспансии. Начало использования лошади в этих целях, по мнению автора,

определяется временем появления социальной символики в виде конеголовых скипетров и полнее всего нашло отражение в памятниках хвалын- ской культуры и, в особенности, новоданиловского типа. Что касается западной или кавказской культурных зон, то в них лошадь, думается^ была приобщена к собственному стаду, главным образом, для верховой езды, как средство транспорта и коммуникации, что, однако, не исключает ее использования и на мясо.

Таковы основные выводы-интерпретации, напрашивающиеся из анализа и археозоологических, и иных источников, содержащих информацию о лошади. А что касается наших наверший-скипет- ров, то, как видно из этих источников, главное - именно хвалынская культура Среднего Поволжья по всем данным определенно аккумулирует в себе наиболее длительные традиции, связанные с постепенным наращиванием социальной значимости лошади. А раз так, это обстоятельство вполне’мотивирует возможность или необходимость возникновения в среде носителей этой культуры своеобразных знаков-символов, носящих в себе или отображающих в себе образ этого животного как чрезвычайно значимой социальной реальности. Выявленные и охарактеризованные выше качества, по сути, заполняют или раскрывают собой гипотетически намеченные нами ранее элементы-смыслы той - иной реальности, свернутой в социальном знаке-символе, в нашем случае - конеголовых скипетрах (см. Глава П.6.2).

Итак, основные выводы сформулированы. Приступим к их проверке.

Примечания

Публикуя недавно данные о фаунистических материалах двух гумельницких поселений, С. Хаймович (Haimovici 1998), пожилой, опытный и авторитетный специалист-биолог, вопреки своим обычным представлениям, неожиданно и без каких-либо.аргументов однозначно отнес кости лошади к домашней форме. На мой прямой вопрос многодневно консультировавший меня С. Хаймович, улыбаясь, долго объяснял общеизвестную ситуацию с морфологией Equus cab all us sp.

Обе цитаты заимствованы из авторского русского варианта текста, изданного на английском языке. Страницы - по английскому варианту

Сочувствую ушедшим, «поздравляю» здравству- юших.

Оговариваю этот памятник с тем, чтобы обратить внимание, что в Приложении 1 количественные данные по этому и ряду иных комплексов складываются из двух разных коллекций, обработанных в разные годы, разными специалистами, фамилии которых просто не вместились в соответствующие ячейки.

Отметим, что А.Т. Синюк к нижнедонской культуре относит и раннсэнеолитические памятники лесостепного Подонья (Синюк 1980; Васильев, Синюк 1985, 15), которые И.С. Котова выделяет в особую - воронежско-донскую культуру (Котова 1994, 19).

Поскольку как отмечалось ранее и как увидим далее, решение поставленной задачи вполне возможно на материалах неолита - среднего энеолита, мы не включили в нашу выборку данные по культурам более поздних периодов, к которым мы обратимся позже, по мере необходимости.

Напоминаю, что, независимо от существующих интерпретаций (Приложение 1, столб. 9-10), кости лошади даются самостоятельно, те. вне контекста ни диких, ни домашних форм.

К примеру культуры Боян, Хаманжия, Трипо- пье А, Сурская и др.

В случаях, когда для памятника отмечено наличие костей лошади, но не указано их число, это значит, что они учтены на уровне минимально допустимого числа, т.е. на уровне единицы. Общеизвестно, что в нормальной ситуации анализ, как правило, предшествует описанию; т.е. изложению результатов анализа. Вынужден говорить об этом, чтобы обратить внимание,, что во всех случаях, когда тот или иной сомнительный или неизвестный показатель признака отчетливо «работал» на уже известную, основную закономерность, автор всегда осознанно, по предварительному, анализу, старался свести этот показатель до предельно минимального допустимого уровня.

Ведь для времени позднего Триполья мы располагаем множеством изображений лошади, в том числе и недвусмысленно указывающих наеедоместицирован- ностъ (Керносовкая степа, Клады), и, вполне вероятно, изображениями самих всадников (изображение на каменном топоре из Шолданешт - см. далее).

В отличие, скажем, от А.М. Хазанова (2000, 102).

Большой объем коллекций (абсолютные значения показателей) предопределил весьма сильно уменьшенный масштаб делений осей координат X и У, равный 100 к 15, и, соответственно, диагональная ось (ось № 1) корреляционного поля приходится на уровне 15%. По тем же причинам не вмещающиеся в публикуемую иллюстрацию (длина таблицы в рабочем варианте около 1,5 м) точки-памятники внесены по правому краю поля с указанием над каждым из них порядкового номера памятника (Приложение 1, столб. 1, в знаменателе) и его исходных данных: в числителе - число особей, в знаменателе- число костей (в сотнях). Сами же точки, как и разделяющая числа линия, соответствуют их оси относительно нулевой точки координат.

По правому краю поля вставлены коллекции, выпавшие из иллюстрируемого рабочего поля. Все они ложатся гораздо правее и выше. Но для нас здесь важна их точная диагональная ось относительно.нулевой точки. Перед каждой точкой указан порядковый номер для сверки показателей (Приложение 2, столб. 1). За знаком прочерчена ось-стрелка, указывающая на истинное положение точки.

Для информации. Среди 57 реконверсирован- ных коллекций около половины приходятся на материалы бывшего СССР, раскопанные в 40-60-х годах, редко-позже, а около половины (26 коллекции)-на коллекции с румынских памятников, в том числе и из раскопок последних лет.

Эти кривые никоим образом не должны ассоциироваться с общей тенденцией наращивания объема домашних животных от блока к блоку. Об этом позже. Не будем забывать, что кости лошади нами взяты самостоятельно, и они пока что не включены ни в отдел домашних, ни в отдел ди ких.

Из приведенных данных и отчасти опережая события, могу признаться, что северокавказские материалы «ведут» себя подобно коллекциям энеолита западной зоны. Поэтому, в целях э коном™ листажа, мы непременно будем приводить данные по этой зоне во.всех иллюстрациях, но в тексте особо акцентировать на них внимание нс будем. Ибо суть проблемы выводится из соотношения плавным образом западной и восточной зон.

Для удобства сравнения все выборки по всем культурным зонам приведены к единому знаменателю - 10условным коллекциям.

Обращаю внимание, что в столбцах 9-12 процентные значения поэпохальньгх показателей не всегда в точности соответствуют сумме попериодных показателей, поскольку каждые из них расчитаны от своих собственных исходных данных.

Не противоречат этому и данные, известные для территориально более отдаленных памятников СевероВосточной Болгарии — типа Варны, на которых кости лошади встречаются лишь в единичных экземплярах (Тодорова 1986,139-142; Василев 1982,308).

Новые обстоятельные данные об синхронизации этих культурных горизонтов приведены в недавних работах В.Я. Сорокина (1997) и И. Славчева (Slavcev 2002).

Для информации. На 8 коллекций (Приложение 1, блок 6, №№1-6,9,10) культурной группы Болград-Ал- день II в сумме приходятся 954 кости или 62 особи лошади (не считая купана), а на все остальные дикие виды, представляющие промысловый интерес (олень, косуля, кабан, зубр-тур), приходится всего 244 кости или 87 особей. При таком соотношении признание лошади в качестве дикого животного означало бы, что носители этой культурной группы при обеспеченности домашними видами на уровне более 90%, одновременно занимались специализированной охотой на дикую лошадь. И это при практически полном отсутствии в памятниках этой группы дистанционного орудия охоты (наконечников стрел, дротиков)?!

В Табл. 31 ошибочно указана лишь одна кость.

а Еще одно погребение этой культуры, содержащее пролощенную с одной стороны пястную кость лошади, зарегистрировано на стадии сдачи рукописи в печать |(Т/о1пеа 2005, 24).

Надеюсь, это обстоятельство не требует особых оговорок, ибо во всех случаях я придерживался мнения ведущих специалистов по этим культурам и в первую очередь, разумеется, трактовок И.Б. Васильева.

Правильнее было бы (4*20)+(4>< 10) - первая часть касается оценки качеств, вторая - опенки контек- стуальности, но, чтобы не перегружать таблицуЗЗ, мы их просто совместили. То же - применительно к новоданиловскому типу (Табл. 33).

Для этой зоны-известен еще один комплекс с жертвенных™ черепами лошади - погребение 4 могильника у Джурджупешть в Молдавии, но памятник этот относится к новоданиловской группе (НаЬец, КигааЮу 1993;Манзура 1997,28).

В данный перечень не включен целый ряд комплексов, содержащих кости животных, которые, однако, представяют орудия труда, различно рода украшения или, возможно, игральные кости (лопатки, зубы-под- вески,апьчики и пр.).

. „ III.2. Верификация выводов,

или Об особенностях археологизации домашних видов

Предварительные замечания

Напомню читателю, что из-за существующих разногласий среди специалистов на всем протяжении предшествующего анализа мы рассматривали нео-энеолитическую лошадь (ее остатки, изображения и пр.) абсолютно самостоятельно, вне контекста как домашних, так и диких животных.

Однако анализ остеологических остатков этого животного, а также всех иных археологических источников, вбирающих в себя образ лошади, привел нас к двум принципиальным выводам:

Одомашнение лошади и, соответственно, начало формирования специализированного коневодческого хозяйства, вне сомнения, произошло в восточноевропейском культурном ареале (Среднее Поволжье - Юго-Западное Приуралье) еще в пору развитого неолита.

Широкое использование лошади для верховой езды, по всей вероятности, началось уже с периода перехода от развитого или позднего неолита к раннему энеолиту, т.е. с момента окончательного оформления специализированного коневодческого хозяйства.

Если учесть принципиальность этих выводов, возникает вполне закономерный вопрос: можно ли проверить эти выводы по иным, относительно самостоятельным данным?

В качестве отправных точек или реперов для верификации одомашненности лошади я бы назвал четыре основных общеизвестных обстоятельства, касающихся процесса становления и эволюции производящих форм хозяйствования - земледелия и, в частности, интересующего нас в данном случае домашнего животноводства.

Во-первых, то, что, независимо от последующей специализации, становление животноводства в целом проходило относительно одновременно как в западном ареале земледельческих культур Карпато-Подунавья, так и в собственно восточноевропейском ареале.

Во-вторых, что, независимо от его конкретных форм проявления, развитие животноводства в обоих ареалах имело общепрогрессирующий характер, выражающийся в постепенном наращивании объема домашних видов, при одновремен

ном уменьшении объема или численности дикой - промысловой, охотничьей фауны.

В-третьих, что, если не считать собаки, кошки и других редких видов (осел, верблюд), для рассматриваемого культурно-географического пространства прогрессирующие развитие животноводства, по сути, связано всего лишь с четырьмя основными видами животных: крупный и мелкий рогатый скот, свинья и интересующая нас лошадь.

И, наконец, в-четвертых - внутренний состав домашнего стада в условиях изменяющихся природных условий или культурных традиций всегда носил взаимно сбалансированный характер: уменьшение численности одного из видов (скажем, коровы-быка) компенсировалось за счет увеличения численности другого вида (овцы-козы или свиньи) и наоборот.

. Принимая за основу перечисленные обстоятельства, можно ожидать, что при вполне допустимых различиях сравнительный анализ соотношения остатков домашней и дикой фауны западного (карпато-дунайского) и восточноевропейского культурных ареалов так или иначе должен обнаружить некие единые закономерности и по основным этапам наращивания домашних животных, их видового состава, и по общим тенденциям направленности их развития, как относительно друг друга, так и относительно диких видов.

А поскольку причастность лошади к той или иной категории видов животных (домашним или диким) остается спорной, но при этом ее доля среди остатков фауны весьма значительна, трудно не предположить, что ее репрезентативность не могла не сказаться на общих закономерностях соотношения остатков что домашних, что диких животных. Соответственно, определив общеисторические, эпохальные или покулыурные тенденции соотношения и развития заведомо известных домашних и диких форм по обеим из названных культурных зон, вполне возможно ожидать, что мы тем самым сможем определить и наиболее вероятный контекст самой лошади,

Рис. 95. Процентное соотношение доли домашних и диких животных по культурным зонам. Заштрихована доля лошади (см.: Табл .21).

т.е. следует ли ее относить к категории диких форм или к домашним. Иными словами, верификация одомашненности лошади в данном случае строится на выявлении и сравнительном анализе общих тенденций и закономерностей развития основных видов домашних животных (европейская триада) по оговоренным культурным зонам и определении наиболее вероятных, с точки зрения этих закономерностей, позиций в этом процессе интересующей нас лошади. Следуя сформулированным задачам, анализ или верификация обозначенного параметра должна, естественно, строиться на данных, касающихся домашних и диких животных, и, конечно же, - лошади, рассматриваемой, разумеется, относительно самостоятельно.

Для начала, для самой общей ориентации, обратимся к наиболее обобщенным данным о соотношении доли домашних и диких животных и особо - доли лошади по рассматриваемым культурным зонам.. Абсолютные данные по этим показателям, применительно к эпохе неол ита, ран

него и среднего энеолита, представлены в уже известной нам Таблице 21 (строка «Всего»), а их процентное выражение отражено на Рисунке 95. Первое, что бросается в глаза из этого рисунка, - это огромная диспропорция между объемом домашних животных восточной зоны в сравнении как с западной, так и с кавказской. Не считая лошади, получается так, что, если для культур нео-энеолита западной зоны доля домашних животных составляла около 70%, для одной из культур Кавказа - более 90%, то в культурах восточной зоны домашние виды составляли всего лишь чуть более 20% (по костям) - 30% (особи).

Это же обстоятельство полностью обнаруживается и из сопоставления доли домашних животных по каждой из сравниваемых зон, из расчета от общей суммы данных по этому показателю (см. Табл. 21), Как следует из составленного графика (Рис, 96), от общего объема домашних животных на земледельческие зоны в общей сложности приходится 90-95%(западная- 82,7 или 84,4, кавказская - 12,9 или 6,5%), а на всю восточную зону - всего лишь 4,4 (кости) или 9,1% (особи) домашних видов. Если задуматься над этими данными, то легко обнаруживается весьма парадоксальная ситуация: все нео-энеолитические культуры огромной восточноевропейской зоны в целом характеризуются меньшим числом домашних животных (в среднем по обоим показателям - около 7%), нежели одна - «майкопская» культура Кавказа (в среднем - около 10%). А в сравнении с западной?..

Возможно ли такое? Я - исключаю, тут явно что-то не то. Допустимо ли, чтобы восточноевропейские культуры, отличающиеся от западных несоизмеримо менее развитым земледельческим комплексом, культуры, которые в исторической перспективе были сориентированы на преимущественно скотоводческое, специализированное хозяйство, в эпоху нео-энеолита располагали более чем десятикратно меньшим объемом домашних животных, нежели их соседи-земледельцы?

Эту диспропорцию можно было бы объяснить за счет решающей доли промысловых животных -охотничьей добычи, заполняющей неизбежный алиментарный дефицит. Но в таком случае мы должны были бы признать, что уровни развития западных - земледельческих и восточноевропейских культурных обществ нео-энеолита просто несопоставимы в общеисторическом, стадиальном.отношении: на западе - процветающие ранние цивилизации (Винча, Гумельница, Куку-

Рис. 96. Соотношение общей доли домашних животных от общего банка данных по западной, кавказской и восточной культурным зонам (см.: Табл. 21).

ВОСТОЧН-А Я

ЗАПАД НАЯ

ЗАПАДНАЯ ВОСТ О Ч Н А Я

г 100- % —90 -

-80-

ДИКИЕ

-•70

-60 —

-50 -

-40 -

—30 -г

-20 -

Регресс

ДОМАШНИЕ

252

ДОМАШНИЕ

-10 4-

С редкий

Ранний

Поздний | Ранний

Ранний Поздний

Ранний

| Средний

ЭНЕОЛИТ

НЕОЛИТ

ЭНЕОЛИТ

Рис. 97. Соотношение диких и домашних животных в их хронологической эволюции по западной и восточной зонам. Левая, западная зона - прогрессирующая тенденция; правая, восточная зона - регрессирующая тенденция. Штриховка - разница между показателями по костям и числу особей.

тень-Триполье и пр.), а на востоке — преимущественно охотники-собиратели? Приняв это обстоятельство, мы неминуемо должны были бы согласиться с тем, что признанное большинством специалистов для конца энеолита-эпохи бронзы специализированное, полуподвижное и/или кочевое скотоводство восточноевропейских обществ сформировалось, выпочковалось не из земледельческо-животноводческой среды, а из среды полукочевых охотников-собирателей (Левин, Рас- самакин 1996) - концепция, которая среди этнологов - специалистов по скотоводческим обществам уже давно оценивается как безнадежно устаревшая (Шнирельман 1980, 17-35; 1988, 37; Хазанов 2000,174 и след.). Да и вообще, возможно ли ныне такое объяснение, при всем том, что мы знаем и о быстроте процесса неолитизации юга Восточной Европы,и о чрезвычайно интенсивных контактах между сообществами этих различных культурных зон, задокументированных множеством разнообразных археологических материалов?

Увы, к сожалению, мы ничего не знаем о реальном соотношении доли каждой из производящих и/или присваивающих отраслей экономики в рационе древнего населения (Козинцев 1980; Титов 1996, 102, 149, 170; Хазанов 2000, 88 и след., 115 и след). Принято считать, что в земледельческих обществах основу питания населения со

ставляла растительная пища - преимущественно из культивированных злаков и растений, в то время как животноводство и, отчасти, охота лишь дополняли вегетарианский стол. Для специализированных же скотоводческих обществ констатируется прямо противоположное соотношение: растительная пища (независимо от характера происхождения) - не более чем дополнение (или биологически необходимый придаток), а основа рациона — молочно-мясные продукты животноводства. Так что, если исходить из этих данных, мы опять-таки приходим к выводу, что скотоводческо-земледельческие общества в любом случае должны были бы обладать несколько большим объемом домашних животных, нежели земледельческо-скотоводческие 1.

Между тем еще более разительная картина в диспропорции соотношения домашних и диких животных по западной и восточной культурным зонам выявляется из анализа и соотношения этих показателей в их хронологическом развитии. На Рисунке 97 графически отражены процентные значения доли домашних и диких животных (кости, особи) по четырем принятым хронологическим периодам (Табл. 27) по каждой из культурных зон отдельно2. Как при этом ведут себя остатки общепризнанных специалистами домашних животных?

В западной культурной зоне, как и следовало ожидать, остатки домашних видов обнаруживают, хоть и незначительное, но нормальное - постепенное последовательное наращивание их объема от одного периода неолита или энеолита к другому. Так, скажем, если для раннего неолита их общий объем составляет 66,8 (кости) или 64,0% (особи), для развитого неолита — 65,3 или 70,2%, для раннего энеолита - 72,4 или 59,0%, то для среднего энеолита уже 69,7 или 66,5%. Иными словами, при усреднении показателей по костям и особям, их постепенный прирост во временной перспективе очевиден (Рис. 97).

А что наблюдается в восточной зоне? Для раннего неолита доля домашних животных составляет 33,3 (кости) или 25,9% (особи), а в дальнейшем на. каждом из периодов даже несколько понижается: в развитом неолите-25,3 или 27,5%, в раннем энеолите - 19,7 или 24,7% и в среднем энеолите - 22,6 или 25,3%. Если взять эти данные в сравнении, здесь отчетливо проступают различия двоякого характера. Во- первых, восточная зона на протяжении всех четырех хронологических периодов демонстрирует несоизмеримо более низкие показатели, нежели западная зона. А во-вторых, и главное, в западной зоне - медленное, но непрерывное наращивание объема остатков домашних видов при соответствующем уменьшении доли диких животных. В восточной же зоне - прямо противоположное. Начиная с самого раннего неолита, доля домашних видов медленно,-но непрерывно падает, что, в свою очередь, означает увеличение доли остатков дикой, промысловой фауны. Иными словами, в первом случае (в западной зоне) мы имеем нормальное—прогрессирующее развитие, во втором (в восточной зоне) - совершено обратное, регрессивное развитие. Возмож

но ли такое применительно к обществам, ближайшая историческая перспектива которых - преобладающее скотоводческое хозяйство?

Иное дело, если в комплекс домашних видов приобщить и остатки лошади. А как уже известно из предшествующего анализа, таких аргументов предостаточно, по крайней мере начиная с развитого неолита (применительно к восточной зоне). На Рисунке 98 представлено попериод- ное распределение все тех же процентных значений общепризнаных домашних видов животных и особо-лошади (использованы среднеарифметические показатели по костям и особям). Как следует из этих данных (Рис. 98, левая сторона), известное уже по предшествующему анализу - резкое появление остатков лошади на этапе раннего энеолита в западной культурной зоне — в общей характерной для этой зоны прогрессирующей тенденции развития домашних видов — почти что не заметно (не более 2-3%).

Иное дело восточная зона. Приобщение остатков лошади к категории домашних в этом случае резко меняет всю общую картину. Показатели по комплексудомашних животных от раннего неолита к среднему энеолиту поднимаются от 30 до уровня около 60%. И хотя и в этом случае уровень домашних животных по этой зоне представляется несколько заниженным, он, по крайней мере, становится вполне сопоставимым с показателями по западной культурной зоне. Принципиально, однако, то, что при этом условии эволюционная траектория развития комплекса домашних животных по восточной зоне приобретает вполне нормальный, надлежащий ей прогрессирующий характер. Разница лишь в том, что, в отличие от западной зоны, этот прогрессирующий процесс реализовался за счет, главным образом, резкого увеличения доли лошади при некотором

незначительном сокращении доли других традиционных видов(Рис.98, правая сторона, показатели по позднему неолиту - энеолиту);

Вот такие, сугубо предварительные наметки, и что из этого вытекает… А вытекает то, что вопрос этот нуждается в еще более обстоятельной проработке.

Напоминаю. Перед нами стоит двуединая 1ЯЛЯЧИ Опна из них - оппепечение общей тенденции или общей закономерности проявления остатков домашних животных (и их основных видов) в их исторической прогрессирующей. Вторая и главная задача - сравнительный анализ полученных результатов в соотношении с проявлением остатков лошади на предмет возможного вероятностного определения места последнего в контексте выявленных закономерностей.

Как следует из вышеизложенного, решение обеих этих задач вполне очевидно из уже проанализированных данных. Как бы то ни было, мы оперировали сводными цифрами по практически полному банку данных применительно ко всему неолиту (в двух его основных подразделах) и большей части энеолита (ранний и средний периоды), документирующих вместе почти что двухтысячелетний период исторического развития. Но, как хорошо известно, любые общие тенденции и закономерности лучше всего выявляются по материалам, представляющим предельно длинную хронологи-

307 ческую шкалу, вбирающим в себя не только прогрессирующие, но любые возможные кризисные явления. Во-вторых, не следует забывать, что, если ограничиться анализом материалов лишь по неолиту - энеолиту, каковыми бы ни были наши окончательные выводы, они так или иначе останутся гипотетичными (до их возможной проверки на ДНК?). Иное дело, если в этом анализе задействовать и материалы тех исторических периодов, для которых социальный «статус» интересующей нас лошади уже никем не оспаривается ни с точки зрения ее доместицированности, ни с точки зрения использования ее для верховой езды. Отмеченные обстоятельства, собственно, и побудили автора приобщить к анализу целый пласт новых археозоологических коллекций, документирующих собой и поздний период энеолита, и все три периода эпохи бронзы. Иными словами, определение соотношения остатков лошади в контексте иных домашних животных будет построено на базе данных, представляющих предельно длинную историческую колонку. отпоявленИя комплекса домашних животных до периода поздней бронзы включительно; периода, на протяжении которого, как увидим далее, домашнее животноводство в рамках рассматриваемого нами пространства (юг Восточной Европы) практически почти что полностью вытеснило собой потребность в охотничьих промыслах.

Ш.2.2. Представление дополнительного банка данных

Следуя оговоренным целям, дополнительно привлекаемый банк данных включает все доступные автору археозоологические коллекции, хронологически следующие во времени ранее представленным, происходящие с памятников позднего энеолита, раннего, среднего и позднего периодов эпохи бронзы. Полная расшифровка исходной информации дана в специальном Приложении 3 3, составленном по тем же принципам, что и ранее охарактеризованное Приложение 1. Для пространственной ориентации читателя локализация всех привлеченных новых коллекций отражена на Карте 12.

Собранные коллекции представляют обе основные, интересующие нас, культурные зоны: сначала западную - карпато-дунайскую, или раннеземледельческую зону, а затем - восточную, или восточноевропейскую. Внутри зон, в зависимости от конкретной ситуации, коллекции организованы в отдельные блоки, соответствующие отдельным культурам, относительно самостоятельным культурно-хронологическим горизонтам или их территориальным подразделам, а в случае редкости памятников - в условные культурные блоки, объединяющие разнокультурные, но близкие в территориально-хронологическом отношении комплексы. В конце каждого блока или под

блока дана сумма данных по костям или по костям и особям (в случаях, когда известны оба показателя). Подобная группировка коллекции позволит легко и быстро реорганизовать все эти культурные блоки в любой нужной для анализа плоскости: культурной, хронологической или территориально-хронологической последовательности (обстоятельство, отчасти упущенное в Приложении 1 - случай с культурой Болград-Алдень- Гумельница и др.). Применительно к западной культурной зоне, в отличие от нео-энеолита, мы ограничились коллекциями, известными лишь с территории к востоку от Карпат и низовьев Дуная (т.е. без Трансильвании). Из-за малочисленности обработанных коллекций полностью пропущены данные по кавказской культурной зоне, которая, как явствует из ранее изложенного, имеет второстепенное значение для решения сформулированных задач.

Западная зона. Для этой зоны привлечена 61 новая коллекция, из. которых для 54 известны оба показателя - и по костям, и по особям. 27 коллекций происходят с памятников типа Кукутень АВ, В - Триполье В2, С1. Эти памятники сгруппированы в два подблока. Один из них (Приложение 3, блок 1.А; Карта 12, № 1-8) объединяет 14 коллекций с памятников лесостепной зоны

Карпато-Поднестровья (Молдавия и румынская Молдова), второй - 13 коллекций с памятников Украины (там же, блок 1.Б; Карта 12, № 9-21). С поздним энеолитом связываются также памятники культуры Чернавода I в степной зоне низовьев Дуная, представленных, к сожалению, всего лишь двумя коллекциями (Прилож. 3, блок 3; Карта12,№ 33-34).

На ранний бронзовый век (по прежним понятиям- период перехода от энеолита к эпохе бронзы) приходятся 15 коллекций. 13 из них представляют разнотерриториальные группы памятников позднего периода культуры Триполье (С2-у2), организованных в три подблока. Один из них - 4 коллекции с памятников типа Брынзены-Горди- нешты-Городиште, характерные для лесостепно-

Карта 12. Археозоологические коллекции с памятников позднего энеолита -эпохи бронзы. Природные зоны: I- граница леса и лесостепи; II-лесостепи и степи; Ш- степи и полупустыни.

Культуры и памятники (см. Приложение 3): ■

Кукутень АВ-С - Триполье В2-Су-2: 1 - Траян - Дялул Впей; 2 - Гелэешть; 3 - Валя Лупулуй; 4 - Кукутень - Четэцуя, Бэичень; 5 - Мнток; б - Яблона 1, 13, 15; 7 - Старые Каракушаны 1; 8 - Брынзены 3, 4, 8; 9 - Кошиловцы; 10 - Сухостав; 11 -Кунисовцы; 12-Стена; 13 - Ворошиловка; 14 - Владимировка; 15 - Коломийщина 1; 16-Халепье; 17- Старые Безрадичи; 18-Подгорцы 1,2; 19-Чапаевка; 20-Сырцы; 21-Евминка 1; 22 -Костешты4;23-Хородиштя; 24- Ербичень; 25 - Траянов; 26 - Паволочь; 27 - Городск; 28 - Сандраки; 29 - Стоикань; 30 - Фолтешть; 31 - Маяки; 32 - Усатово; Чернавода 1-Ш: 33 - Чернавода 1,11,111; 34 -Рымничелу; Глина-Тей-Монтеору: 35 - Глина; 36 - Попешть; 37 - Сэрата Монтеору; Ноуа: 38 - Пятра Нямц; 39 - Валя Лупулуй; 40 - Ратешу Кузен; 4 I - Дрэгешть; 42 - Бырлад; 43 - Гырбовэц; 44 - Кавадинешть; 45 - Кослоджень; 46 - Слободка Ширеуцы; 47 - Петрушань; 48 — Одая; 49 - Гиндешть; Нижняя Михайловка-Константиновка-ямная: 50 - Михайловка; 51 - Константиновка; 52 - Десятина; катакомбная: 53 - Матвеевна 1, Матвеевский лес; 54-Кирове; 55 -Ливеицовка; 56 - Алешин Ручей; 57-Межручейное; 58-Кайдашино; 59 - Песчаное 2; 60- Серебрянское; тщинецко-комаровская: 61 -Малополовецкое 2, 3; сабатиновская: 62 - Мерены; 63 - Гура Галбена; 64 - Щуцкое; 65 - Виноградный Сад; 66 - Бугское 1, 2, 3; 67 - Новогригоровка; 68 - Стеновое; 69 - Вороновка 2; 70 - Пересадовка; 71 - Дремайловка; 72 - Новокиевка; 73 - Кирово; 74 - Николаевка; 75 - Безыменное 1,2; срубная (+Абашево,Прйказанская и др.): 76-Лиман озеро; 77-Усово озеро; 78-Капитаново 1;79-Ильичевка 1,2, 3;8О- Николаевка; 81 - Диброва 1, 3; 82 - Желтое; 83 - Степановка; 84 - Александровск; 85 -. Провалье; 87 -Мосолово, Первое Мосоловское; 88 -Раздольное; 89 - Садовое 6; 90-Чижиковское 2,3; 91 - Левобережное; 52 - Шиловское; 94 - Балымская; 95 -Атабаевская;96-Степноеозеро; 97 — Гулькинская; 98 —Бектяшка; 99-Данилове озеро; 100-Актуши; 101 -Моечное озеро 1, 2; 102 - Сусканское 1,2; 103-Лебяжинка 5; 104 - Михайло-Овсянское; 105 - Успенское; 106-Максютово; 107- Съезжее; 108-Деуковская; 109 - Иманлейская 1; 110-Уразаево 1; 111 - Жуковская; 112-Кипел ьское; 113 -Инзелга;! 14- Нижнее Казангуловское; 115-Старо-Япаровское 1; 116-Набережное 1; 117 - Юкалекулево; 118-Тюбяк 1,2; 119- Горный; 120 - Кузьминковское.

го Карпато-Поднестровья (Прилож. 3, блок 2.А; Карта 12, № 8,22-24); другой - 5 коллекций с разнотипных памятников Побужья, Волыни и По- днепровья (Прилож. 3, блок 2 Б; Карта 12, № 18, 25-28), и третий подблок - 4 коллекции, представляющие памятники типа УсатовогФолтешть степной зоны Днестра и Прута (Прилож. 3, блок 2 В; Карта 12, № 29-31). На этот же период времени приходятся и две коллекции с памятников (условно объединенных вместе) культур Чернавода II и III из степной зоны Нижнего Дуная (Прилож. 3, блок 4; Карта 12, №, 33).

Совершенно отсутствуют археозоологические определения для памятников среднего периода 6pnuw поглгтопилт Карпато-Подчестровья. Исключение составляют три разнокультурные коллекции, условно объединенные вместе, представляющие территориально близкие культуры Глина III, Тей и Монтеору, характерные для Мунтении и Валахии (Прилож. 3, блок 5; Карта 12, № 35-37).

Последний - поздний период бронзы документирован, с одной стороны, двумя коллекциями, происходящими с памятников тшинецко-комаров- ской культуры (Прилож. 3, блок 6; Карта 12, № 61) лесостепного Среднего Поднепровья, а с другой стороны - 11 коллекциями с памятников культуры Ноуа, характерной для лесостепного Карпато-Поднестровья. В последний из блоков условно включена и коллекция с эпонимного поселения Кослоджень в низовьях Дуная (Прилож. 3, блок 7; Карта 12, № 38-49).

Восточная зона. Должен признаться, сбор банка данных по археозоологическим коллекциям позднего энеолита - эпохе бронзы восточной культурной зоны оказался делом далеко не из простых. Эти сложности, отчасти, конечно же, объясняются отсутствием в условиях Кишинева сколько-нибудь приличной библиотеки, в особенности касательно литературы последних 15 лет. Но не это главное. Как хорошо известно, абсолютные значения по многим из обработанных в свое время В.И. Цадкиным (1972) коллекциям эпохи бронзы этой зоны до настоящего времени остаются неопубликованными. Часты случаи, когда археозоологи оперируют лишь процентными значениями, не считая нужным расшифровать абсолютные. И, хотя процедура перерасчета не такое уж сложное дело, трудно разобраться, когда не ясна исходная база или принцип расчетов. Одни авторы пользуются данными лишь по костям, другие - лишь по особям. Трудно представить целесообразность публикации статьи, когда автор, обнародуя данные по группе новых коллекций, не считает нужным выверить свой табличный материал (сноска пропущена). Как можно публиковать целое монографическое исследование, совершено не отразив административные адреса, географические координаты или хотя бы карту локализации рассматриваемьк памятников (сноска пропущена). Вынужден оговаривать эти

обстоятельства, поскольку из-за возникших сложностей автору пришлось отказаться от целого ряда известных археозоологических коллекций. Порой нет полной уверенности в точной локализации отдельных памятников на приводимой карте (Карта 12). Крайне сложно правильно оценивать культурно-хронологическую интерпретацию коллекции и пр.

Как бы то ни было, в общей сложности нам удалось собрать достаточно представительный банк данных, полностью или частично документирующий всю хронологическую колонку от позднего энеолита до поздней бронзы и представляющий все основные регионы обширной восточноевропейской культурной зоны.

Дополнительный банк данных по этой зоне объединяет данные по костям для 80 коллекций, но из них лишь для 63 известны определения по численности особей (Приложение 3).

Крайне слабо документирован раздел позднего энеолита, известного по двум разнокультурным коллекциям из нижнего слоя Михайловки и Константиновки (Прилож. 3, блок8; Карта 12, № 5051). Также слабо отражена ямная культура, отчасти условно отнесенная к ранней бронзе, представленная двумя коллекциями (Прилож. 3, блок 9; Карта 12, № 50, 52). Для катакомбной культуры, соответствующей среднему периоду бронзы, зарегистрировано девять коллекций, сгруппированных в два подблока. Четыре из них представляют степную зону (Прилож. 3, блок 10 А; Карта 12,№53-55), пять других-лесостепную (Прилож. 3, блок 10 Б; Карта 12, № 56-60). Поздний период степной зоны обеспечен 16 коллекциями (Прилож. 3, блок 11; Карта 12, № 62-75).

Далее на восток следуют разнорегиональные коллекции преимущественно срубной культуры. Для бассейна лесостепного Северского Донца зарегистрировано 13 коллекций, девять из которых представляют ранние, а четыре других - поздние горизонты названной культуры (Прилож. 3, блок 12 А-Б; Карта 12, № 76-85). Восемь коллекций (с полными данными лишь для трех) известно для верховьев Дона (Прилож. 3, блок 13; Карта 12, № 87-92). Остальные 29 коллекций связаны со Средним Поволжьем и Юго-Западным Приуральем. Они организованы в три относительно самостоятельных подблока: четыре коллекции с памятников Прикамского Поволжья (по В.И. Цалкину- приказанская культура) (Прилож. 3, блок 14 А; Карта 12, № 94-97), 14 коллекций с памятников срубной культуры (включительно - один абашев- ской) Самарского Поволжья (Прилож. 3, блок 14 Б; Карта 12, № 98-107, 120) и 12 коллекций с памятников Приуралья (Прилож. 3, блок 14 В; Карта 12, № 108-118). К сожалению, для части коллекций последних двух подблоков известны данные лишь по костям. Последними в приложении приводятся данные по костям для поселения Горный, о котором речь особая (Карта 12, № 119).

310

Таким образом, к 190 ранее охарактеризованным коллекциям по нео-энеолиту мы приобщаем к анализу еще 141 коллекцию. Они представляют культуры позднего энеолита и всех трех основных периодов эпохи бронзы.

Для удобства дальнейшего анализа и самого читателя, весь собранный археозоологический материал и по нео-энеолиту (Приложение 1), и по энеолиту - эпохе бронзы (Приложение 3) дополнительно сведен в единую сводную Таблицу 35. Да простит читатель, таблица получилась громоздкой, нои материалов - немало, да и наши цели - не просты. В этой таблице все археозоо- логические коллекции организованы по зонам, а внутри зон - по эпохам, периодам и культурным или культурно-хронологическим блокам. В таблицу, за отдельными исключениями, вошли все культурные блоки, представленные в обоих

приложениях. Но в последнем случае они объединяют лишь те коллекции, по которым имеются определения и по костям, и по особями. Более того, в Приложениях 1 и 3, где категория «домашние» взята без учета лошади, процентные значения каждого вида, составляющего эту категорию, как и естественно, рассчитаны от их общей суммы, а значения лошади — от общего фонда коллекций или культурных блоков. В случае же Таблицы 35, из-за спорности части остатков лошади (применительно к нео-энеолиту), процентные значения всех учтенных видов даны от общего фонда, а сводные данные по ним даны в двух условных версиях: «домашние» — без учета лошади и «домашние» - включительно лошадь (Табл. 35, столб. 11, 12). Таким образом, мы обеспечили себе разные варианты учета показателей, ибо, напоминаю, система показателей может быть

Табл. 35. Сводные данные по фаунистическим остаткам культур и периодов эпох неолита-бронзы западной и восточной культурных зон

в числителе №№ культурных блоков, в знаменателе -№№ по Приложениям 1 и 3.

Табл. 35 (продолжение)

разной, но присущая им закономерность всегда ’ одна-единственная.

Должен обратить внимание, что опять-таки, в целях удобства работы и технического оформления иллюстративного материала, в Таблице 35 применена сквозная нумерация культурных блоков, которая и будет использована в иллюстративных материалах. Эта новая, сквозная нумерация культурных блоков дана в столбце 2, в числителе (Табл.35), а прежние обозначения, принятые в Приложении 1 (для неолита - среднего энеолита) и Приложении 3 (для позднего энеолита - эпохи бронзы), вынесены в том же столбце - в знаменателе. И вкратце о культурной и/или локально-хронологической колонке каждой из зон.

Западная зона. В общей сложности в Таблице 35 сосредоточены сведения по 17 культурным блокам, объединяющие полные данные по 125 археозоологическим коллекциям (Табл.35, столб.4), известным автору для западной куль- ту’рной зоны (не будем забывать и о многих других коллекциях с односторонней информацией, зафиксированных в Приложениях 1,3). Крайне важно, что, при отдельных пропусках, собранные коллекции представляют собой, по сути, все хронологические периоды интересующего нас исторического времени, а вместе с тем, и обе основные, характерные для рассматриваемого пространства географические зоны - как лесостепную, так и степную (Карта 5-6; 12).

Как уже отмечалось, на этом этапе исследования мы будем ограничиваться, главным образом, анализом коллекций с восточной части западной культурной зоны, коллекций с памятников, известных к востоку от Карпат и из низовья Дуная. Соответственно культурный блок Старчево-КриШ, представляющий ранний неолит, объединяет в себе лишь данные по восточно-прикарпатским памятникам (Табл. 35, блок 1). Полностью пропущены данные по культурам Винча-Турдаш (Трансильвания) и по культуре Хаманжия (непредставительность коллекций). Обращаю внимание, что из двух культур развитого неолита, включенных в Таблицу, одна - культура линейно-ленточной керамики — приходится на ту же территорию, что и криш- ская, следуя ей во времени, вторая же представляет низовья Дуная (Табл. 35. блок 2-3).

О принципах группировки и хронологии памятников раннего и среднего энеолита уже говорилось ранее. Памятники раннего Триполья приходятся на ту же лесостепь, что и памятники культуры линейно-ленточной керамики, следуя им во времени. Памятники же культуры Болград- Алдень II территориально и хронологически сменяют собой культуру Боян. Позднее, в период среднего энеолита, в лесостепи памятники Триполья А сменяются памятниками типа Триполье В 1, а в низовьях Дуная - болград-алденские сме-

няются памятниками типа Гумельница А2-В - Варна (Табл.35, блоки 4-7).

В позднем энеолите (Табл. 35, блоки 8-10), в лесостепной зоне, культура Триполье В1 продолжает свое развитие в разновариантных комплексах типа Кукутень АВ, В - Триполье В 2, С1. В низовьях же Дуная культура Гумельница- Варна сменяется памятниками культуры Чернавода I, достаточно слабо представленной по археозоологическим определениям.

Эпоха бронзы. Ее ранний период в лесостепной зоне хорошо документирован коллекциями с разнотипных памятников финальных этапов культуры Триполье С2 (Табл. 35, блоки 11-12). Для степной - причерноморской зоны Нижнего Дуная этот период представлен, с одной стороны, коллекциями с памятников типа Усатово-Фол- тешты, а другой стороны - единственной коллекцией с памятников типа Чернавода III (Табл. 35, блоки 13-14).

Крайне слабо или неравномерно представлены археозоологические коллекции применительно к среднему и позднему периодам эпохи бронзы. С большой долей условности к среднему периоду можно отнести три коллекции с разнокультурных памятников типа Глина-Тей- Монтеору (Табл. 35, блок 15). Других просто нет. Лишь двумя коллекциями с памятников типаТши- нецк-Комарово представлен ранний этап поздней бронзы в верховьях Роси на правобережье Среднего Днепра (Табл.35, блок 16). Обстоятельно документирован финальный этап эпохи бронзы лесостепного Восточного Прикарпатья - культура Ноуа (Табл. 35.блок 17). Но практически нет коллекций по культуре Кослоджень низовьев Дуная.

Восточная зона. В сводной Таблице 35 эта зона представлена 25 культурными блоками, объединяющими полные данные по ИЗ археозоологическим коллекциям (Табл. 35, столб. 4). Однако, как и в случае с западной зоной, эти данные заметно отличаются от данных, содержащихся в Приложениях 1 и 3 как по числу культурных блоков, так и по сумме памятников. Из-за нере- презентативнести коллекций и отсутствия данных по последующим эпохам, полностью исключены из этой таблицы коллекции суртандинской культуры юго-восточного Приуралья, а также коллекции по Нижнему Поволжью. Из сводных данных по отдельным культурным блокам (буго-днест- ровская I, средневолжская и др.) был исключен ряд коллекции, включающих менее 40-50 определенных костей. Полностью пропущены в таблице данные по многим памятникам поздней бронзы верховьев Дона, Самарского Поволжья и Приуралья^ПриложениеЗ, блоки 13-14), по которым определения по численности особей или отсутствуют, или неизвестны автору.

Принцип группировки памятников по культурным блокам и их хронологическая последовательность применительно к неолиту-среднему энео-

литу рассматриваемой зоны, принятые в Таблице 35 (блоки № 18-31), были оговорены ранее, и повторения излишни. Отражая свою собственную -восточноевропейскую специфику культурного развития и, не в последнюю очередь, неравномерную степень изученности памятников, ар- хеозоологическая обеспеченность нео-энеолита этой зоны отличается большой лакунарностью как в хронологическом, так и в пространственном отношениях. И это обстоятельство сполна наблюдается и для последующих, интересующих нас исторических периодов - позднего энеолита и эпохи бронзы.

Всего лишь двумя археозоолопщескими коллекциями представлен поздний энеолит этой огромной культурной зоны. Да и то, условно объединенные нами в единый культурный блок (Табл. 35, блок 32), они связаны с разными культурными группами с разными географическими регионами: в одном случае —степи Нижнего Под- непровья (Нижняя Михайловка), в другом - низовья Дона (Константиновка). При этом совершенно отсутствуют археозоологические определения для памятников культуры Репино Подонья или Поволжья.

Опять-таки, лишь двумя коллекциями обеспечен раздел ранней бронзы этой зоны, представленный двумя памятниками ямной культуры (Табл. 35, блок 33). Но и в этом случае одна из коллекций документирует степной регион (Михайловка - верхний слой), а вторая - лесостепной (Десятина).

Несколько лучше обстоит дело со средними периодом бронзы,представленным, однако, только комплексами катакомбной культуры. Четыре коллекции происходят с памятников степного региона (Табл. 35, блок 34), пять других - с памятников лесостепного Северского Подонцовья (Табл. 35, блок 35). А для территории Подонья или Поволжья археозоологические определения для памятников синхронных культур практически отсутствуют.

Лучше всего документирован поздний период бронзы, но и здесь имеются отдельные лакуны. 15-ю коллекциями представлена сабатинов- ская культура (Табл. 35, блок 39), соответствующая финальному этапу поздней бронзы степного региона, но отсутствуют коллекции для раннего

этапа, для памятников, синхронизирующихся с раннесрубной культурой. Зато для лесостепных районов Северского Донца имеется достаточно данных и по ранним, и по поздним памятникам срубной культуры (Табл. 35, блоки 37-38). Единым блоком представлены три коллекции, характеризующие раннюю срубную культуру верховьев Дона (Табл. 35, блок 36).

Остальные три культурных блока связаны со Средним Поволжьем и Приуральем. Один из них обьединяет четыре коллекции с памятников при- казанской культуры Прикамского Поволжья (Табл. 35, блок 40), второй - 11 коллекций с па- ”■п’кков срубной и черкаскульской (включительно один абашевской) культур Самарского Поволжья (блок 41), и последний - шесть памятников Юго-Западного Приуралья (блок 42).

Таковы общие данные об археозоологичес- ких коллекциях культур эпох неолита - бронзы западной и восточной культурных зон, содержащих полную информацию по видовому определению и костей, и особей. Сосредоточенные в Таблице 35, эти данные послужат нам основной источниковедческой базой для последующего анализа, в особенности на уровне выявления наиболее общих тенденций и закономерностей. В зависимости же от ситуации, при необходимости расшифровки этих общих тенденций, мы всегда сможем и неоднократно будем апеллировать к данным по конкретным коллекциям, содержащимся в Приложениях 1 и 3.

Критически оценивая представленные выше выборки, следует отметить, что, несмотря на отдельные имеющиеся пропуски, они достаточно надежно документируют все основные периоды и географические регионы как западной, так и восточной культурных зон. А это означает, что при необходимости мы сможем относительно надежно проследить изменчивость или эволюцию видового состава животных (домашних) как по вертикали — от одного исторического периода к другому, так и по горизонтали - по культурным зонам или географическим регионам и их составляющим.

Но прежде чем обратиться к этим проблемам, нам следует снова вернуться к вопросам о рабочих признаках, вопросам, связанным с внутренней критикой источников.

Ш.2.3. И снова о внутренней критике источников и рабочих признаках

Как было сформулировано выше, наша главная задача - определение места лошади в контексте иных животных: домашних и/или диких. Речь, разумеется, идет об остатках лошади эпох нео-энеолита, чье атрибутирование к категории домашних или диких остается спорным.

Априори, решение этой задачи, на мой взгляд, должно основываться на постулате о строго обя

зательном взаимообусловленном или взаимосба- лансированном характере видового состава любого животноводческого комплекса (и, соответственно, с большей или меньшей долей относительности и их археозоологических остатков), где. числовые изменения одних видов неминуемо предполагают изменения в количественной представленности других видов, даже если обстоятельства

и причины этих изменений, в большинстве случаев для нас остаются неведомыми. Принимая эти условия, можно предположить, что определение общих внутренних тенденций или закономерностей поведения остатков всех и каждого из видов домашних животных по отдельности, как и их комплексного взаимного соотношения между собой, в конечном результате должно нас вывести на наиболее вероятный, «естественный» контекст самой лошади (в ее дискутируемой части, те. следует ли нео-энеолитическую лошадь отнести к домашним или диким формам).

С источниковедческой точки зрения решение поставленных задач как будто бы сполна обеспечено всеми основными известными нам архео- зоогическими коллекциями, документирующими собой (в большей или меньшей степени) все культуры и западной, и восточной культурных зон от начала неолита до финальной бронзы в их полной пространственно-временной протяженности применительно ко всему югу Восточной Европы, вбирающему в себя и лесостепные, и степные регионы. Полные, точные данные по общему числу определенных костей и/или минимальному числу особей и их расшифровку по домашним видам с расчетом процентных значений по каждой из коллекции можно найти в Приложениях 1 и 3, а сводные суммарные данные по всем культурным блокам - в Табл. 35. Еще раз обращаю внимание, что суммарные данные по домашним видам вбирают в себя все основные виды домашних животных (не считая такие редко встречающиеся виды, как кошка, осел или верблюд), и даны они в разных системах расчета: без или с учетом лошади, которые не следует путать. Это расчеты под анализ, а не интерпретации, они, интерпретации, последуют позже

После изложенного в предществующей части работы, очевидно, нет необходимости особо акцентировать, что решение проблемы должно строиться на анализе всех и каждого из показателей по всем основным видам животных, взятых в разных проявлениях и разных отношениях, и что таких проявлений и отношений должно быть охвачено как можно больше как с содержательной - сущностной точки зрения, так и в хронологическом (от эпохи - к Эпохе или от периода - к периоду), территориальном (от зоны - к зоне или по регионам) и/или по культурному признаку (вбирающему в себя не только хронологическое и территориальное, но и то особое, что характеризует культурную специфику или культурную традицию).

Главное, однако, с чем нам следует определиться, это каких исходных показателей придерживаться — абсолютного числа определенных до вида костей (проще - числа костей) и/или минимального числа особей (просто - числа особей).

Год-назад, когда писалась предшествующая часть III. 1 (ныне полностью уже смакетирован-

ная для издания и которая осталась без каких либо изменений), я не ведал о последних работах Е.Е. Антипиной, этого вопроса передо мной вовсе не существовало. Следуя принятой традиции, как и многие другие авторы, при анализе данных по остаткам лошади я старался в равной степени и в тексте, и в иллюстративных материалах оперировать и данными по числу определенных костей, и данными по числу особей. Е.Е. Антипина же, как ныне известно и мне, по сути, выступает против целесообразности использования последнего из показателей (числа особей), мотивируя это их неадекватностью или, иными словами, необъективностью отраженной в них информации, в отличие от показателей по костям (Антипина 2003: 17 и след.). Свое мнение автор аргументирует общеизвестными сложностями методики определения минимального числа особей, а также чрезвычайными противоречиями в оценке их поведения, как в сравнении с показателями по костям, таки при их видовом сопоставлении. Эти обстоятельства многократно отмечались в работах В.И. Цалкина (1956), К.Л. Паавер (1958; 1965), Ш. Бекеньи (Bökönyi 1959; 1970) и многих других специалистов (Meadow 1980; Greenfield 1986, и др.). Но что показательно, именно эти ведущие исследователи в своих работах широко пользовались показателями по особям, максимально содействуя и отработке методики их определения, и осмыслению возможностей преодоления демонстрируемых ими противоречий. В отличие же от них, Е.Е. Антипина (1999; 1997; 2003; Morales, Antipina 2003) фактически полностью отказывается от необходимости определения рассматриваемых показателей (не считая ритуальных комплексов) и соответственно - целесообразности их осмысления.

Я не биолог и не археозоолог, и мне сложно полемизировать с авторитетным специалистом в этих областях, тем более что тенденция отказа от необходимости определения и учета показателей по особям отчетливо прослеживается и по работам многих западных специалистов. Но, осознавая, может быть, не совсем оправданное с моей стороны нарушение принципа «экс- территорщ./шюсти», не мегу не ол,(‘т‘“г’ “tq ни тогда — год назад, когда писалась предшествующая глава, ни сейчас - после ознакомления с работами Е.Е. Антипиной, я не испытывал и не испытываю особого дискомфорта от анализа обоих оговоренных выше признаков, ибо оба они взаимосвязаны, взаимообусловлены и, соответственно, оба они, по отдельности или вместе взятые, носят в себе хоть и относительные, но вполне объективные закономерности. А всякая правильно уловленная закономерность — это возможности нового знанйя, возможности предвидения и прогнозирования; чем, собственно, и проверяется всякая закономерность. И лучшим подтвержден нием этого обстоятельства является выявленное

нами ранее {Часть III. 1.5) строго определенное количественное соотношение между численностью определенных до вида костей и минимальным числом особей. А если это так, то из последнего следует, что показатели по костям и особям представляют собой не более чем разные свойства одного и того же отношения. А разности одного и того же отношения (или единого целого), по логике, имеют тенденцию к «О» - к абсолюту, и хотя получение абсолютного знания - задача недостижимая, стремление к нему и есть смысл всякого познания. И опять-таки, если сказанное действительно верно, то отказ от опреде- .ения означал бы заведомое сужение возможностей познания изучаемого явления, в нашем случае - видового состава животных в его разных, хоть и относительных, но вне сомнения - объективных измерениях: по числу костей и числу особей.

Чтобы сформулированная выше абстракция стала понятной и дабы окончательно определиться в вопросе о не то что целесообразности, а строго обязательной необходимости учета данных по числу костей и по числу особей, автор предлагает повторный - на этот раз значительно более полный - анализ комплекса вопросов, связанных с соотношением этих показателей, ибо, как вскоре, надеюсь, убедится читатель, здесь - ключ, здесь - «собака зарыта»…

Между тем, потребность возврата к этому вопросу продиктована и самими задачами нашего исследования. Дело в том, что в предшествующей главе (Часть III. 1.5), где мы обращались к внутренней критике археозоологических материалов, наша главная цель была - общая ориентация в вопросе о достоверности имеющихся источников. Проведенный анализ показал, что информация по археозоологическим определениям зачастую сильно деформирована из-за недопустимого отбора коллекций перед их передачей специалистам - археозоологам (см. Антипина 2003, 9 и след). Одновременно удалось установить, что естественный разброс между показателями по костям и особям имеет закономерный характер и, следуя проанализированным коллекциям, со-

ставляет в среднем около 7±5% (т.е. от 2 до 12%). Диапазон этот весьма значителен, но на том этапе исследования вопрос этот нас не очень беспокоил, поскольку интересующие автора остатки лошади рассматривалась совершено автономно, т.е. вне контекста других видов. На этом же этапе исследования решение сформулированных задач, как уже отмечалось выше, может быть достигнуто только через анализ соотношения видов. А поскольку числовые значения всех и каждого из видов животных, что по костям, что по особям, находятся (как мы уже знаем) в прямой зависимости и от качественности коллекций (сточки зрения степени их «отбора»), от их размеров (см. все основные раооты Ь.Ё. Антипинои; и многих других, еще неизвестных нам обстоятельств, то потребность в прояснении этого вопроса становится просто неизбежным условием дальнейшего продвижения исследования.

К сказанному не могу не отметить еще две немаловажные причины. Первая - субъективная: за истекший год в результате нескончаемых поисков и размышлений автор стал более опытным по части анализа археозоологических показателей. Вторая причина - объективная. Подавляющее большинство ранее проанализированных коллекций нео-энеолита происходит с памятников, раскопанных в 30-40-х гг. и, главным образом, в первые послевоенные десятилетия, когда отношение археологов к археозоологическим коллекциям, помимо множества прочих обстоятельств, определялось не столько возможностями сбора остеологического материала, сколько редкостью и нехваткой специалистов для их определения. Подавляющее же большинство новых, дополнительно привлеченных к анализу коллекций по энеолиту и эпохе бронзы происходит с памятников, раскопанных в последние 20-30 лет, когда развитие самой архео- зоологии просто не могло не сказаться на археологах, на их отношении к этой категории источников (сужу по собственному опыту). И это обстоятельство вселяет надежду на возможности существенного уточнения и детализации ранее сформулированных нами закономерностей.

Кости - особи, или Два свойства одного и того же отношения

Абсолютное число определяемых до вида костей и минимальное число особей, которыми традиционно оперирует археозоология, по сути своей - два разных показателя, призванных отразить относительные значения разных свойств; разных свойств, но - одного и того же исходного отношения - видового состава остатков древней фауны, в силу тех или иных обстоятельств оказавшихся включенными в археологические объекты. И поскольку этому тезису трудно найти воз

ражения, то из этого следует, во-первых, что оба отмеченных свойства или показателя неминуемо связаны между собой, т.е. носят в себе одну и ту же закономерность (безотносительно любых возможных отклонений, вызванных объективными или субъективными причинами), а во-вторых, что оба они вместе или по отдельности отражают одну и ту же, пусть и относительную, но вполне объективную реальность, степень достоверности которой будет целиком зависеть не только

или не столько от специфики исходного материала (кухонные остатки), сколько от совершенствования методики его сбора и видовой идентификации (в особенности ^ особей) и, разумеется, совершенствования методов их внутреннего анализа и осмысления, а лишь затем и методов их интерпретации.

Итак, вопрос. Существует ли связь между показателями по костям и особям, или, в иной формулировке, - объективны ли показатели по особям в сравнении с показателями по костям, и если да, то каково значение этого соотношения?

Обращаю внимание: речь идет об анализе внутренних, естественных или, как бы выразился философ, — имманентно присущих всякому и каждому явлению (в нашем случае - археозоо- логическому материалу) качествах и свойствах. Нас здесь не интересует ни видовой состав, ни методика их определения, ни хронология, ни культурная принадлежность… Нас интересует только одно - естественное соотношение между общей численностью определенных до вида костей и представляемой ими же численностью особей.

Чтобы ответить на этот вопрос, мы располагаем информацией по чуть более чем 270 коллекциям, по которым нам известны полные данные по обоим оговоренным показателям 4. Эти коллекции были собраны и определены в разные десятилетия, разными специалистами и, вполне возможно, вбирают в себя множество противоречий, вызванных разными причинами. Но, если. наше утверждение о взаимозависимости показателей по костям и особям верно, то, независимо от всех возможных помех, оно обязательно должно обнаружиться при соответствующей статистической обработке этих данных.

Самым простым и наглядным методом выделения предпо..~леьш:;;.ссхды.шр.ш-.:.“. еще ственно, является корреляция оговоренных значений на векторном поле и/или же путем построения линейного графика на количественном распределении коэффициентов их соотношения, что, по сути, одно и то же. Разница лишь в том, что при первом методе каждая из точек (отношение) и их группировки наглядно видятся как ^’•^^^л/k^^J Л МАА А>^А ^А * ^ - .. . А< . 1. А ‘ ■ . А , 1 ’_ . - ..Ч*^^…ВС1- торного поля, а во втором случае - те же точки просуммированы строго последовательно в соответствии со значениями тех же отношений.

На Рисунке 99 скоррелировано соотношение общего числа костей и числа особей по всем коллекциям неолита-бронзы и западной и восточной культурных зон (исходные данные - Прилож, .1 и 3, столб. 3). Если эту иллюстрацию сравнить с Рис. 74, можно заметить, что за счет приобщения новых коллекций точки на векторном поле заметно уплотнились, в особенности в диапазоне 1,2-4%. Но, что важно, существенно возросло число крупных коллекций (вынесены по правому краю корреляционного поля), объединяющих от 3,5 до

10-15, а в отдельных случаях - до 52 (Михайловка в.с., Виноградный сад, др.) тысяч костей. Более того, большинство этих новых коллекций происходят из раскопок последних 15-30 лет, и, соответственно, определены сравнительно недавно. И именно эти новые коллекции заметно изменили общую картину в группировке коллекций порас- сматриваемому соотношению. Эта группировка может быть не столь отчетлива на корреляционном поле из-за кажущегося большого разброса точек, но она совершено отчетливо проступает из линейного графика, вбирающего в себя абсолютно те же отношения.

На Рисунке 100 представлен график количественного распределения коллекций по интересующим нас показателям. Он вбирает ь себя данные по всем 275 коллекциям, по которым имеются сведения и по численности костей, и по численности особей (исходные данные- Прилож. 1;3, столб. 3, знаменатель). Как видно из графика, большинство коллекций (169 из 275 или 61,5%) сосредоточено в диапазоне от 1 до 11%, образуя при этом два четко выраженных пика и относительно монотонную, но количественно хорошо обозначенную периферию, после чего группировка коллекций обретает неупорядоченный характер.

Из предшествующего анализа (Часть III. 1.5) мы достоверно знаем смысл и направленность отраженных в этих отношениях значений: чем меньше процентное значение числа особей от числа костей, тем коллекция более достоверна, как с точки зрения ее сбора при раскопках, так, надо полагать, и с точки зрения ее определения; чем больше процент особей, тем, значит, (тщательнее селектировалась» коллекция перед сдачей специалистам на определение. Зная суть тенденции и ее направленность, следуя количествен-

коллекции сугубо предварительно можно разбить на четыре относительно самостоятельные группы (Рис. 100).

Первая из групп, определенно объединяющая в себе две относительно самостоятельные подгруппы, соответствующие на графике первым двум пикам, включает, с одной стороны, коллек-

. а рщб, сел; показателей от 1 до 3-4% (Рис. 100,1 А), а с другой стороны - коллекции с диапазоном разброса показателей от 4 до 7-8% (Рис. I В). Следуя известным тенденциям, остается полагать, что именно эта группа по сути своей и является наиболее достоверной и с точки зрения сбора коллекций, и с точки зрения их определения. И в таком случае все остальные выделенные группы (Рис. 100, П-ГУ) следует трактовать как объединяющие коллекции, подвергнутые разной степени селекции.

Между тем, чтобы окончательно разобраться в полученных на нашем графике группировках, мы непременно должны учитывать целый ряд обстоятельств, имеющих прямое отношение

Рис. 99. Соотношение числа костей (горизонталь) на число особен (вертикаль) для коллекций неолита- эпохи бронзы.Оси- диапазоны устойчивых группировок (см. Рис. 100). По правому краю вынесены коллекции, не вместившиеся в рабочее поле рисунка.

Рис. 100. Общая группировка коллекций по процентным значениям числа особей от числа костей (см. Рис. 99; исходные данные-Прилож 1; 3, столб. 3, знаменатель).

Группы: I А, В - достоверные, П-ГУ— коллекции, подвергнутые разной степени отбора перед сдачей на определение.

Рис. 101. Группировка больших коллекций (более 1000 костей) на фоне суммарных показателей.

Группы: I А - достоверные. 1В - относительно достоверные, П-ГУ - коллекции, подвергнутые разной степени селекции.

к специфике использованного нами фонда данных. Во-первых, привлеченные нами коллекции сильно разнятся по объему материалов: одни из них представлены несколькими десятками костей, другие - сотнями и тысячами, третьи - десятками тысяч. А, как известно из работ В.И. Цадкина или последних работ Е.Е. Антипиной, разрешительные возможности (в плане соотношения - кости - особи) разнообъемных по численности коллекций совершено разные. Во-вторьк, коллекции представляют собой принципиально разные культурные зоны, что не исключает свои собственные особенности. Наконец, не следует забывать, что используемый Лонл данных складывается из двух составляющих: коллекций, происходящих с территории бывшего СССР или теперешнего СНГ (200 коллекций), где отношения к археологическим раскопкам, сбору остеологического материала и его археозоологическим определениям имели свою историю, свою традицию, а с другой стороны - с территории Румынии (75 коллекций), где действовали и продолжают действовать свои собственные традиции в этих вопросах. Более того, нельзя не учитывать, что сами коллекции с территории бывшего СССР в одних случаях происходят из раскопок, проведенных в 30—40-х и 50-х гг. (около 80 коллекций), когда археозооло- гия лишь только утверждалась как самостоятельная дисциплина, а другие - и их большинство (около 120 коллекций) - из раскопок 60-90-х гг., когда отношение к археозоологическому материалу (под влиянием настойчивых требований тех же археозоологов, полевых комитетов, археологических инструкций и пр. — ныне о них многие уже позабыли) постепенно качественно изменилось к лучшему, как со стороны археологов, так и со стороны самих археозоологов.

Проанализируем все наши материалы с учетом оговоренных обстоятельств. Чисто технически, для большей наглядности, в этом анализе мы воспользуемся суммарными данными по всем коллекциям, представленным в графике на Рис. 100, последовательно накладывая на него все интересующие нас качества-обстоятельства. Начнем с объема коллекций.

На основании численности костей все наши коллекции распадаются на две основные группы. Эта группировка имеет объективный характер и визуально достаточно хорошо просматривается из ранее приведенной иллюстрации (Рис. 99, горизонталь). В первую группу попадают все крупные коллекции, представленные приблизительно от тысячи до 10-15 и более тысяч костей. Вторую группу образуют коллекции, содержащие от нескольких десятков костей до приблизительно 980-1000 костей. .

Первая из групп представлена всего 80 коллекциями. Но что для нас принципиально, подавляющее большинство этих коллекции происходят, главным образом, из раскопок последних

20-30 лет, т.е., по всей логике, это наиболее обстоятельная и, надо полагать, самая доброкачественная части всей нашей источниковедческой базы данных.

На Рисунке 101, на фоне уже известных нам суммарных данных, наложен график количественного распределения всех 80 крупных коллекций. Как следует из проявления этих коллекций, они четко распадаются на две компактные группы. Первая и наиболее многочисленная группа (46 коллекций из 80) приходится на диапазон от 1 до 4-5% и практически полностью заполняет собой первый из образованных суммарными показателями пик, т.е. фактически представляет собой первую из намеченных нами подгрупп (Рис. 101,1 А). Вторая - меньшая по численности группа - приходится на диапазон от 5-6 до 9%. Остальные семь коллекции выпадают из этих групп, составляя редкие неупорядоченные исключения. Но что показательно. Во-первых - редкость румынских коллекций среди двух основных групп - всего лишь четыре коллекции, а во второй - восемь. На румынские же коллекции приходятся шесть из семи исключений (Рис. 101). Второй показательный нюанс - подавляющее большинство крупных коллекций из раскопок 6090-х гг. попадают в первую группу (30 из 39). А коллекции из раскопок приблизительно до середины 60-х годов, наоборот, - на две трети (16 из 22) соотносятся со второй группой, а одна из них попадает в исключения (см. далее).

Напоминаю, проанализированные коллекции представляют наиболее обстоятельную и доброкачественную часть всего нашего банка данных. Зная общую тенденцию и направленность процентного соотношения числа особей от числа костей, из демонстрируемых большими коллекциями группировок можно вывести главное и весьма принципиальное заключение, а именно: естественный разброс процентных значений числа особей от числа костей в диапазоне от 1 до 3-4% — это свойство крупных коллекций, это их «разрешительная» способность в отражении соотношения рассматриваемых здесь показателей. Важно подчеркнуть, что этот диапазон или соотношение носит объективный, т.е. закономерный характер, и выведен он из ныне уже действующей практики. Что же касается второй - второстепенной, образованной крупными коллекциями группы с диапазоном разброса показателей от 6 до 9%, то, учитывая хронологию их сбора и определения (до середины 60-х гг. XX в.), а также специфику румынской традиции (см. далее), завышенные процентные показатели по этим коллекциям можно отнести только за счет того, что все они подвергалисьотноситель- но умеренному «отбору». А все остальные коллекции, составляющие исключения из этих групп, не более чем «тщательно» отселектированные собрания.

А сейчас обратимся к малым коллекциям. Их доля несравнимо выше (1-95 коллекций из 275, или около 71%). Происходят они из раскопок и довоенных, и послевоенных десятилетий, с памятников, исследованных большими или меньшими площадями, и по совокупности всех этих обстоятельств заслуживают более детального анализа.

На основании численности костей, все эти коллекции с определенной долей условности можно разбить на четыре относительно самостоятельные группы: большие коллекции - от 1 000 до 600 (37 колл.); средние - от 600 до 300 (55 колл.); малые - от 300 до 100 (73 колл.) и очень малые - от 100 до нескольких костей (30 колл.).

На Рисунке 102, на фоне суммарных показателей, представлен график количественного распределения малых коллекций в соответствии с оговоренными выше группировками. Первое, что бросается в глаза из этого графика, это практически полное отсутствие малых коллекций в диапазоне 1 -3%. Но зато, в отличие от больших коллекций, они почти полностью заполнили собой все правое поле графика суммарных показателей. Обращает на себя внимание проявление разнообъемных в количественном отношении групп. Самые малые коллекции, содержащие до 100 костей, как и полагается, приходятся на правую половину графика и почти наполовину заполняют собой последний из пиков, представляющий последнюю из группировок (Рис. 102, IV). Все же остальные группы малых (до 300 кст.), средних (до 600 кст.) и больших (до 1000 кст.) коллекций да юг практи чески идентич н ы е ко н фи гура ц и и,- образующие в сумме четыре-пять четко выраженных пиков. Показательно, однако, то, что наибольшая компактная концентрация этих коллек-’ ций соответствует 4-7% диапазону, после которого все более или менее выраженные группировки этих коллекций постепенно сходят на нет. Важно обратить внимание, что основной, характерный для этих коллекций пик, соответствующий группе I В, вбирает в себя значительную часть не только больших и средних, но и сравнительно очень малых коллекций, включающих от 100 до 300 костей.

Следуя уже оговоре::кой зы”’° логике, те. известной тенденции направленности процентного соотношения числа особей и числа костей, проявление малых коллекций дает все основания считать первую из образованных ими групп (соответствующую диапазону 4-7%, или группа 1 В по общему обозначению) как наиболее достоверную. А это означает, что, в отличие от ранее рассмотренных больших коллекций, максимальные возможности малых коллекций в отражении соотношения числа особей к чис- .лу костей приходятся именно на этот оговоренный диапазон, т.е. составляют 4-7% (Рие- 102, 1 В). Отсюда же следует, что второй образованный этими коллекциями пик (соответ-

ствующий приблизительно диапазону в 7 - 11-12%, или группе II-по общему обозначению), следует рассматривать как вбирающий в себя умеренно отобранные коллекции. Остальные же коллекции с более высокими показателями остается оценивать как сравнительно сильно отсе- лектированные.

А сейчас объединим обе рассмотренные группы коллекций в единый график. Как видно из Рисунка 103, группы четко распались по разным пикам. Большие коллекции заполнили собой первый из основных пиков, соответствующий диапазону 1 - 3-4%, а его основная компактная периферия, включающая умеренно перебранные коллекции, смещена вправо, попадая в диапазон 4-5 - 9%. В отличие от них, малые коллекции, наряду с частью умеренно отобранных крупных коллекций, заполнили второй из основных пиков с диапазоном от 4-5 до 8%. Остальные же коллекции образовали три-четыре постепенно убывающих по величине пиков. Но если наиболее значительный из них (приходящийся на диапазон 8-12%), по аналогии с большими коллекциями, рассматривать как вбирающий в себя умеренно перебранные коллекции, то остальные пики с показателями выше 12% следует интерпретировать как сильно деформированные коллекции. Что же касается последней, IV группы (с показателями от 23 до 76%), то, не считая коллекций, включающих до двух-трех десятков костей, большинство из них следует рассматривать не более чем в качестве музейных экспонатов, иллюстрирующих остатки древней домашней фауны и - не более (это коллекции, в которых на 200-300 костей якобы приходится 100-200 или более особей - ?!).

Итак, полученные нами основные группы (Рис. 103, 1 А, В) обусловлены разнообъемнос- тью коллекций: соотношение числа особей к числу костей на уровне 1 -. 3-4% - это свойство крупных коллекций, содержащих около 1000 и более костей, а соотношение числа особей к числу костей на уровне 4-7% - это свойство малых коллекций (менее 1000 костей). Еще раз обращаю внимание, что в последнем случае под отмеченное свойство попадают и относительно очень малые коллекции, содержащие приблизительно от 100 до 300 костей (Рис. 102).

А сейчас, зная природу наших основных группировок, обратимся к проявлению этих же показателей по культурным зонам. Поскольку, как уже подчеркивалось выше, речь идет о внутренних свойствах, присущих самой природе археозооло- гического материала, выявленный нами закономерный диапазон разброса числа особей и числа костей не должен отличаться от одной культурной зоны к другой, на то он и есть - закономерность, что на Востоке, что на Балканах, что на Кавказе или в Центральной Европе. Но все же, как же при этом проявляют себя эти зональные показатели?

Рис. 102. Группировка малых коллекций в зависимости от численности костей.

Группы: 1В-достоверные, П-относительно достоверные, Ш-ГУ- коллекции, подвергнутые разной степени селекции.

вы

сумме

6 | 7 | 8 ] 9 |ю| 11112|13|14| 15| 16

2 3 4

Коллекции менее^ И ООО кст

Коллекции ^ более 4000 кст.

Деформированные к о л л е к

Рис.. 103. Сравнительное сопоставление группировок больших и малых коллекций.

Группы больших коллекций: IА - достоверные, IВ и частично II - относительно достоверные.

Группы малых коллекций: IВ - достоверные, П-относительно достоверные, Ш-ГУ-деформированные.

Рис. 104. Распределение показателей по западной и восточной культурным зонам.

Рис. 105. Распределение показателей в зависимости от размеров коллекций, территории происхождения и-времени раскопок.

На Рисунке 104, на фоне уже известных нам группировок, наложены количественные показатели по восточной (125 коллекций) и западной (150 коллекций) культурным зонам (исходные данные те же - Прилож. 1; 3, столб. 3, процент в знаменателе)5. Как следует из графика, взятьге от нулевой линии коллекции из восточной культурной зоны сполна подтверждают собой первую из наших основных подгрупп с диапазоном разброса 1-4% (Рис. 104, I А) и в особенности - вторую подгруппу с диапазоном разброса от 4 до 7-8% (Рис. 104,1 В). Совершено иначе ведут себя коллекции западной культурной зоны. Незначительная их часть отчетливо ложится в первую подгруппу, в диапазон ст 1 до 3-4%. В остальном же, они распределяются большой компактной группой в диапазоне от 4 до 13-14%, с наибольшим пиком - на уровне 9-10-процентного соотно- шения(Рис. 104). Иными словами, данные поза- падной культурной зоне в своей основной компактной группировке как будто бы противоречат установленным вышезакономерностям. А это исключается. И чтобы разобраться в причинах этого противоречия, достаточно напомнить, что, в отличие от восточной культурной зоны, большинство (всего 115 из 150) коллекций из западной культурной зоны, с одной стороны, происходят из раскопок до середины 60-х годов XX в. - период интенсивных исследований неолита и энеолита ЮЗ СССР (40 коллекций), а во-вторых, что на эту же зону приходится значительная часть коллекций (75 коллекций) стерриторииРумынии, где действуют свои правила, свои традиции.

Так вот, если на известные уже нам закономерности наложить два последних обстоятельства (Рис. 105), нарастив их друг на друга, легко обнаружить, что фактически весь основной массив коллекций, дающих по соотношению числа особей и числа костей показатели более 7-8%, приходится, с одной стороны, на коллекции, происходящие с территории нынешнего СНГ, но раскопанные до середины 60-х гг. прошлого столетия, а с другой стороны - на румынские коллекции. Дальнейшие комментарии, думаю, излишни.

И вкратце - о профессионализме и возможностях археозоологов. По специальной литературе хорошо известно, что проблема определения числа особей, в отличие от определения численности видового состава костей - задача гораздо более сложная. Именно поэтому совершенствование методов идентификации числа особей постоянно было в поле внимания всех ведущих археозоологов. Но именно поэтому же, не разобравшись в демонстрируемых этими показателями противоречиях,очень многиеархео- зоологи ныне склонны полностью отказаться от необходимости определения этого показателя, признав его неадекватным, необъективным.

Между тем, если имеющийся в Нашем распоряжении банк данных по археозоологическим

коллекциям проанализировать с точки зрения авторства исполнителей этих определений, то можно выявить весьма любопытную ситуацию, явно свидетельствующую в пользу археозоологов, или, иными словами, - что метод определения численности особей и опыт этих специалистов, как правило, вполне достаточны для получения высоких показателей, если… если для этого их обеспечить добротно собранными в процессе раскопок коллекциями.

Эту ситуацию легко проверить и проиллюстрировать, дополнительно проанализировав коллекции, образующие разные группы с разным разбросом показателей (Рис. 100-103). Следуя уже известной нам тенденции, мы знаем, что первая из групп (с разбросом показателей от 1 до 7-8%), объединяющая, с одной стороны, крупные (более 1000 костей), а с другой стороны - малые (менее 1000 костей) коллекции, по сути своей представляет наиболее добротно собранные коллекции. Вторая же, и, в особенности, третья и четвертая группы - это коллекции, подвергнутые разной степени селекции.

Вопрос - как себя ведут эти коллекции с точки зрения уровня их показателей, т.е. их соотношения по различным разнокачественным группам, так и с точки зрения времени раскопок и времени их археозоологических определений? Формулировка такого вопроса проистекает из достаточно простых соображений. Если определение численности особей зависит только или преимущественно от методики совершенствования этой процедуры и профессионализма специалистов, то, по логике, большинство коллекций с высокими показателями должно прийтись на последние десятилетия и главным образом на самых авторитетных—лидирующих в этой области специалистов, в противовес специалистам 30-40 и/или 50 гг. или, скажем, периферийных - «областных» специалистов. Если же распределение этих показателей продемонстрирует большую взаимозависимость от качественности поступающих к ним на определение коллекций, то, по той же логике, мы должны будем признать, что методика и профессиональный уровень археозоологов достаточно отработаны, чтобы получить высокие показатели, а сам уровень этих показателей - это не столько проблема археозоологов, сколько проблема археологов, т.е. качественности предоставляемых нами - археологами - коллекций. Иными словами, речь идет об оценке потенциальных возможностей археозоологов в достижении максимально высоких показателей в определении численности особей; возможностей, которые складываются из двух составляющих: с одной стороны, из методических наработок самой ар- хеозоологии или профессионализма и опыта представляющих ее специалистов, а с другой стороны, из качественности представляемых археологами остеологических коллекций, при том, что

324

последнее из оговоренных обстоятельств - первично, а первое - вторично, т.е. при том, что как бы высоки ни были методические наработки и опыт археозоологов, их результативность заведомо предопределена состоянием поступивших к ним на определение от археологов коллекций.

Для оценки отмеченных обстоятельств в Таблице 36 нами сведена полная информация по ар- хеозоологическим коллекциям, образующим оговоренные выше группы, и по всем авторам, определившим эти коллекции. Информация организована в два относительно самостоятельных блока. Верхний из них касается территории бывшего СССР, где материалы даны по двум основным хронологическим периодам: первый период включает археозоологические коллекции, происходящие из раскопок 30-х до приблизительно середины 60-х гг. и определенные тогда же или значительно позже, а второй период - коллекции, полученные и, соответственно, обработанные на протяжении последних 30-40 лет. В общей сложности, применительно к этой территории, нам удалось уточнить всю необходимую информацию по

188 коллекциям. В нижней части таблицы приводятся данные по коллекциям с территории Румынии, взятые относительно самостоятельно. Она включает в себя информацию по 74 коллекциям.

Рассмотрим данные по территории нынешнего СНГ-в их вертикальном проявлении, т.е. от периода к периоду. При общей сумме в 188 определенных коллекций, 86 из них приходятся на первый период-с 30 до 50-60-х гг, а 102-на период 60-90-х гг. Увеличение не столь значительное - всего в 1,2 раза, но что показательно. Это увеличение произошло главным образом за счет поступления крупных и малых добротных коллекций, а вот численность деформированных коллекций заметно сократилась. Так, в частности, если на первую из основных групп с диапазоном разброса в 1 -7% (группы 1А, 1В) первого из хронологических периодов исследования из 99 коллекций приходится только 32 (или 32,3%), то на второй период- 67 (или 67,7%). Еще более разительную картину демонстрируют показатели по каждой из подгрупп этой группы. Так, если численность коллекций, представляющих собой подгруппу I В,

выросла менее чем в два раза: с 28 (41,2%) в первом периоде до 40 (58,8%) во втором периоде, - то численность коллекций, представляющих первую из подгрупп (I А), выросла более чем в шесть раз - с 4 (12,9%) до 27 (87,1%). Из предшествующего анализа мы знаем, что диапазон в 1 -3% - это свойство главным образом крупных коллекций, а диапазон разброса в 4-7% - свойство малых коллекций.

Из отмеченного попериодного соотношения коллекций (Табл.36) определенно напрашивается вывод: редкость получения высоких показателей на протяжении первого из хронологических периодов (30 - 50-60-е гг. XX в), обусловлена не методическими или профессиональными качествами определивших эти коллекции специалистов, а тем, что, из-за ограниченности раскопанных площадей, крупные археозоологические коллекции были большой редкостью. А если таковые и существовали, то они передавались специалистам в отчасти уже перебранном виде, из-за чего, за редкими исключениями (определения В.И. Цалкина - Сусканское 1, Атабаевская), большинство этих крупных коллекций попадали в 4-7%-й диапазон разброса показателей, т.е. в подгруппу I В (сюда вписывается большинство коллекций первого из хронологических периодов, определенных В.И. Бибиковой: Лука Врублевец- кая, Бернова Лука, Ленковцы, Сабатиновка II, Поливанов Яр, Дереивка, Михайловка, Кирово и др.). А профессиональные качества археозоологов первого из периодов особо отчетливо прослеживаются по чрезвычайно высоким показателям, полученным ими по малым и даже очень малым коллекциям, что косвенно указывает на то, что многие из последних поступали к специалистам в их изначальной целостности (примеры из определений И.Г. Пидопличко: Сухостав - 212 костей - 3,8%, Кошиловцы - 195 костей - 6,7%, Ку- нисовцы - 245 костей - 6,1%, Средний Стог 2 - 242 кости - 7,4%; из определений В.И. Цалкина: Степное озеро - 259 костей - 5,9%).

Ситуация эта существенно меняется на протяжении второго из рассмотренных периодов, когда с увеличением объема раскопанных площадей резко возросло число крупных коллекций. Но, что показательно, высокие показатели по процентному соотношению числа особей и числа костей имеются в активе практически всех действующих специалистов - археозоологов. А это свидетельство того, что с методической точки зрения у ахеозоологов дела обстоят не так уж плохо, если… если их обеспечить добротными коллекциями.

Что же касается деформированных коллекций, попадающих в диапазон разброса от 8 до 4070% (Табл. 36, группы II-1V), то, как уже отмечалось, их число на переходе от первого ко второму хронологическому периоду сократилось почти вдвое (54 коллекции, или 60,3%, - на пер-

вый период, против 35 коллекций, или 39,3%, - на второй период), и это отчетливо говорит в пользу изменившихся отношений самих археологов к этим коллекциям. Если же обратиться к исходной информации, то легко можно обнаружить, что большинство коллекций, попадающих в эти деформированные группы, происходят из раскопок периферийных, областных археологов, всегда испытывающих сложности с сохранением и размещением коллекций на определение (коллекции из раскопок Г.В. Охрименко, С.И. Попова, С.О. Гусева и др.)

А сейчас рассмотрим те же материалы, но в их горизонтальном противопоставлении от групп к группам. Первый из хронологических горизонтов представлен 86 коллекциями, но из них только 32 (или 37,2%) приходятся на первую достоверную группу с диапазоном в 1 -7%, а остальные - 54 (или 62,8%) - на деформированные группы с более высокими показателями. Это соотношение еще более наглядно из сопоставления составляющих эти группы. Так, первая из подгрупп, соответствующая наиболее высоким показателям, из 86 коллекций представлена всего лишь 4 (или 4,7%) коллекциями, из которых две крупных и две малых коллекций. Вторая же подгруппа представлена 28 (или 32,6%) коллекциями. Но присутствие в этой подгруппе 16 малых коллекций представляется вполне обоснованным. Включение же в эту же подгруппу 12 крупн ых коллекций, разрешительная способность которых, как мы знаем, должна составлять 1-3%, может быть обьяснено только тем, что эти коллекции были искусственно уменьшены, будучи подвергнутыми умеренной селекции.

Что же касается остальных трех групп с более высокими показателями, то, как следует из табличных данных, на них приходятся всего 8 крупных коллекций, а остальные 46 - малые, но, судя по их показателям, и первые, и вторые стали относительно малыми и очень малыми в результате разной степени отбора. Иными словами, как и в выше рассмотренном варианте, редкость коллекций с высокими показателями для периода времени до середины 60-х гг. XX в. объясняется не методическими недоработками и профессиональными качествами специалистов, а тем, что подавляющее большинство коллекций поступало на определение в уже деформированном (отселектированном) состоянии. А высокие показатели, полученные по ряду коллекций из Поволжья, объясняются тем, что, как известно, В.И. Цалкин, определивший эти коллекции, непосредственно участвовал в сборе остеологи веского материала, вот и результаты получились высокие, что по большим, что по малым коллекциям. Причинно-следственная связь между «традицией отбирать» коллекции и их показателями подтверждается и показателями, полученными А.И. Давидом, А.Г. Петренко или О.П. Журавлевым,

с опозданием или спустя десятилетия определившим серию коллекций из раскопок 50 - первой половины 60-х гг. Все эти коллекции, независимо от численности костей, попали главным образом в категорию сильно деформированных (Табл. 36, первый хронологический период), хотя каждый из этих специалистов по более поздним коллекциям демонстрирует очень высокие показатели (там же, второй хронологический период).

Совершено иначе ведут себя эти же показатели по коллекциям, накопленным на протяжении последних 30-40 лет. Из 102 учтенных нами по этому периоду коллекций 67 (или 65,7%) приходятся на первую - достоверную группу, а остальные 35 (или 34,3%) на группы с деформированными коллекциями. Т.е. в сравнении с предшествующим периодом соотношение это приобрело противоположное значение, что само по себе говорит в пользу археологов, существенно изменивших свое отношение к сбору археозоологическо- го материала. А в результате этого резко изменились и показатели по результатам их определений. Если для первого из периодов на диапазон 1-3% приходятся всего лишь четыре коллекции, то для коллекций второго периода на этот же диапазон приходятся уже 27 коллекций (87,1% от их общей суммы или 26,/ /и от общего числа определенных на протяжении второго периода). Заметно выросла и доля коллекций, заполнивших диапазон в 4-7% (28 - в первом, 40 - во втором). Но если в предшествующем периоде доля больших коллекций, неоправданно присутствующих в этой подгруппе, составляла приблизительно половину (12 против 16), то в последнем периоде их доля сократилась до одной трети (13 против 27). Но главное все же - резкое сокращение числа сильно деформированных коллекций, заполнивших собой П-1У группы (с 60,7 до 39,3% от их общей суммы, или 62,8 до 34,3% от суммы попериод- ных показателей). Причем, как уже отмечалось выше, сюда, не считая отдельных случаев, когда коллекции, по-видимому, действительно состояли из двух-трех десятков костей, попадают преимущественно коллекции из раскопок периферийных археологов.

Единственный и основной напрашивающийся из этого анализа вывод - качественно изменившееся на протяжении последних 30-40 лет отношение археологов.к сбору остеологического материала неминуемо повлекло за собой резкое увеличение численности как больших, так и малых коллекций, демонстрирующих высокие показатели в соотношении числа особей и числа костей в определениях практически всех специалистов- археозоологов: и «столичных», и «периферийных», как российских, украинских, так и молдавских (Табл. 36).

Совершенно особую ситуацию по всем выше — рассмотренным показателям демонстрируют румынские коллекции (Табл. 36). Из 74 учтенных

нами коллекций, среди которых 19 крупных и 55 малых, лишь одна крупная коллекция (ТгезПапа - 1074 костей, 37 особей), определенная опытнейшим биологом - О. Necrasov совместно с М. $6гЬи, попадает в надлежащий ей диапазон (3,4%). Все остальные коллекции, независимо от численности костей или времени их раскопок, смещены на один или два диапазона вправо, что определенно указывает на то, что все они перед сдачей на определение были подвергнуты разной степени селекции и соответственно в подавляющем большинстве своем (89,2%) дают деформированные показатели.

Итак, следуя изложенному, совершено очевидно, что разнобой или основные противоречия, наблюдаемые в соотношении числа особей и числа костей, чаще всего обусловлены не столько спецификой материала’ (кухонные остатки), методическими недоработками или профессиональными качествами специалистов-археозоологов, сколько состоянием поступающих на определение коллекций, как правило, подвергнутььхразной степени отбора. И хотя, как было показано, в последние десятилетия ситуация в этом отношении заметно улучшилась, она продолжает желать лучшего. Что же касается уважаемых, лично знакомых мне румынских археологов и археозоологов, около 90% коллекций которых демонстрируют деформированную информацию (из-за «тщательности» их отбора), то, им, очевидно, следует всерьез задуматься о смысле и целях сбора и определения этой категории материалов.

Пора итоги подводить.

Соотношение числа видового состава костей и числа особей носит закономерный характер и взаимно обусловлено как разные свойства одного и того же исходного материала или отношения;

Противоречивость или неадекватность проявления этих показателей вызвана, главным образом, деформированностью или недоброкачественностью поступающих на определение коллекций, неоправданно подвергнутых разной степени предварительной селекции;

На основе действующей практики, диапазон разброса показателей по численности костей и особей составляет для крупных коллекций (более 1000 костей) от 1 до 3-4%, а для малых коллекций - от 4 до 7-8%;

При общих совместных усилиях археологов и археозоологов обозначенные диапазон ы, вне сомнения, могут быть существенно уточнены и откорректированны, но достижение этой цели возможно лишь при условии тщательного сбора всех кухонных остатков (забота археологов) идголько затем - от отработанности методики и профессионализма археозоологов. Пока что ситуация не в пользу нас - археологов.

5^3н.ая диапазон разброса показателей, легко восстановить,‘реконверсировать приблизительное

число изначально содержащихся в коллекции определимых кухонных остатков (как это было продемонстрировано в предшествующей части работы). Однако эта процедура, к сожалению) не позволяет восстанавливать конкретную видовую принадлежность утерянной части коллекции (что, однако, думающие исключает возможность определения коэффициента поправки на имеющиеся определения), и об этом следует постоянно помнить.

. Выявленный наилучший диапазон соотношения рассматриваемых показателей (1 -3% - для крупных и 4-7% - для малых коллекций) может быть использован как своего рода критерий для проверки качественности любой из коллекций и, разумеется, не в последнюю очередь для предварительного предсказывания возможного числа особей по любой из коллекций, обработанной лишь на уровне определения видового состава по численности костей 6.

И последнее - главное. Отказ от определения численности видового состава особей,

с одной стороны, обеднит познавательные возможности и развитие археозоологии как самостоятельной дисциплины,

с другой стороны - отрицательно скажется на всех остальных науках, пользующихся результатами археозоологических определений, поскольку

отказ от определения обозначенного параметра начисто исключает любые возможные палеоэкономические, палеосоциологические и, не в последней степени, — палеоэкологические или палеогеографические реконструкции.

В археологии иронически специалистов делят на две группы - категории: археологов и просто - черепковедов. Боюсь, что наметившиеся в археозоологии тенденции вскоретакже приведут к сходному разграничению: на археозоологов и просто - «костеведов».

III.2.5. О признаках-перевертышах, или Еще одна проблема, в которой не разобрались археозоологи

В предшествующем разделе мы рассмотрели вопрос об общей - универсальной закономерности соотношения численности костей (кухонных остатков) и численности особей, которые, как выяснилось, находятся в тесной взаимозависимости, а разброс их процентных значений зачастую целиком переобусловлен неоправданной селекцией коллекций перед их сдачей на определение, что ведет к деформированию внутренних или естественно присущих этим показателям соотношений.

В этом разделе речь пойдет о тех же показателях, но по видам животных, процентное соотношение численности костей и особей которых в одних случаях дают понижение последних, а в других, наоборот, - их повышение. Эта ситуация меняется от вида к виду, от памятника к памятнику, от культуры к культуре или ее отдельным периодам и известна всем археозоологам.

Проблема противоречивости проявления по- видовых показателей по численности костей и особей в наиболее полном объеме была рассмотрена в одной из работ В.И. Цалкина, который фактически вплотную подошел к определению общей внутренней тенденции или закономерности этого явления. Благодаря тщательному подсчету числа костей на одну особь по каждому из видов домашних животных, В.И. Цадкин еще на уровне первой половины 50-х годов прошлого века пришел к выводу, который он изложил в следующей форме: «Чем. меньше количество костей данного вида, тем ближе к действительности результат подсчета особей… И, наоборот, чем больше костей того или иного вида, тем дальше отступает от действи

тельности (в сторону уменьшения) результат подсчета количества особей», или - «для видов, остатки которых малочисленны, подсчет особей дает относительно более точные результаты; для видов, остатки которых многочисленны, подсчет особей дает несколько преуменьшенные цифры» (выделено В.Д.) (Цал- кин 1956, 122,124). К сожалению, эти принципиальные выводы не получили дальнейшего осмысления ни в работах самого В.И. Цалкина, ни в работах его последователей и практически остались невостребованными. Более того, будучи неправильно понятыми, именно эти выводы и сопутствующие им разъяснения ныне приводятся Е.Е. Антипиной (2003,18-19) в качестве дополнительного веского аргумента в обосновании неадекватности или необъективности показателей по числу особей.

Между тем, опираясь на вторые части (выделенные мною курсивом) приведенных выше цитат, выявленные В.И. Цадкиным тенденции вполне оправданно могли быть сформулированы и иначе, а именно: многочисленные по костям виды дают понижение числа особей, а малочисленные, наоборот, их относительное повышение, а это и есть не только закон соотношения числа костей к числу особей, но и ключ к пониманию наблюдаемых между этими показателями кажущихся противоречий. Но пока не буду настаивать.

Обратимся к материалам и для начала проиллюстрируем несколько случаев этих признаков- перевертышей, а затем попытаемся разобраться в логике их проявления. Здесь я должен снова

Рис. 107. Количественное соотношение домашних (и диких) животных по западной и восточной культурным зонам (от суммы позональных данных) и различия в их проявлении по костям и особям. Разъяснения - см. текст к Рис. 106. (Расчеты - Табл. 35, в конце по каждой зоне).

Рис.108. Количественное соотношение домашних (и диких) животных культуры Старчево-Криш, культурного блока Мариуполь П и различия в их проявлении по костям и особям. Разъяснения-см. текст к Рис. 106. (Расчеты-Табл. 35, блоки №№ 1 и 26).

Рис. 102. Количественное соотношение домашних (и диких) животных культурных блоков Усатово-Фолтешты и Ниж. Михайловка-Константиновка и различия в их проявлении по костям и особям. Разъяснения - см. текст к Рис. 106. (Расчеты-Табл. 35, блоки №№ 13 и 32).

напомнить, что речь идет опричинах сугубо внутреннего, естественного проявления этих противоречий, а не о причинах социального, экономического или природного свойства, изначально обусло- вивших эту внутреннюю логику поведения материалов. Речь, естественно, пойдет главным образом о домашних видах животных, хотя сама по себе эта внутренняя логика в равной степени касается не только домашних, но и диких видов, ибо… ибо, взятые как единое целое, обе эти категории выступают как разные свойства одного и того же отношения. Не учитывая последних, мы не сможем разобраться в первых.

На Рисунках 106-109 представлены семь различных разноуровневых ситуаций, демонстрирующих неустойчивое проявление показателей по костям и особям основных видов домашних животных. Все эти рисунки демонстрируют количественное соотношение домашних видов, взятых в разных контекстах, т.е. разных целостностях: на Рис. 106 - от общего фонда данных по обеим культурным зонам (расчетные данные - в конце Табл. 35); на Рис. 107 - по каждой из культурных зон самостоятельно (расчетные данные - Табл. 35, в конце каждой из зон) и Рис. 108-109 - для четырех самостоятельных культурных блоков, попарно представляющих в одном случае кульТУРУ Старчево-Криш из западной зоны и культуру Мариуполь II из восточной зоны (расчетные данные - Табл. 35, блоки № 1 и 26), а во втором случае, соответственно, - культурных блоков Усатово-Фолтешть и блока Нижняя Михайловка-Константиновка (расчет, данные - Табл.. 35, блоки № 13 и 32). Но наше внимание здесь должно сконцентрироваться в первую очередь на различиях в проявлении показателей по костям и по особям. Эти различия по каждому виду отражены вверху каждого из соответствующих столбиков. Пунктирная линия отражает уровень числа особей, а сплошная - уровень числа костей. Там же даны абсолютные значения различий по этим показателям с соответствующими положительными или отрицательными знаками. Эти значения рассчитаны самостоятельно как разность между процентными значениями по костям и особям, представленными в Таблице 35. Для наглядности направленность этих значений показана стрелками. Все стрелки идут от костей к особям и, соответственно, их направление вниз обозначает уменьшение числа особей, а ориентация вверх - увеличение числа особей.

А сейчас, вооружившись пальчиком, пройдемся по каждому рисунку и проследим поведение этих различий по каждому виду животных.

Начнем с крупного рогатого скота (далее КРС): Рис. 106, западная зона - стрелка вверх - увеличение по особям +9,3%, восточная зона - стрелка вниз, уменьшение по особям -9,3%; Рис. 107, западная зона - стрелка вниз - уменьшение по особям -16,6%, восточная зона - стрелка вниз, уменьшение -24,7%; Рис. 108 - культурный блок Старчево-Криш - стрелка вверх - увеличение +2,2%, культ, блок Мариуполь II - стрелка вниз - уменьшение-12,9%; Рис. 109, культ, блок Усатово-Фолтешть - стрелка вверх - увеличение +3,3%, культ, блок Ниж. Михайловка-Константиновка - стрелка вниз - уменьшение -4,8%.

А сейчас - та же процедура, но касательно мелкого рогатого скота: Рис. .106 - на западе - увеличение (+), а на востоке - уменьшение (-); Рис. 107 - на западе — увеличение (+), а на востоке - тоже увеличение (+); Рис. 108 - на западе- увеличение (+), на востоке - уменьшение (-); Рис. 109 и на западе, и на востоке - уменьшение (-) числа особей.

Ту же неупорядоченность или способность менять свои значения по рассматриваемым признакам демонстрирует и свинья, и лошадь, и даже собака. К примеру, свинья: в одних случаях демонстрирует увеличение по числу особей (Рис. 106, восток; Рис. 107 и на востоке, и на западе; Рис. 108, восток; Рис. 109 и на западе, и на востоке), а в других, наоборот- минимализацию числа особей (Рис. 106 запад, Рис. 108, запад). Или, скажем, лошадь: в трех случаях она дает уменьшение числа особей (Рис. 106, 108 и 109, восточная зона)-, а во всех остальных - их увеличение (Рис. 106, запад; Рис. 107, запад и восток; Рис. 108 и 109, запад).

Итак, что ни вид-полный разнобой. Независимо от зоны, территории, хронологии или культурной принадлежности, одни и те же виды животных по костям и особям дают разные показатели, которые при этом постоянно еще и меняют свои значения: то демонстрируют увеличение, то, наоборот, - уменьшение.

Между тем, несмотря.на кажущийся хаос, все ЭТИ противоречия имеют свою внутреннюю логику, свою закономерность, которая легко вычленяется из логики соотношения «часть - целое», ибо всякое целое - это сумма частностей, а разнозначные части одного и того же целого непременно предполагают соотношение 1:1. (или стремление к 0), что, собственно, и обеспечивает «целостность» целого. Поэтому, прежде чем определиться с конкретно интересующей нас закономерностью, надобно разобраться сначала с самой логикой этого соотношения - части к целому.

Ш.2.6. 0 логике внутреннего соотношения части к целому

Эту, казалось бы, заумную формулу легко обьяснить и понять на примере данных, отраженных на Рис. 106 (расчетные данные в конце Табл. 35). На з.^.., рисунке все количественные показатели по домашним (и диким) животным рассчитаны от общего фонда данных по обеим культурным зонам, сумма которых соответственно и составляет их общее единое целое, равное 100%. Взятые за 100%, на долю западной культурной зоны приходятся 46,1 % костей, а на восточную, соответственно - 53,9%. А как при этом ведут себя особи? Прямо наоборот: на западную зону приходятся 54,8% особей, а на восточную - 45,2%. Как две части одного и того же целого, сумма первых и сумма вторых должна и, разумеется, равна 100%. А что демонстрируют разности показателей по костям и особям? И в первом, и во втором случае, как свойства одного и того же отношения, они равнозначны по величине и составляют 8,7%, но в первом случае это значение имеет положительный знак (т.е. дает увеличение числа особей), а во втором случае - абсолютное значение имеет отрицательный знак (т.е. дает уменьшение числа особей). И это, согласитесь, нормально, так и должно быть, поскольку, если представленные на рисунке 106 крайне-периферийные столбцы (иллюстрирующие эти показатели) развернуть на 180° и соединить их между собой (по принципу домино), то абсолютные значения их разностей (+8,7% и -8,7%) должны полностью совпасть или перекрыть друг друга, ибо они - свойства одного и того же отношения.

Этой же внутренней логике подчиняются, разумеется, и отдельно выделенные как самостоятельные категории домашние и дикие животные. При расчёте от той же общей суммы, западная зона по костям дает 42,2%, а по особям 50,8%, а восточная, соответственно, 57,8% и 49,2%. И в первом, и во втором случаях разность в показателях по костям и особям составляет 8,6%, но в первом случае это значение имеет положительный знак, а во втором - отрицательный. А что дикие животные? Как составные части одного и того же целого (и на уровне надзонального, и на уровне внутри зонального фонда), их процентные значения предопределены первыми, т.е. домашними, а отсюда полное совпадение значений их разностей в показателях по числу костей и особей (т.е. - 8,6%). Но поэтому же, в паре с домашними из собственной культурной зоны (дающими положительный знак), дикие обретают отрицательный знак, а в паре с домашними из восточной зоны (дающие отрицательный знак) они будут давать положительный знак (Рис. 106)?

А сейчас спустимся на уровень конкретных видов, образующих совокупность домашних. Сосредоточимся на центральной части того же Рисунка Юб. Напоминаю, доля каждого из видов животных в этом рисунке рассчитана от общего банка данных. Это означает, что независимо от конкретного процентного значения того или иного вида животного по каждой из зон, в сумме - по обеим зонам, показатели по костям или по особям должны равняться 100%. Но отсюда же следует, что разность в показателях числа костей и числа особей по обеим из зон также должна быть равной, но только с разными значениями: в одном случае, - в одной из зон это будет увеличение (+), а в другом случае, в другой зоне это будет уменьшение (-), и никак иначе. Иными словами, это-соотношение можно сформулировать и так: положительные значения разностей показателей одной части принятого целого нейтрализуются или перекрываются за счет отрицательных значений из другой части того же целого.

Проследим эти отношения на примере Рисунка 106 (расчеты см. Табл. 35, в конце, столб. 6). КРС - в западной зоне его доля составляет по костям 37,9% или по особям - 47,2%, а в восточной, соответственно, 62,1 % или 52,8% и в первом (кости), и во втором (особи) случаях, как полагается, их сумма равна 100%. И в первом, и во втором случае разница в показателях по костям и особям равна 9,3%. Но в первом случае, в западной зоне, эта разность имеет положительное (+ - дает увеличение по особям), а во втором - отрицательное (дает уменьшение особей) значение.

Возьмем пример свиньи - Рис. 106 (расчетные данные-Табл. 35, в конце, столб. 8): на западе по костям она дает 85,3% или по особям -76,5%, на востоке, соответственно, 14,7% или 23,5%. Разности по костям и особям в обоих случаях составляют 8,8%, но в западной зоне эта цифра имеет отрицательный знак, а в восточной-положительный. И так все остальные виды (Рис. 106). Надеюсь, все просто, все ясно. Но это еще не все.

Обратимся к тому же рисунку 106 и рассмотрим разности соотношения числа костей и особей по каждому комплексу домашних животных как суммы частностей. Для западной зоны, как мы уже знаем, домашние животные в целом по костям составляют 42,2% или 50,8% по особям, а дикие, соответственно 57,8% или 49,2%. Их разность и в том, и в другом случае составляет 8,6%, только в первом случае эта разность имеет положительный знак, а втором - отрицательный. А сейчас вопрос: какова разница соотношения числа костей и особей по тому же комплексу домашних животных, но взятых как сумма

конкретных, частных его проявлений, те. как сумма пяти конкретных видов, составляющих категорию домашних? Как видно из Рисунка 106, среди домашних видов западной зоны разность числа костей и особей у четырех видов имеет положительные значения и в сумме (собака +5,2, лошадь +8,4, MPC +1,3, КРС + 9,3%) составляет +24,2%, а один из видов - отрицательное значение (свинья) - 8,8%. Как составляющие одного и того же целого, сумма этих разностей должна совпасть, но она не совпадает +24,2-8,8 = +15,4%. А не совпадает потому, что в этом конкретном случае значения комплекса домашних видов рассчитаны от общего фонда данных по обеим зонам, соответственно, недостающее звено этой разности перекрывается или нейтрализуется за счет второй составляющей части этого целого, т.е. за счет разностей восточной зоны. Поэтому, если мы просуммируем те же разности по восточной зоне (Рис. 106), мы получим те же данные, только с обратными значениями: КРС -9,3, MPC - 1,3, лошадь -8,4, собака - 5,2 - в сумме -24,2 + 8,8 = 15,4%. Но это на уровне надзональных показателей. А на уровне зональных, культурных или отдельного комплекса - коллекции? То же самое, только за счет категории диких, которые в совокупности с домашними выступают в качестве второй составляющей части их единого целого.

Чтобы закрепить это обстоятельство, возьмем два конкретных примера. Рис. 107, западная зона. Как следует из соответствующих столбиков, разность показателей числа костей и особей, взятых

как разные части единого общего = ±7,8%. На уровне конкретных домашних видов КРС дает -16,6%. А все остальные четыре вида (собака, лошадь, свинья, MPC) в сумме их положительных значений дают + 8,7%. Разность суммы положительных и отрицательных значений по конкретным видам составляет (-16,6) - (+8,7) = (-7,9), и эта разность целиком покрывается за счет положительных значений раздела диких животных, которая соответственно равна +7,9% (чуть выше и на Рис. 106 - обозначено +7,8%)7. Другой пример, где положительные и отрицательные значения распределяются по нескольким видам животных. Культурный блок Мариуполь II (Рис. 108, правая сторона). Разность показателей по домашним и диким животным как части единого целого равна ±10,1%. Три вида дают отрицательные значения (КРС-12,9, MPC -2,7, лошадь -3,1), в сумме получаем - 18,7%. Два других вида дают положительные значения (свинья +5,7, собака +2,9), в сумме получаем +8,6%. Сумма отрицательных значений на 8,6% нейтрализуется или перекрывается за счет суммы положительных (-18,7) - (+8,6), а недостающая разница +10,1 - за счет положительных значений раздела диких видов, которые соответственно дают +10,1%. 14 подобное соотношение будут давать все совокупности, что на уровне культур, что на уровне отдельных коллекций. А сейчас, зная логику внутреннего соотношения части к целому, обратимся к интересующей нас закономерности, ибо она предопределена той же логикой.

III.2.7. Закономерность соотношения числа костей к числу особей

же виды, но с точки зрения того общего, что характеризует виды, сопровождающиеся отрицательными знаками, в отличие от тех, что дают только положительные знаки.

Начнем с Рисунка 107. Раздел «домашние - дикие» (две части одного целого): в западной зоне домашние составляют большинство, а дикие - меньшинство. А каковы знаки разностей соотношения показателей по костям и особям? В первом случае - «-», а во втором — «+». А что в восточной зоне? Домашние преобладают, дикие- в меньшинстве, а знаки? В первом случае - «-», а во втором - «+». Замечаете? Самая многочисленная категория (домашние) дает отрицательный знак (уменьшение), амалочисленная (дикие) - положительный (увеличение). А что на уровне конкретных видов? И в западной, и в восточной зонах самые высокие столбцы приходятся на КРС, и в обоих случаях разности показателей соотношения по костям и особям дают отрицательный знак (уменьшение числа особей). Все остальные же второстепенные виды (MPC, свинья, лошадь, собака)

в обоих_случаях (и на западе, и на востоке) дают положительные знаки (увеличение числа особей). Суммарные значения этих разностей, как мы уже знаем, не равнозначны, но недостающее звено положительных значений второстепенных видов домашних (+7,8-7,9%) компенсируется за счет диких, поскольку процентные значения всех и каждого из домашних видов взяты от общего фонда, т.е. от общей суммы домашних и диких видов. Идем дальше?

Культурные блоки Усатово-Фолтешть и Н. Михайловка-Константиновка (Рис. 109): в разделах «домашние - дикие» в обоих случаях резко преобладают домашние, соответственно, в обоих случаях эти категории дают отрицательные знаки - уменьшения по числу особей. А вот по конкретным видам ситуации несколько различаются. В культурном блоке Усатово-Фолтешть среди видов по численности резко преобладает MPC. Как и полагается, разность показателей по костям и особям имеет отрицательное значение. А вот в культурном блоке Н. Михайловка-Константиновка отрицательные значения дают целых три вида (MPC, КРС и лошадь), а положительные-только два. Но при этом, что показательно и принципиально, - все три первых вида образуют группу относительно многочисленных, а два последних - группу самых малочисленных. Эту же ситуацию на уровне конкретных видов демонстрирует и распределение рассматриваемых показателей по культурному блоку Мариуполь II (Рис. 108, правая сторона). Три из домашних видов дают отрицательные значения (КРС, MPC, лошадь), только два - положительные (свинья, собака). Но первые - относительно многочисленные виды, а вторые - самые малочисленные.

А сейчас вернемся к Рисунку 106, где все расчеты и по категориям «домашние - дикие», и по каждому из видов домашних произведены от общего банка данных, т.е. от суммы данных западной и восточной культурных зон. Как следует из соответствующих разделов этого рисунка, домашние виды в восточной зоне ненамного, но заметно преобладают над числом домашних западной зоны: 57,8 по костям или 49,2% по особям (среднеарифметическая - 53,5%) против, соответственно, 42,2 или 50,8% (среднеарифметическая - 46,5%). Преобладание домашних в восточной зоне предопределило значения разностей показателей по костям и особям этой категории; в восточной — отрицательные (уменьшение), а в западной - положительные (увеличение). Но, одновременно, это же обстоятельство (преобладание домашних в восточной зоне)обусловило и распределение значений разностей и по большинству конкретных видов домашних животных каждой из соответствующих зон: преимущественно отрицательные в восточной, но преобладающе положительные в западной зоне. Среди видов восточной зоны исключения по зна-

ку составляет свинья (положительный знак), но именно этот вид для восточной зоны выступает в качестве наименее значительного, т.е. по-своему, относительно других видов, она также составляет исключение. Сходную ситуацию для западной зоны демонстрирует та же свинья, которая, в отличие от всех остальных видов этой зоны, дает отрицательный знак. Но именно этот вид для данной зоны выступает в качестве одного из ведущих видов, существенно преобладающего над всеми остальными.

Единственным исключением из использован- . ных нами здесь иллюстраций, на первый взгляд, являются данные по культуре Старчево-Криш (Рис. 108, левая сторона). Если судить по высоте столбцов, отражающих соотношение категорий домашние - дикие, значительное преобладание домашних над диким должно дать уменьшение (-) - в первом случае и увеличение (+) - во втором. А они у нас показывают прямо противоположное. Никакого противоречия здесь нет. Напомню, иллюстрации составлены на базе расчетов, при которых лошадь включена в категорию домашних видов. Если это животное, применительно к данной культуре, исключить из домашних и приобщить ее остатки к диким, противоречие полностью снимется и разность домашних приобретет надлежащий им отрицательный, а диких, соответственно —положительный знак. Предварительным подтверждением тому служат альтернативные расчеты (Табл. 35, блок № 1, столб. 11), а подробнее - см. далее.

Отмеченным здесь правилам подчиняются данные по всем культурным блокам (Табл. 35) по всем и каждой из коллекций в отдельности (Приложение 1 и/или 3). Кто желает - проверьте. Единственно, не забудьте два непременных условия: 1-е, объективное - не путайте системы расчетов (в Приложениях 1 и 3 - одна9, в Табл. 35 - другая) и 2-ое, субъективное: автор - тоже человек, вполне мог допустить неточности в многочисленных расчетах (сколько ни выверяй - все равно проскальзывают).

Итак, если ответить на вопрос о сути закономерного соотношения показателей по костям особям, мы непременно придем к уже известной - формуле: многочисленные по костям виды дают понижение числа особей, а малочисленные, наоборот, - их повышение.

Следует правильно понимать эту формулировку. Речь идет о единой закономерности, вбирающей, однако, в себя две разные - противоположные тенденции (то самое «наоборот»). То, что многочисленные по костям виды, в их тенденции на понижение числа особей, полностью соответствуют второй части приведенной выше формулировки В.И. Цалкина: «чем больше костей того или иного вида, тем дальше отступает от действительности… результат подсчета количества особей» или тем более отдалены их показания

от возможного реального соотношения: число костей - число-особей.

Иное дело малочисленные по костям виды. Они, как справедливо отметил В.И. Цалкин, действительно сближают между собой соотношение числа костей и числа особей. «Чем меньше количество костей данного вида, тем ближе к действительности результат подсчета особей». Это положение абсолютно верно, но лишь когда речь идет о конкретном памятнике, конкретной коллекции (то самое соотношение 1:1 или — одна кость - одна особь). Когда же мы говорим о совокупностях коллекций, в которых один и тот же или разные виды в одних случаях дают многочисленные кости, а в других - малочисленные, то, в силу свойственных для них противоположных тенденций, первые будут демонстрировать относительное понижение числа особей, а вторые, т.е. малочисленные виды, - относительное повышение числа особей. А величина их разнополярных значений должна полностью совпасть.

На практике разность между показателями по костям и особям в случае конкретных коллекций - это то самое сальдо или остаток костей, которые были определены до вида, но не были идентифицированы до уровня особей, ибо чем больше число костей данного вида в коллекции, тем сложнее их полное, адекватное определение на число особей, и наоборот, чем меньше костей - тем легче их полное или почти полное определение. Разность же между уже определенными до вида костями и числом особей — категория относительная, ибо, взятые за единое целое, они взаимно уравновешивают друг друга за счет того, что многочисленные виды будут показывать относительное понижение числа особей, а малочисленные- их относительное повышение.

Важно, однако, вот что. Выявленная закономерность внутреннего соотношения показателей по костям и особям определенно выдает одно принципиальное обстоятельство, обстоятельство, раскрывающее суть процесса депонирования

и археологизации (или - археозоологизации?) остеологических материалов, поскольку из установленных тенденций и соотношений отчетливо выводится другая не менее важная закономерность, а именно: чем многочисленнее число костей того или иного попавшего на древнее поселение вида, тем выше степень их утилизации (искусственной и/или естественной), что и предопределяет дефицит последующего определения числа особей (или, в прежней терминологии, — величину отрицательного значения). И наоборот - чем меньше число костей определенного вида, попавших на древнее поселение, тем выше вероятность их полной идентификации на число особей (или - величину положительного значения).

И последнее. В 4-ом параграфе этой главы, в результате анализа естественного разброса процентных значений числа особей от числа костей, было установлено, что диапазон разброса этих показателей для крупных коллекции (более 1000 костей) составляет от 1 до 3-4%, в то время как диапазон разброса тех же показателей для малых коллекций (менее 1000 костей) составляет от 4 до 7-8%. Если вдуматься в значение этих показателей, легко обнаружить, что в соотношении категорий крупные- малые коллекции характерные для них показатели обнаруживают абсолютно ту же тенденцию, ту же закономерность, что рассмотренные выше показатели по видам животных, а именно: чем многочисленнее коллекции, тем больше они показывают понижение числа особей, чем малочисленнее коллекции - тем больше процент демонстрируемого ilmu числа особей. Проанализированные свойства были разными, разными были пути их анализа, а результаты совпадают, потому что закономерность одна и.та же и на уровне сводных данных (общее число костей и особей по каждой коллекции), и на уровне их составляющих, рассмотренных в последнем случае.

Ш.2.8. Оппозиция: домашние - дикие, или К модели основных закономерностей и противоположных тенденций

Думаю, подобная формулировка вопроса не требует особой аргументации. Домашние и дикие - две относительно самостоятельные категории археозоологических остатков. Каждая из них предполагает свои особенности, свою специфику. Все зависит и от уровня развитости животноводческого комплекса, его специализации, от значив мости и роли охотничьего промысла, которые в совокупности и определяют степень представленности или регулярность численности их’остатков.

Наша задача - определение особенностей археозоологизации каждой из названных катего

рий по отдельности и в их соотношении. Речь, разумеется, идет об основных тенденциях качественного проявления их остатков, предопределяющих разности их показателей, о которых говорилось выше.

Между тем реализация задуманного анализа существенно осложняется одним весьма принципиальным обстоятельством, а именно - отсутствием полной определенности в трактовке остатков нео-энеолитической лошади, о чем уже неоднократно говорилось выше. А это означает не что иное, как неопределенность в самом содер-

жании рассматриваемых дами категорий - «домашние» и «дикие». Иными словами, мы здесь впрямую сталкиваемся с уже оговоренным ранее парадоксом системного исследования, когда, не зная составляющие частности - трудно определить целое, а не зная целое - трудно определить его составляющие.

Одним из возможных путей преодоления этого препятствия является параллельный альтернативный анализ; анализ, при котором в одном случае категория «домашние» будет рассматриваться без учета остатков лошади (независимо от их хронологии), а в другом, наоборот - с их включением в комплекс домашних. Но путь этот, хоть“ и имеет свои преимущества, длинный, сложный и предполагает полное параллельное дублирование всей аналитической процедуры. Другой возможный путь, которому мы будем следовать, - это полностью проанализировать комплекс домашних и диких при условии включения остатков лошади в категорию последних, а затем, после уяснения особенностей археологизации всех и каждого из конкретных видов домашних и особо - остатков лошади, определить их наиболее вероятный, свойственный им контекст: дикие и/или домашние.

В соответствии с поставленной задачей, ее решение, как и естественно, должно строиться на данных, характеризующих комплекс домашних и диких животных как относительно самостоятельных, но взаимообусловленных категорий. Исходными и основными данными для анализа здесь, как и в иных случаях, являются абсолютное число костей и/или особей и их процентные Значения, взятые в различных отношениях. Все эти исходные данные в разных вариантах и комбинациях имеются и в Приложениях 1 ;3 и/или в Табл. 35, но некоторые из показателей придется самостоятельно выводить походу анализа. Напоминаю, исходные расчетные данные, приведенные в Таблице 35 и в Приложениях 1 и 3, даны в двух разных системах: в Таблице 35 процентные значения каждого из вида рассчитаны от общей суммы костей и особей. В Приложениях же 1 и 3 процентные значения КРС, MPC, свиньи и собаки рассчитаны от их общей суммы, образующей категорию «домашние», а доля лошади - от общей суммы остатков всех видов. Но, повторяюсь, если не путаться в системах расчетов, это обстоятельство не должно беспокоить, поскольку закономерность одна что в первой, что во второй системе расчетов, различия будут лишь в величине проявлений этих показателей, и не более.

В процедурном отношении из-за огромного объема данных анализ лучше начинать с данных, сосредоточенных в Таблице 35, где вся исходная информация сгруппирована в 42 реальных или отчасти условных культурных блоках. Вполне представительное число этих блоков, объединяющих не менее представительное число коллек-

335

ций по обеим культурным зонам (западная - 17 блоков, 125 коллекций; восточная-25 блоков, 113 коллекций), позволяет легко и быстро сориентироваться в определении основных закономерностей и тенденций, которые затем, в зависимости от их значений, могут быть более детально рассмотрены на уровне полного банка данных по всем реальным конкретным коллекциям. Итак - анализ.

Согласно сводным’данным, сосредоточенным в Табл. 35, остатки домашних животных по представленной здесь версии (т.е. с включением остатков лошади в категорию’диких; расчетные данные - Табл. 35, столб. 11) в целом - по обеим культурным зонам составляют по костям 79,8, а по особям - 68,9%. Соответственно, на дикую фауну приходятся - 20,2 и 31,1%. Как следует из этих данных, разность по особям в сравнении с костями в первом случае равна -10,9%, а втором - +10,9%. Зная общую внутреннюю тенденцию соотношения разноколичественных по объему коллекций (чем многочисленнее кости, тем меньше они показывают особей, и наоборот), значения этих показателей представляются вполне закономерными, поскольку, как и полагается, преобладающие по численности домашние виды дают понижение числа особей, а количественно второстепенные, дикие виды - дают повышение числа особей, и поскольку оба эти комплекса взяты как составляющие части одного и того же целого, их показатели равновелики, но только с разными знаками. Постараемся детальнее разобраться в этом вопросе.

На Рисунке НО скоррелированы процентные значения числа костей и числа особей домашних и диких животных, при условии, что все остатки лошади отнесены к дикой фауне (исходные расчеты для первых - Табл. 35, столб. 11, вторые - легко вычисляются от первых). При принятой, равной шкале значений, центральная ось координатного поля, как и полагается, равна нулю. А это означает, что отклонение точек от этой оси влево будет отражать их отрицательное значение, а отклонение вправо - их положительное значение. Причем ясно: чем больше их отклонения от этой оси, тем больше значения их положительных или отрицательных показателей.

Как видно из рисунка, все наши культурные блоки по рассматриваемым категориям отчетливо распались на две самостоятельные группы. Первая из них, занимающая верхнюю половину корреляционного поля (Рис. 110,1), объединяет все культурные блоки, дающие более 50% домашних и/или диких видов. Вторая группа, соответственно, занимает нижнюю половину поля (Рис. 110, II) и объединяет культурные блоки, дающие менее‘50%, что по домашним, что по диким видам. Но что показательно, точки, представляющие домашние виды (Рис. 110,1), количественно1 прёобладают в первой - верхней группе, а во

второй - нижней - их значительно меньше (29 против 13), а точки, представляющие дикие виды, дают, разумеется, обратное соотношение, ибо, взятые за 100%, распределение домашних и диких видов по группам подобно их зеркальному отображению.

. Обстоятельство первое. Обе выявленные группы выстроились вдоль центральной оси векторного поля и, согласно логике последнего, с точки зрения соотношения «кости - особи», демонстрируют вполне нормальное линейное распределение, попадающее под формулу: чем больше костей - тем больше особей, и наоборот, чем меньше костей - тем меньше особей. Но если взять их с точки зрения представляемых ими категорий - «домашние - дикие», эта же закономерность приобретает совершенно иное значение, а именно: чем больше домашних видов - тем меньше диких, и наоборот, чем меньше домашних видов - тем больше диких. А это и есть не что иное, как закон взаимосбалансиро- ванности археозоологического комплекса, отражающего, вне сомнения, реальную взаимоурав- новешенную систему в соотношении домашней и дикой фауны, включенной в тот или иной археологический комплекс прошлого.

Обращает на себя внимание подчеркнутое нами выражение - наоборот, присутствие которого выдает наличие в рамках каждой из выделенных групп двух противоположно ориентированных тенденций: одной центробежной, другой центростремительной. Центробежные тенденции имеют стремление к усилению разностей между

группами, ибо каждая из них стремится к своему нулю или абсолюту, абсолюту альтернативному: в случае первой группы - только домашние, в случае второй группы - только дикие. Центростремительные тенденции имеют стремление к сдерживанию или нейтрализации первых, обеспечивая тем самым относительную сбалансированность комплекса домашних и диких как единого целого. Отмеченные здесь противоположные тенденции в соотношении категорий домашние - дикие графически выглядят как двусторонне ориентированные стрелки (Рис. ПО, ось 1), соответствующие двум разным половинам самой центральной оси векторного поля (отражающим внутреннюю иерархию самого этого поля). Верхняя из них отражает центростремительные и центробежные тенденции первой из наших групп, нижняя - те же противоположные тенденции второй из выявленных групп. Ориентация этих стрелок на пересечение 100% показателей (в случае первой группы) или нулевую точку векторного поля (в случае второй группы) отражает центробежные тенденции каждого из комплексов к своему собственному абсолюту. Их противоположные оконечности, ориентированные на центральную точку векторного поля (пересечение 50% показателей), выдают их центростремительные тенденции, т.е. их стремление к их общему нулю, общему абсолюту, обеспечивающему их общую целостность.

Обстоятельство второе. Обратимся снова к тому же рисунку и сосредоточим свое внимание на общей конфигурации образованных точками

групп (Рис. ПО, I, II). Поскольку они вбирают в себя одни и те же, зеркально противопоставленные показатели, обе группы идентичны по конфигурации и симметричны по отношению друг к другу. Но что показательно. Хотя обе группы выстроились вдоль центральной оси векторного поля, каждая из них, по отношению к этой оси, демонст- - рирует противоположную асимметрию. Подавляющее большинство точек (соответствующих и домашним, и диким видам) первой - верхней из групп растянулось, главным образом, с левой стороны от центральной оси векторного поля, а во второй - нижней группе ситуация как раз обратная - большинство точек расположены справа от той же оси. Между тем, как любая иная линейная группировка на векторном воле, эти группы предполагают свою собственную центральную ось, имеющую свой собственный смысл и значение. Если, ориентируясь на наибольшую концентрацию крайне противоположных сгущений точек (в верхней части - домашних, в нижней - диких), провести прямую линию, проходящую через центральную точку векторного поля, то она и составит центральную ось обеих наших групп. Как видно из рисунка (Рис. ПО, ось 2 а Ь - двойная линия), эта прочерченная ось не совпадает с центральной и несколько смещена от последней против часовой стрелки: в верхней ее оконечности - влево от центральной, а в ее нижней оконечности - вправо.

А сейчас сосредоточимся на соотношении черных (домашние) и белых (дикие) кружочков относительно каждой из рассматриваемых осей. Ранее уже оговаривалось, что в силу внутренней логики векторного поля размещение точек на векторном поле слева от его центральной оси характеризует их свойства как обладающие отрицательными значениями, а их расположение справа от той же оси - как свойства, обладающие положительными значениями. Причем, чем больше будет их отдаленность от этой оси, тем больше будут разности их значений, что отрицательных, что положительных. Всмотримся в Рисунок 110. Первая — верхняя группа с высокими процентными значениями: все черные точки (домашние), за тремя-четырьмя исключениями, размещены слева от центральной оси векторного поля, а во второй, нижней группе - соотношение черных точек как раз обратное. За тремя исключениями, когда черные точки расположены слева от центральной оси, все остальные черные точки лежат или по линии самой центральной оси, или справа от нее. Если же обратиться к белым (дикие) точкам, то, как и полагается, они демонстрируют зеркальн о обратную ситуацию. Что из этого следует?

С точки зрения соотношения «кости - особи» из наблюдаемых соотношений следует, что, чем больше численность костей (в нашем случае - процентные значения), тем больше их отрицательные значения, и наоборот, чем меньше костей - тем больше их положительные зна

чения. А поскольку отрицательные или положительные значения берутся по отношению к особям, эту же закономерность можно сформулировать и иначе: чем больше число костей - тем меньше относительное число особей и, соответственно, наоборот — чем меньше костей - тем выше относительное число особей.

С точки же зрения соотношения категорий «домашние - дикие», из тех же данных выводится уже известное нам правило: чем больше домашних видов - тем меньше диких, и наоборот. Но при этом здесь вводится дополнительное уточнение: количественно преобладающие виды (домашние и/или дикие) будут давать преимущественно отрицательные значения, а количественно второстепенные виды, наоборот — будут демонстрировать преимущественно положительные значения. То, что каждое из этих правил содержит в себе двусторонне ориентированные центробежные и центростремительные тенденции, последние из которых обеспечивают относительную целостность разнополярной по структуре системы, обнаруживается из свойственного для каждой из предложенных формул оборота - наоборот. Визуально, на нашем рисунке, противоположность этих тенденций отчетливо просматривается из соотношения осей каждой из наших групп относительно соответствующим им половинкам центральной оси векторного поля (Рис. 110, оси 1 - 2 а, Ь). Так, в частности, в случае первой - верхней группы: в верхней их оконечности обе стрелки демонстрируют тенденцию на взаимное удаление (то есть - на возрастание отрицательных разностей), а в нижней своей части те же оси показывают стремление к взаимному совмещению (т.е. снятие отрицательных разностей). То же самое отчетливо просматривается и для второй - нижней группы, только с противоположной ориентацией: в нижней своей оконечности стрелки ориентированы на взаимное удаление (т.е. возрастание положительных значений), а в верхней их оконечности - на сближение и слияние (т.е. - уменьшение и снятие их положительных разностей).

Что же касается общей для обеих групп центральной оси, то, проведенная по линии наибольших концентраций, в верхней группе-домашних, а в нижней группе - диких, она маркирует собой разделительную границу между первыми и вторыми. А это означает, что по своим значениям эта ось аккумулирует в себе усредненные значения по разностям обеих категорий материалов: отрицательных - в случае домашних и положительных - в случае диких. Как видно из рисунка, обе крайние оконечности этой оси выходят на показатель чуть более 10% (Рис. ПО, ось 2 а, Ь), а, как мы уже знаем из оговоренных в начале этого параграфа данных, ее точные абсолютные значения составляют 10,9%. Так вот, эти 10,9% и есть среднестатистическая разность между

разнополярными - отрицательными значениями характерных для остатков категории домашних видов, с одной стороны, и положительными значениями характерных для категории диких видов, с другой стороны.

Взятое за единое целое, соотношение разностей между домашними и дикими животными равно нулю. Это соотношение отражено в симметричности (фактически - зеркальной асимметричности) взаиморасположения точек, представляющих домашние и дикие виды относительно центральной - нулевой оси векторного поля. Относительная самостоятельность и своеобразие каждой из этой категорий видов отражена в асимметрии и разности, образовавшейся между центральной осью обеих этих категорий и центральной - нулевой осью векторного поля. Эта разность равна по величине, но противоположна по значениям: у количественно преобладающей категории домашних видов она составляет -10,9%, а у количественно уступающей ей -диким видам она равна +10,9%. Благодаря действующим центростремительным тенденциям, о которых говорилось выше, эти разнополярные значения взаимно нейтрализуют друг друга, обеспечивая тем самым целостность ар- хеозоологического комплекса как относительно самостоятельного объекта исследования или культурного феномена.

Обстоятельство третье. Первое из рассмотренных нами обстоятельств касалось взаи- мосоотношения скоррелированных нами данных относительно центральной оси векторного поля, что позволило сформулировать наиболее общий, свойственный археозоологическому материалу, закон взаимосбалансированности составляющих его категорий домашних и диких видов. Второе обстоятельство, иерархически соподчиненное первому, касалось взаимосоотношения данных о тех же категориях животных, но рассмотренных уже по отношению друг к другу, или, иными словами, по отношению к общей - разделяющей их оси, что и дало возможность определить полярную противоположность в проявлении, с одной стороны, количественно преобладающей категории домашних, характеризующейся отрицательными значениями, а с другой стороны, количественно второстепенной категории диких видов, характеризующихся положительными значениями.

Однако существует еще один - третий уровень соотношения рассматриваемых данных. Этот уровень иерархически соподчинен первым двум и, как следствие этого, вбирает в себя все основные закономерности и тенденции, в ыше обозначенные. Речь идет о свойствах, предопределенных .спецификой проявления каждого и-всех составляющих ту или иную категорию видов, о которых речь еще впереди. На уровне же обобщенных по каждой из категорий данных эти свойства распознаются как определенное взаимоосо- отношение точек, образующих собственную кон

фигурацию, обладающих собственной центральной осью и представляющих мажоритарные в количественном отношении категории, но по каждой из образованных на векторном поле групп (Рис. 110, оси 3 а, Ь).

В нашем случае, на Рисунке 110 мажоритарными в количественном отношении для первой группы выступают домашние виды, а для второй, соответственно, - дикие виды. К сожалению, в принятой здесь версии исходных данных (с включением остатков лошади в категорию диких), взаимосоотношение интересующих нас точек весьма нечеткое и с трудом просматривается в виде остроконечных конфигураций, в случае первой из групп (домашние), ориентированной к верхнему правому углу векторного поля, а в случае второй из групп (дикие), наоборот, - к нижнему левому углу поля.

Взаимосоотношение точек каждой из этих конфигураций по отношению к своей собственной центральной оси будет характеризовать собою внутренние специфические особенности, свойственные каждой из этих категорий как качественно различных явлений: в одном случае - домашних (как суммы составляющих эту категорию частностей), а в другом - диких (как суммы составляющих эту категорию частностей). Именно поэтому их оси не смыкаются и лежат по разным сторонам от центральной оси векторного поля.

А сейчас сосредоточимся еще раз на соотношении всех этих осей, аккумулирующем в себя основные закономерности и тенденции.

Первое, что обращает на себя внимание в этом плане - это параллельность последних из оговоренных осей соответствующим им половинам центральной оси векторного поля (Рис. НО, оси 1 - За и ЗЬ). А это означает, что каждая из них выступает в качестве нулевой оси применительно к своей собственной категории, что указывает на их внутренне идеально сбалансированную структуру. Эта нулевая - абсолютная образуется за счетвзаимоналожения пропорционально противоположных тенденций, характерных для каждого и всех сооответсвующих этим категориям конкретных видов, с одной стороны - домашних, а с другой - диких. Она проявляется как усредненная - нулевая, складывающаяся из суммы отрицательных и положительных значений, свойственных в первом случае для количестве- но преобладающих, а во втором случае - количественно миноритарных видов.

Второе, что обращает внимание: обе рассматриваемые оси (Рис. 110, ось За и ЗЬ) по отношению кцентральной, своей параллельностью или равноудаленностью от последней, выдает то, что усредненная величина разностей между этими комплексами также равна по значениям (и это усреднение, как мы уже знаем, составляет 10,9%). Но в случае количественно приоритет-

ных видов (в нашем случае — домашние), она будет иметь отрицательный знак, в случае же количественно второстепенных (в нашем случае - дикие) - положительный знак.

Третье заслуживающее внимание обстоятельство—вторая ось (Рис. 110, 2а,Ь), наискосок пролегающая между двумя параллельными (Рис. 110, оси 1 и ЗаЬ). Эта ось, как мы помним, образует нулевую - абсолютную, разделяющую собой комплекс домашних и диких. Ее абсолютная величина предопределена усредненной величиной, свойственной каждой из категорий по отдельности, только с разными знаками, и составляет соответственно те же 10,9%. Но, разделяя собой образованное двумя параллельными осями поле каждой из наших групп на два равновеликих треугольника, она выдает пропорционально противоположные тенденции, характерные для каждой из групп по отдельности. А это означает, что свойственная ей величина — 10,9% — одновременно вбирает в себя и усредненные разнополярные разности, характерные для обеих разноколичественных по проявлению групп (домашних или диких).

Вся эта премудрость легко проверяется и самостоятельно аргументируется из анализа двух основных показателей, аккумулирующих в себе свойственные материалу пропорционально противоположные тенденции. В одном случае речь идет о разностях процентных значений числа костей и числа особей, а в другом - о процентном значении числа особей, вычисленного от числа костей (ранее этот же показатель привлекался для определения степени достоверности коллекций). Оба эти показателя полностью приведены в Таблице 37. Таблица включает две разные версии расчета данных. Первая из них (А), вбирает в себя сводные данные, представленные в строке «Итого по двум зонам» из Табл. 35 (с дополнительной расшифровкой доли диких животных и расчетом интересующих нас оговоренных выше показателей), где категории «домашние» и «дикие» взяты за единое целое, т.е. процентные значения диких, домашних и составляющих последние рассчитаны от общего фонда определенных остатков. Вторая версия (В) включает те же данные, но процентные значения, составляющие категорию домашних, рассчитаны от их общей суммы, т.е. категории «домаш-

ние» — «дикие» выступают в качестве двух относительно самостоятельных частей того же общего целого.

Сосредоточимся на положительных и отрица- тельньгх разностях процентных значений костей и особей применительно к первой из версий (Табл. 37 А). Разность между категориями «домашние - дикие» в обоих случаях равна по значению 10,9%. Но у количественно преобладающей категории домашних это значение имеет отрицательныйзнак, а у количественно миноритарной категории диких то же значение сопровождается положительным знаком (Табл. 37, столб. 4 и 14, в знаменателе). Поскольку процентные значения категорий домашних и диких видов в обеих версиях рассчитаны от общего для них числа остатков, отмеченная величина разностей и соответствующие им знаки в равной степени сохраняются и для второй из наших версий (Табл. 37, В).

Однако обратим внимание на разности, характеризующие составляющих категорию домашних. Наиболее многочисленными для этой категории выступают остатки крупного рогатого скота, разность процентных значений которого, как и полагается, носит отрицательный знак. По первой из версий эта разность равна 21,8%, а по второй 20,6% (Табл. 37, столб. 6, в знаменателе). Ыо что показательно, в первой из версий, взятые в едином контексте со всеми остальными домашними и дикими видами, отрицательное значение наиболее многочисленного из видов - КРС взаи- монейтрализуется или уравновешивается отчасти за счет суммы положительных значений остальных трех малочисленных видов домашних (MPC, свинья и собака, соответственно +4,6 + 4,2 + 2,2 = + 11,0%), а отчасти за счет положительных значений, свойственных диким видам (соответственно +11,0-10,9 + 10,9 = +21,8%). А вот во второй версии, при которой домашние и дикие взяты как самостоятельные категории, отрицательные значения, характерные для КРС (-20,6%), полностью уравновешиваются за счет общей суммы изменившихся положительных значений остальных трех домашних видов (MPC, свинья и собака, соответственно+ 10,2 +7,1+ 3,3 = 20,6%).

Все отмеченные выше соотношения отражают одну и ту же закономерность, но закономер-

ность, в равной степени свойственную как оппозиции «домашние-дикие», так и оппозиции, образованной разнополярными количественно преобладающими против количественно второстепенными домашними. Имя же этой закономерности - строгая взаимная сбалансированность остеологического комплекса и на уровне качественно различных составляющих его категорий - «домашние - дикие», так как на уровне их составляющих - домашних видов, с одной стороны, и, следует понимать, диких разновидностей, с другой стороны.

А сейчас сосредоточимся на признаках, демонстрирующих пропорционально противоположные тенденции в их центробежно-центростремительных устремлениях, взаимодействие которых обеспечивает взаимную уравновешенность разнополярных одноуровневых или однополярных разноуровневых в иерархическом отношении показателей. Для этого ограничимся анализом данных лишь по домашнему комплексу, модель которых в равной степени приложима и к категории диких.

Рассмотрим соотношение двух разных показателей, с одной стороны — усредненных - среднеарифметических показателей процентного проявления числа костей и числа особей каждого из домашних видов, а с другой стороны, соответствующих им разностей процентных значений числа костей и числа особей по второй из наших версий (Табл.37, В, стлб. 6, 8, 10,12).

Построим две разные модели графического соотношения оговоренных признаков (Рис. 111 А, В). Если следовать количественно убывающим процентным значениям каждого из видов (на наших моделях эти значения обозначены в скобках), а значения разнополярных разностей каждого из

соответствующих видов (на наших моделях эти значения обозначены по нижней - кривой) отложить поровну по разные стороны от некой условно-идеальной оси, то эти показатели образуют симметричную, последовательно сужающуюся под конус конфигурацию (Рис. 111, А). Если же нашу модель соподчинить естественно возрастающим отрицательно-положительным разностям тех же видов, то те же цифровые данные дадут нам конфигурацию двух взаимно сориентированных друг на друга усеченных конусов (Рис. 111, В). Обе наши конструкции отражают единое целое - категория домашних, вбирающая в себя две равнозначные разнополярные части. Первая из них представлена количественно преобладающим видом — КРС, характеризующимся отрицательными разностями (не следует забывать, что при изменении выборки в этой части конструкции могут оказаться и два, и три вида, поэтому при ее характеристике в равной степени можно использовать и множественное число). Вторая часть представлена количественно второстепенными видами, отличающимися положительными разностями. Взимоуравновешенность этих частей отражена как в объеме геометрических конфигураций, так и в сумме их равновеликих разнополярных значений, обозначенных на двух двусторонне ориентированных осях, соответствующих каждой из частей конструкции, ориентация которых, по логике, включает в себя как центробежные, так и центростремительные тенденции.

Так вот. Обе полученные конфигурации демонстрируют одну и ту же уже известную нам общую закономерность, вбирающую в себя как центробежные, так и центростремительные тенденции. Но в первой из наших моделей (Рис. 111, А) эти противоположные тенденции графически практи-

чески.не обозначены. Поскольку все наши виды в этой .модели выстроены линейно - строго последовательно по убывающим их процентным значениям, центробежные тенденции проявились как простая линейная двусторонне ориентированная закономерность, отраженная в самой конической форме фигуры: влево - ориентированная на расширение, а вправо- на сужение. Расширение означает: чем больше значимость вида - тем больше разность показателей (или иными словами-тем меньше реальность соотношения процентных значений числа костей к числу особей), а сужение конфигурации - чем менее значителен вид, тем меньше разность его показателей (или - тем реальнее соотношение процентных значений числа костей к числу особей). Обе эти формулировки корректны как по отношению ко всей конструкции, так и по отношению к каждому из ее сегментов. Но последние в своей конфигурации не отражают центростремительные тенденции, а они присутствуют и выражены в инверсии ряда положительных разностей по отношению к отрицательным (Рис. 111, А).

Иное дело вторая из моделей (Рис. 111, В). Приведение отрицательных и положительных разностей к их естественной последовательности вызвало инверсию или обратную последовательность видов с низкими процентными значениями, но зато графически отчетливо обозначились обе свойственные материалу противоположные тенденции: и центробежные, и центростремительные. Дело в том, что полная формула нашей закономерности, чем больше значимость вида, тем больше разность его показателей и наоборот, чем меньше значимость вида, тем меньше разность его показателей, - образно выражаясь, соответствует конфигурации двух остроконечных пирамид или двум остроконечным конусам с соединенными вершинами, что мы и получили в нашей модели. Поэтому центральные оси каждой из частей подобной конструкции, идущие от точки их соприкосновения к их основаниям, будут отражать их центробежные тенденции, а их обратные направления - от оснований к точке их соприкосновения - будут отражать их внутренние центросгремительные тенденции. Но именно поэтому же обе части подобной противоположной конструкции обретают полярную противоположность в своих значениях.

В нашей конкретной модели (Рис. 111, В) это обстоятельство обнаруживается в том, что первая часть формулы (чем значительнее вид - тем больше разности их показателей) адекватно отражает состояние как крайне левого, так и крайне правого в нашей конструкции видов. И КРС (59,2%), и MPC (27,7%) отличаются наиболее высокими процентными значениями и, соответственно, демонстрируют предельно высокие разности. Но виды эти - составляющие разных частей нашей конструкции, и соответственно, их раз-

ности полярно.противоположны: в первом случае — отрицательные (-20,6%), а во втором случае — положительные (+10,2%). Абсолютно то же самое касается и второй части нашей формулы (чем меньше значимость вида - тем меньше разность его показателей), которая в равной степени справедлива к обеим крайним составляющим, сцентрированным на соединение обеих частей нашей конструкции. В ряду видов с положительными значениями - это собака, дающая наименьший процент (2,7%) и соответственно - наименьшую разность (3,3%). В части же отрицательных разностей, представленных в этом случае единственным видом (КРС), отмеченное правило выражено в сужении конуса на стыке с частью положительных разностей. Но при иной выборке по линии сужения конуса может оказаться любой другой вид, характеризующийся по сравнению с крайне левым меньшим процентом костей и соответственно - меньшими отрицательными разностями.

Следует четко осознавать, .что рассмотренные здесь одновременно действующие противоположные центробежные и центростремительные тенденции имеют «сквозной» характер и свойственны всем иерархически разноуровневым структурам во всем их проявлении, как по вертикали (от остатков отдельного вида - до археозоо- логического комплекса или выборки любого уровня), так и по горизонтали (от вида - к виду, на уровне «многочисленные - малочисленные» или на уровне категорий «домашние —дикие»).

Взаимодействие центробежных и центростремительных тенденций обеспечивает сбалансированность качественно разных частей единого целого, отраженных в их равновеликих разнополярных значениях, разнополярность этих значений обеспечивает существование самого целого как совокупности функционально взаимозависимых составляющих.

Внутренне свойственные археозоологическо- му комплексу пропорционально противоположные тенденции можно обнаружить и из взаимосопо- ставлеяия тех же разнополярных разностей с величиной процентного соотношения числа особей на число костей. Последний из критериев приводится в тех же столбцах Таблицы 37 А (столб. 6, 8, 10, 12, в числителе), а их графическое совмещение с первыми представлено на Рисунке 112. Как видно из последних, независимо от возможностей их графического отображения при сходной в этом случае последовательности в расположении видов (по убыванию их процентных значений), оба показателя демонстрируют диаметрально противоположные тенденции. Сконструированные по тем же принципам, что и вышеприведенные модели (значения отложены поровну по разные стороны от условно принятой нулевой оси), каждый из показателей Образует конусовидную конфигурацию. Они как бы накла-

дываются друг на друга, образуя симметричные конфигурации, но с противоположной ориентацией (Рис. 112, А). В своей целостности оба показателя демонстрируют двусторонне ориентированную линейную тенденцию, соответствующую формуле, чем больше значимость, тем больше разность и, соответственно, тем меньше процент соотношения числа особей к числу костей (Рис. 112, А, крайне левая позиция), а с другой стороны, чем меньше значимость, тем меньше разность, и соответственно - тем больше процент соотношения числа особей к числу костей (там же, крайне правая позиция). Но взаимное, пропорциональное перекрывание противоположно ориентированных конических конфигураций в корне меняет характеристику, обнажая полярную противоположность этих тенденций, идущую от периферии к центру (к - «О») и наоборот. И в таком случае, полная адекватная формула будет звучать так: чем больше значимость вида— тем больше разность и соответственно - меньше процент соотношения числа особей к числу костей и наоборот, чем меньше значимость вида - тем меньше разность и, соответственно, тем больше процент соотношения числа особей к числу костей. Разница графического отображения этой полной формулы в последнем случае, в сравнении с последней из двух предшествующих моделей, в том, что расходящиеся, от нуля конусы представлены однокачественным признаком (Рис. 111, В), а в последнем случае - те же конусы представлены разнокачественными признаками (Рис. 112, А - от центра влево на расширение - сплошная линия, от центра вправо на расширение - двойная линия). Туже интерпретацию предполагает и соотношение тех же признаков, графически отраженных в полной — линейной последовательности их процентных проявлений (Рис. 112, В-вертикальная шкала) 10. ’

Таковы основные закономерности и тенденции, напрашивающиеся из анализа сводных данных, представленных в Табл. 35. К главным из них я бы отнес следующие:

Строгая уравновешенность или взаимосба- лансированность археозоологического комплекса во всех его составляющих: и в соотношении категорий «домашние дикие», и в соотношении внутривидового состава домашних, и, остается полагать, - видового состава диких животных, закономерность, которая в интерпретационном отношении, вне сомнения, отражает реальную жизненную ситуацию, т.е. строгую взаимообусловленность видового состава домашнего стада и охотничьих промыслов.

Определенная, четко выраженная закономерность в соотношении процентных показателей по костям и особям в зависимости от значимости вида: чем больше значимость вида - тем больше разность показателей по костям и особям, и наоборот, или, иными словами-чем выше процент костей определенного вида - тем ниже относительное число особей данного же вида, и наоборот. В методическом отношении это означает, что чем больше число остатков данного вида, тем сложнее идентификация числа особей, и наоборот. В интерпретационном же отношении получается, что, чем больше число остатков определенного вида попадает на древние памятники, тем больше их утилизация, и наоборот.

Наличие одновременно действующих центростремительных и центробежных тенденций, обеспечивающих сбалансированность разностей и усреднение (и взаимную нейтрализацию) полярно противоположных показателей. В методическом отношении это обстоятельство указывает на то, что оценка — интерпретация видового состава любого древнего комплекса должна проводиться не по их крайним проявлениям -

процентным значениям костей или процентным значениям особей, а по их усредненным показателям (среднеарифметическая).

Между тем, напоминаю. Выявленные и охарактеризованные выше основные закономерности и тенденции проявления археозоологических материалов были определены на базе сводных данных, сосредоточенных в Таблице 35, организованные по отдельным культурным блокам, взятых за исходную единицу анализа, и эти блоки носят в себе много условностей. Ведь одни из них включают 1-2 коллекции, а другие-до деся

ти и более. При больших различиях в численности и объёме коллекций, крупные, что называется, «подминают» под-себя малые и средние, а последних, как мы знаем, большинство. Это различие неизбежно приводит к большему или меньшему усреднению - сглаживанию интересующих нас частностей, т.е. свойственных материалу внутренних особенностей. Поэтому для проверки и окончательной оценки намеченных выше закономерностей интенденции мы должны обратиться к самому исходному уровню, к анализу данных по конкретным коллекциям.

III.2.9. От модели к конкретным материалам

Задача настоящего раздела прежняя - раскрытие основных особенностей археозоологиза- ции комплекса домашних и диких животных как относительно самостоятельных категорий. Однако в этом случае базой анализа сослужат исходные конкретные коллекции, что позволит более детально рассмотреть основные, уже намеченные выше закономерности и тенденции. Речь идет о версии, при которой остатки лошади зачислены в категорию диких. В анализе задействованы все коллекции (254), включенные в Приложения 1 и 3, по которым имеются полные данные и по костям, и по особям, за исключением около 20 коллекциий, содержащих менее пятидесяти костей.

Для общей ориентации и самоконтроля полные сводные данные по всем привлеченным коллекциям (с соответствующими расчетами дополнительных, интересующих нас показателей) приведены в Таблице 38. Как видно, общий банк данных в этом случае более полный, чем представленный на Таблицах 35 и 36, так как он объединяет все коллекции, включаяя Трансильванию, Юго-Восточное Приуралье и майкопскую культуру (последняя условно отнесена к западной культурной зоне). Изменение банка данных, естественно, привело к изменению всех процентных значений, как основных категорий, так и процентных значений соотношения числа особей на число костей или процентных значений их разностей.

Итак, на основе полной выборки данных комплекс домашних животных составляет по костям 79,4%, а по особям 66,8%, дикие же соответственно - 20,6 или 33,2% (Табл. 38, строка - Итого, столб. 3, 13). Несмотря на значительные различия в процентной представленности этих категорий, разность процентных показателей по костям и особям и в первом, и во втором случаях равна 12,6%. Но в случае категории домашних это значение сопровождается отрицательным знаком, т.е. особи дают понижение процентных значений. А в случае же категории диких то же значение дает положительный знак, т.е. повышение числа

особей. Иными словами, при весьма существенных различиях в процентных проявлениях, обе категории по соотношению разностей процентных значений по костям и особям демострируют жесткую взаимозависимость или взаимную сбалансированность, выражающуюся в равновеликих, но полярно противоположных значениях (Табл. 38, строка - Итого, столб. 4, 14, знаменатель). Обратимся к конкретным материалам и постараемся разобраться детальнее в природе этих разностей и их полярных противоположностей.

На Рисунке 113, на векторном поле,, скоррелированы процентные показатели по костям (вертикаль) и особям (горизонталь) применительно и к категории домашних (исход, расчеты см. Приложение 1 и 3, столб. 4), и к категории диких видов по всем оговоренным выше коллекциям (254 колл.). Поскольку процентные значения категории домашних и диких видов взяты от общих, единых показателей (т.е. от 100%), то, естественно, на векторном поле представляющие их точки разложились как бы в зеркальном отражении, как по вертикали, так и относительно центральной оси векторного поля.

Первое, что бросается в глаза из сооотноше- ния скоррелированных показателей, - преобладающее расположение черных, документирующих категорию домашних, точек в верхней части векторного поля, в особенности на уровне 80-90-процентных значений, где они обнаруживают наибольшую плотность, и их постепенное убывание на уровне 60-50 и менее процентов (Рис. 113, 1). Соответственно, абсолютно противоположную ситуацию демонстрируют точки, представляющие категорию диких, которые количественно доминируют на уровне 10-20-процентных значений, а выше этих значений их численность постепенно идет на убыль (Рис. 113, 2).

Отмеченные обстоятельства особо наглядны из линейного графика их количественного распределения, представленного на Рисунке 114. График построен по вертикали. Его левая половина отражает количественное распределение показателей, следуя процентным значениям

костей, а правая половина - значениям особей. Как видно, и в первом (кости), и во втором (особи) случаях, категории «домашние- дикие» в своем количественном распределении, как и следовало ожидать, дают абсолютно сходные конфигурации, взаимно накладывающиеся друг на друга. Но их наибольшие количественные концентрации отчетливо занимают крайне противоположные положения. Для костей пик наибольших значений категории домашних приходится на уровень 80-90%, а для категории диких - соответственно, на уровень от 5 до 20%. Ту же ситуацию демонстрируют и показатели по особям, но их пики по отношению к показателям по костям несколько смещены к центру поля. Наибольшие значения домашних приходятся на уровень 70-80%, а диких-от 10 до 30% (Рис. 114).

С точки зрения интерпретации, отмеченное выше распределение количественных показателей (Рис. 113 и 114) однозначно отражает одну и ту же однолинейную, двусторонне ориентированную закономерность: чем больше домашних ви

дов - тем меньше диких и наоборот, чем больше диких видов - тем меньше домашних. Или, иными словами, уменьшение доли диких видов предполагает увеличение числа домашних и наоборот. А это, как уже отмечалось выше, и есть закон о взаимной сбалансированности археозоо- логического комплекса, который, напоминаю, надо понимать и как закон о хозяйственной уравновешенности соотношения доли домашних и диких видов в реальной жизни прошлого.

А сейчас вернемся снова к Рисунку 113. Второе примечательное обстоятельство, наблюдаемое на векторном поле (Рис. 113), состоит в том, что подавляющее большинство точек для категории домашних размещено слева от центральной оси векторного поля, а основная часть точек, документирующая категорию диких, - справа от этой оси. Из предшествующего раздела мы уже знаем, что отклонение точек от этой оси влево отражает их отрицательные значение (те. процентные показатели по числу особей будут ниже, нежели процентные показатели по числу костей).

А их отклонения вправо—указывают на их положительное значение (т.е. процентные показатели по числу особей будут выше, чем показатели по числу костей). Причем ясно, что чем больше отклонение точек от центральной оси, тем больше значимость соответствующих им положительных и/или отрицательных значений.

С учетом сказанного, совершенно очевидно, что чем больше доля той или иной категории - тем больше разность ее показателей. Но эти разности будут иметь полярно противоположные знаки. Так, в частности, количественно доминирующая категория домашних видов (выше 80%) дает разброс разностей от порядка 25 до 40 и более процентов, но речь идет о разбросе отрицательных значений (Рис. 113, верхняя часть полигона, предельный разброс черных точек влево от центральной оси координатного поля). Абсолютно тот же диапазон разброса демонстрирует и категория диких животных. Количественно они преобладают на уровне 10-20%, но в этом случае речь уже идет о диапазоне положительных значений (Рис. 113, нижняя часть полигона, предельный разброс белых точек от центральной оси координатного поля).

Совершенно иначе ведут себя те же категории, рассмотренные в их обратном количественном соотношении. Так, например, в категории домашних, при уменьшении процентных значений,

представляющие ее точки приближаются к центральной оси векторного поля, а на уровне максимально низких для нее (30 и менее процентов) значений большинство точек оказывается справа от той же оси, обретая тем самым положительные знаки. Ту же ситуацию демонстрируют и точки, представляющие категорию диких: чем выше их процентные значения - тем ближе они подступают к оси векторного поля, а на уровне максимально высоких для них (70-90%) значений большинство из них переходят влево от той же оси, приобретая соответственно отрицательные значения.

Таким образом, мы здесь впрямую сталкиваемся с одними и теми же закономерностями, но закономерностями, как бы взаимно накладывающимися друг на друга и одновременно вбирающими в себя разные противоположно действующие как центробежные, так и центростремительные тенденции. Причем и первые, и вторые в равной степени отражены в одних и тех же показателях, но совершено по-разному и/или с разными - полярно противоположными значениями.

Возьмем, к примеру, количественное распределение категории домашних и диких (Рис. 113). И по костям, и по особям, как уже отмечалось, они демонстрируют одну и ту же двусторонне ориентированную центробежную тенденцию. Она отчетливо отражена и в полярно противоположных

значениях, и в самих крайне противоположных позициях, занимаемых основными концентрациями (пиками) каждой из категории (что по костям, что по особям). Эти позиции демонстрируют их общую тенденцию на взаимное удаление. Но при этом как составные части одного и того же целого, обе категории одновременен- но обнаруживают и зону их наибольшего взаимного наложения. Ееэпицентр, как и естественно, приходится на уровне средних для обеих групп показателей, т.е. на уровне 50% значений. А этот эпицентр и есть не что иное, как зона, аккумулирующая в себя центростремительные тенденции, свойственные каждой из категорий по отдельности, но составляющие единое целое. А это означает, что каждая из категорий на своем внутреннем уровне, в свою очередь, включает в себя как центробежные, так и центростремительные тенденции, действующие, однако, уже на уровне их собственных составляющих.

Совершенно иначе проявляют себя те же центробежно-центростремительные тенденции на примере соотношения «кости - особи» (Рис. 114). При принятой однолинейной представленности количественных показателей, они лучше всего отразились в асимметрии, образовавшейся во взаимном расположен и и пиков, представляющих как кости-особи категории домашних, так и показателей по категории диких. Кости категорий и домашних, и диких в своих количественных проявлениях демонстрируют тенденцию к увеличению разностей, но в первом случае - разностей отрицательных, во втором - положительных, что выдает их центробежные устремления (на максимальное взаимное удаление). В то же время особи, в случае домашних, демонстрируют понижение отрицательных значений, а в случае диких, наоборот, понижение положительных значений, а это означет- центростремительные тенденции (устремления на сближение положительных показателей с отрицательными).

Если на известном нам полигоне (Рис. 113) провести две прямые линии-оси: одну, идущую вверх от нулевой точки координатного поля по цепочке периферийных, компактно расположенных точек, представляющих категорию домашних (Рис. 113, ось - 3 а), а другую, точно такую же линию, идущую, однако, вниз от пересечения стопроцентных значений по цепочке периферийных, компактно расположенных точек, соответствующих категории диких животных (Рис. 113, ось - 3 Ь), то острия каждой из этих стрел-осей будут отражать собой центробежные тенденции каждой из категорий, ориентированные на взаимное удаление. Если же острия этих же стрел-осей соединить прямой линией, проходящей через эпицентр векторного поля (на пересечение 50-ти процентных показателей), то при соприкосновении с-этим эпицентром каждая из половинок этой линии (Рис. 113, оси-стрелы - 2 а Ь) будет отражать

собой центростремительные тенденции обеих категории на их воссоединение, поскольку обе половинки этой линии вместе, по сути своей, не что иное как нулевая ось археозоологического комплекса как единого целого. Она аккумулирует в себе равновеликие, но полярно противоположные значения, свойственные каждой из категорий. А их величина, как уже нам известно из Таблицы 38 (строка - Итого, столб. 4, 14, в знаменателе), в случае категории домашних составляет -12,6%, а в случае категории диких +12,6%.

И все же, оппозиция - домашние - дикие и их взаимная уравновешенность, обеспеченная одновременно действующими центробежно-центростремительными тенденциями, лучше всего аргументируется и визуально иллюстрируется через их количественное распределение на шкале свойственных для них положительных и отрицательных разностей. Это своего рода синтез соотношения процентных значений костей и особей по каждой из рассматриваемых категорий. Это как бы взгляд на разброс точек, представляющих процентные соотношения по костям и особям применительно к обеим нашим категориям, взгляд на распределение точек, обращенный с верхней оконечности их общей нулевой оси (Рис. 113, ось 2).

Это соотношение графически представлено на Рисунке 115. Поскольку процентные значения каждой из категорий рассчитаны от единого целого (100%), их количественные распределения соответственно образуют сходные конфигурации, но конфигурации, зеркально развернутые в противоположных направлениях, что и отражает характерные для них центробежные тенденции на взаимное удаление. Каждая из категорий обнаруживает свой собственный отличительный диапазон разброса процентного соотношения числа костей и числа особей. В случае категории домашних этот диапазон распространяется приблизительно от +20 до минус 40 процентных значений, с наибольшей концентрацией на уровне от +9-8 до минус 22-23%. В случае же категории диких, диапазон — тот же, но с обратными значениями, т.е. — наибольшие концентрации их разностей приходятся на интервал от +23-22 до -8-9%. Аккумулируя в себя свои собственные особенности и закономерности, основной пик количественного проявления домашних приходится на уровень около минус 11-12%, а поточным усредненным расчетным данным, вбирающим в себя и крайне противоположные исключения, эта величина составляет-12,6%. Аккумулируя в себя те же, но свои собственные закономерности, основной пик количественного проявления категории диких приходится на уровень около+11-12%, а по точным расчетам их среднестатистическое значение составляет +12,6%.

В качестве относительно самостоятельных категорий,.каждая из этих категорий по количественному проявлению образует свою собствен-

ную конфигурацию, но с полярно противоположными значениями. В качестве же составляющих частей одного и того же целого обе эти категории проявляют себя как равнозначные, симметрично развернутые конфигурации (подобно бабочке), а на уровне суммарных показателей - как равнозначные половинки одного и того же усеченного конуса. Так вот, центральная - вертикальная линия, или линия взаимного соприкосновения разнополярных значений или конфигураций, образованных категорией домашних, с одной стороны, и диких, с другой стороны, это и есть их общая - нулевая ось (на Рис. 113 - ось 2), одновременно объединяющая и в то же время - разъединяющая эти две категории.

Действие центробежных тенденций по горизонтали проявляется в устремлении к расширению диапазона разностей: и отрицательных, и положительных (Рис. 115, горизонтальные стрелки, обращенные от нулевой точки к противоположным перифериям). Действие центростремительных тенденций, на уровне каждой из категорий, проявляется в равновеликих, усредненных полярно противоположных значениях каждой из категорий. А на уровне единого целого (объединяющего обе категории) - во взаимной нейтрализации разнополярных значений,т.е. в приведении их к единому нулю (Рис. 115, горизонтальные стрелки, обращенные к нулевой точке).

В вертикальной же проекции (т.е. в самой нулевой оси) центробежные тенденции проявляются, с одной стороны, в тенденции к расширению основания конуса (стрелка на нижней оконечности вертикальной оси), а с другой, в тенденции каждой из категорий к конфигурации

347

островершинного конуса. Центростремительные же тенденции в этом случае проявляются в устремлении обеих половинок, представляющих разные категории, к их взаимному слиянию - в единный осгороконечный конус. Аих максимальная реализация приходится на линию и точку пересечения разнополярных конфигураций (Рис. 115, острия вертикальных стрел на пересечении конфигураций).

Вот, Сг-^-----”^ - -— -« """озиции домашние- дикие: их равных значениях, полярно противоположных знаках и взаимной нейтрализации. А кто-то утверждает, что показатели по особям необъективны. Что бы мы без них - без этих особей - делали бы?

Сейчас, мне представляется, самая пора заняться перепроверкой двух ранее сформулированных положений: относительно критериев достоверности или недостоверности (деформированно- сти) коллекций и относительно’ степени пригодности и надежности малых коллекций, содержащих до нескольких сот или менее тысячи костей. Это как бы собственная самопроверка наших же выводов.

В одном из начальных параграфов этой главы мы пришли к заключению, что одним из основных и исходных критериев достоверности коллекции является процентное соотношение числа особей к числу костей, которое, при определенной зависимости от размеров коллекций, в целом не должно превышать восьми и™, по крайней мере. - не более девяти процентов (Рис. 103). Более же высокий процент этого показателя, по нашим раскладкам, определенно указывает на то, что коллекция была произвольно деформирована

в результате ее предварительного отбора до передачи на определение специалистам - археозо- ологам. Было также установлено, что одним из главных проявлений отбора коллекций является искусственное завышение процентных значений по особям относительно тех же показателей по числу костей.

Проверим эти утверждения путем соотношения количественного распределения достоверных и деформированных коллекций относительно процентных проявлений числа костей и числа особей комплекса домашних животных. Если наши утверждения относительно уровня критерия достоверности коллекций верны, то на фоне общих суммарных показателей количественные показатели по достоверным коллекциям в сравнении с деформированными коллекциями должны обнаружить заметные различия, в особенности в соотношении «кости — особи».

На Рисунке 116 представлен уже известный нам график количественного распределения процентных значений по костям и особям комплекса домашних видов (ранее —Рис. И 4), на который наложены, с одной стороны, количественное проявление относительно достоверных коллекций с соотношением числа особей к числу костей до 9 процентов (Рис. 116,1), а с другой - коллекции, соотношение числа особей к числу костей которых составляет более 9% (Рис. 116, II; расчет, данные - см. Приложение 1 -и 3, столб. 3, в знаменателе- процент после числа особей). Можно заметить, что кривые, образованные достоверными коллекциями и по костям, и по особям (и в их взаимном соотношении) демонстрируют более упорядоченную компактную конфигурацию. Их основные пики по костям приходятся, преимущественно, на уровень 90-80%, а по особям - на уровень от 90 до 70%. По остальным же процентным зонам, за одним незначительным исключением (особи на уровне 50-60-процентных значений), и кости, и особи показывают хоть и редкое, но главное, относительно равномерное распределение (Рис. 116, 1).

Иное дело деформированные коллекции. Подобно первым, их максимальное проявление по костям приходится на уровень 90-80-процентных значений, но в случае особей образованный ими пик раздвоен на две части. В остальном же, подавляющее большинство этих коллекций приходится на средние показатели (от 70 до 30%). Причем, с одной стороны, они дают неравномерное распределение (множество дробных мелких пиков), а с другой стороны, что хорошо видно из рисунка (Рис. 116,11), во всех этих случаях процентные значения по костям заметно ниже, чем процентные значения по особям. А все Это вместе взятое полностью подтверждает, что коллекции эти деформированы, ибо отбор коллекции ведет к искусственному изменению соотношения процентных зна

чений числа костей и числа особей, в сторону увеличения последних.

Это же обстоятельство легко вычленяется и из количественного соотношения тех же показателей по достоверным и деформированным коллекциям, взятых в соотношении с характерными для них отрицательными и положительными разностями процентных значений по костям и особям. Графическое соотношение этих показателей отражено на Рисунке 117. Как видно, максимальное, компактное распределение достоверных коллекций (с процентным соотношением числа особей к числу костей до 9%) приходится главным образом на диапазон от нуля до минус 18-20% (Рис. 117,1). А максимальное, компактное распределение деформированных коллекций (с процентным соотношением числа особей к числу костей выше 9%) падает на диапазон от+10-8 до минус 14-16% (Рис. 117, II). В особенности обращает на себя внимание соотношение этих коллекций в диапазоне, приближенном к нулевой точке. Так, в частности, на интервал от +9-8 до —2% приходится 61 коллекция, но из них приблизительно одна треть (22) - это достоверные, а две трети (39) - деформированные коллекции. А это означает лишь то, что селектирование коллекции до их определения ведет к искусственному выравниванию процентных значений по особям и костям или, и того хуже, к искусственному увеличению процентных значений первых по сравнению со вторыми.

Следующее из подлежащих проверке обстоятельств касается правомерности или возможностей использования малых коллекций, представленных менее 400-500 определенными до вида костями. Напомню, что, вопреки утверждениям Е.Е. Антипиной, считающей необходимым вообще отказаться от учета подобных коллекций (1997; 2003), наш собственный анализ показал, что многие из малых коллекций зачастую дают те же «высокие» процентные значения в соотношении числа особей к числу костей, что и крупные или очень крупные коллекции; обстоятельство, определенно указывающее, что в случае, если малые коллекции не подвергались сколько-нибудь интенсивному отбору, они, подобно крупным, способны вполне адекватно отражать одни и те же общие объективные закономерности.

Проверим это положение на количественном распределении этих коллекций в -сравнении с количественным распределением процентных значений по костям и особям комплекса домашних видов, а также, с другой стороны, в соотношении с положительными и отрицательными значениями разностей процентных значений числа костей и числа особей. Логика здесь проста. Если малым коллекциям присущи те же закономерности, что и большим и/или очень большим коллекциям, то, взятые в количественном соотношении по оговоренным выше качествам, они должны

Рис. 116. Количественное распределение достоверных (I- процент соотношения числа особей к числу костей менее 9%) и деформированных (□ - процент соотношения числа особей к числу костей более 9%; см. Рис. 100) коллекций в соотношении с количественным распределением процентных значений комплекса домашних видов (см. Рис. 114).

Рис. 117. Количественное распределение достоверных (1-процент соотношения числа особей к числу костей менее 9%) и деформированных (П- процент соотношения числа особей к числу костей - более 9%; см. Рис. 100) коллекций в соотношении с разностями процентных значений числа костей и числа особей комплекса домашних видов (см. Рис. 115).

Рис. 118. Количественное распределение малых(Ш-от 50 до 500 костей), средних (II-от 500 до 1000 костей) и крупных (I- более 1000 костей; см. Рис. 102) коллекций в соотношении с количественным распределением процентных значений комплекса домашних видов (см. Рис. 114). .

Рис. 119. Количественное распределение малых (1П-от 50 до 500 костей), средних (П-от 500 до 1000 костей) и крупных (I-более 1000 костей; см. Рис. 102) коллекций в соотношении с разностями процентных значений числа костей и числа особей комплекса домашних видов (см. Рис. 115).

обнаружить то же или близко подобное количественное распределение. В случае же обратного, т.е., если малые коллекции будут демонстрировать количественно иное, пропорционально разное или противоположное распределение, то мы должны будем признать, что их показатели недостаточны или вовсе необъективны.

На общий фон уже известных нам количественных показателей по костям и особям комплекса домашних видов (Рис. 118) наложены (графическая корреляция) количественные показатели по малым (от 50 до 500 костей), средним (от 500 до 1000 костей) и крупным (выше 1000 костей) коллекциям. Обращаю внимание, что доля малых коллекций (не считая тех, что содержат менее 50 костей), задействованных в этом графике, составляет почти ровно половину от всего банка привлеченных коллекций (125 из 254). Что мы видим из графика? Малые коллекции по количественным показателям полностью повторяют конфигурацию количественного распределения процентных значений и по костям, и по особям, и в их взаимном соотношении (смещение показателей по костям и особям), и на уровне их максимальных, и на уровне их минимальных проявлений. А это означает, что, вбирая в себя одни и те же погрешности, вызванные большей или меньшей селекцией, малые коллекции (Рис. 118, Ш), подобно средним (Рис. 118, II) или крупным (Рис. 118,1), в целом сполна от-

351

ражают одни и те же основные общие закономерности.

Абсолютно те же результаты и тот же вывод напрашивается и из количественного распределения малых коллекций в сопоставлении сразно- стями процентных значений числа костей и числа особей (Рис. 119). Малые коллекции (Рис. 119, III), как и средние (Рис. 119, II) или крупные (Рис. 119,1) в своих основных разделах компактного распределения, обнаруживают идентичные или близко сходные конфигурации. А если кривую, образованную малыми коллекциями, с Рисунка 119, наложить на кривые распределения достоверных и деформированных коллекций с Рисунка 117, то на уровне оговоренного выше диапазона - от +9-8 до -2% - граница первых пройдет приблизительно посередине между двумя последними. Это самостоятельный указатель на то, что малые, как и остальные коллекции, вбирают в себя одни и те же погрешности, вызванные их предварительным отбором.

Таким образом, независимо от метода анализа, мы приходим к одному и тому же выводу: малые коллекции, начиная, по крайней мере, с уровня 50-100 определенных до вида костей, вполне адекватно вбирают в себя основные, свойственные археозоологическому материалу закономерности. Степень же адекватности этих закономерностей целиком и полностью будет зависеть, в первую очередь, от качества их сбора.

Ш.2.10. Особенности археозоологизации домашних видов

В двух предшествующих разделах мы рассмотрели основные особенности проявления и соотношения категорий домашних и диких животных. Задачей настоящего раздела является определение особенностей проявления каждого из видов категории домашних по отдельности.

Особенностями археозоологизации разных животных, влиянием биологических и природных факторов на сохранность их остатков, соотношениями их показателей по костям и особям специально занимался В.И. Цалкин (1956, 123). Но, помимо биологического и природного, существуют еще социальные аспекты этой проблемы. Они заключаются в разной степени утилизации костного материала как по видам животных, так и для различного рода хозяйственных нужд, которые менялись от эпохи к эпохе, от одной культуры - к другой. К тому же, одно дело свинья - сугубо придомное животное. Другое - крупный и/или мелкий рогатый скот, собака или лошадь, которые, в одних случаях, могут быть исключительно при доме - при поселении, в других - на отгонных, сезонных пастбищах или в кочевье, что, естественно, не могло не влиять на большую или меньшую вероятность оседания их остатков на основном — базовом или сезонном поселении-

Для решения поставленных задач можно опираться на сводные расчетные данные из Таблицы 35. Но для краткости и полноты картины мы воспользуемся полным банком данных по всем конкретным коллекциям, приведенным в Приложениях 1 и 3. Напоминаю, речь по-прежнему идет о версии, при которой лошадь не включена в комплекс домашних видов. В анализе,каки в случае с категорией домашних, использованы все 254 коллекции (без учета коллекций, содержащих менее 50 костей). Обобщенные сводные данные по ним отражены в Таблице 38.

В процедурном отношении, для большей наглядности и удобства сравнения результатов, анализ выполнен по ранее уже отработанной схеме и в основном в сходном графическом отображении. Итак - анализ.

Крупный рогатый скот. Самый значимый вид домашнего стада, что в западной, что в восточной культурных зонах. Следуя.используемой в этом случае выборке, его остатки в целом, по обеим зонам (Табл. 38, столб.5-6), составляют по костям 68,4%, по особям -48,4% (среднеарифм. - 58,4%). Соответственно, разница процентных значений показателей по особям относительно показателей по костям рав-

Рис. 120. Процентное соотношение значений числа костей (вертикаль) и числа особей (горизонталь) остатков КРС (расчеты см. Прилож. I и 3, столб. 5).

Процентные значения КРС по костям и особям для 246 конкретных коллекций скоррелированы на Рисунке 120 (расчеты: Приложение 1 и 3, столб. 5). Как видно, все коллекции выстроились в эллипсовидную конфигурацию, вытянутую несколько наискосок относительно центральной оси координатного поля. Группировка и распределение точек относительно центральной оси координатного поля полностью подтверждают уже известную нам закономерность: чем значительнее число костей, тем больше разброс их показателей по сравнению с показателями по числу осо- (удаленность течек от централы::“ .

и наоборот, чем меньше численность костей, тем ближе их показатели к показателям числа особей (близость точек к центральной оси). Но что для нас в данном случае важно, так это то, что, за исключением 13-15 коллекций, содержащих менее 30% костей, все остальные коллекции приходятся на левое поле координатного полигона. Это означает, что остатки КРС, как правило, от- .ы п пени i ^л ихупцалиЛЬНЫми раэпиеллмм, a.v. Upv- центные показатели по костям всегда будут выше, нежели процентные показатели по особям.

А теперь оценим эти же показатели, но сточки зрения их количественного распределения и в соотношении друг с другом. Построенный на тех же данных (Рис. 120), график (Рис. 121) получился весьма информативным во всех отношениях.

Во-первых, отчетливо просматривается прямая взаимозависимость между количественным соотношением числа костей и числа особей, а также общий диапазон смещения последних по сравнению с первыми. Так, в частности, если по костям основные пики количественного распределения приходятся на уровень 90-60% (Рис. 121,

левая половина), то по особям эти же показатели смещаются на 20-30 процентов ниже и составляют порядка от 70 до 50-40% (Рис. 121, правая половина). Следуя проявлению наиболее достоверных коллекций (Рис. 121, заштрихованная зона), определенно можно утверждать, что эта асимметрия в количественном соотношении числа костей и числа особей носит закономерный характер, отражая внутренние объективные связи этих показателей и ориентировочный диапазон их смещения (Рис. 121, стрелка, обращенная вниз и вправо).

Второе обстоятельство (тот же график). Отчетливо проступает другой аспект той же, упомянутой выше закономерности, который, однако, будет звучать несколько иначе: чем больше процент костей, тем меньше относительный процент числа особей. И наоборот: чем меньше процент костей, тем больше процент особей. Эта закономерность обусловлена предшествующей и графически просматривается из той же асимметрии, тех же показателей, взятых в горизонтально-вертикальном их противопоставлении. Так, если количественное преобладание костей приходится на 90-80-процентный диапазон,то в разделе особей - это наименее представленный диапазон. Далее, с постепенным уменьшением процентных значений костей (60-40-процентный диапазон), особи демонстрируют прямо противоположное: число особей - увеличивается. Последнее особенно заметно для наименее репрезентативной в количественном отношении группы коллекций, с менее 30% костей, которые дают или близко рав-

Рис. 121. Количественное распределение коллекций по процентным значениям числа костей (левое поле) и числа особей (правое поле) КРС и их соотношение.

Заштрихована доля достоверных коллекций (процент соотношения числаособей кчислу костей-менее9%).Стрелки -смещение процентных показателей: вверху-наумень- щение, внизу - на увеличение числа особей.

ное, или завы шенйе числа особей (Рис. 121, стрелка, обращенная вверх и вправо).

Третье обстоятельство. Как и предшествующая иллюстрация (Рис. 120), составленный график (Рис. 121) выдает наличие в общей массе анализируемых остатков КРС двух основных, неравноценных в количественном отношении группировок. Одна из них объединяет комплексы, характеризующиеся более 45-50% содержанием костей. Вторая, несравнимо меньшая по численности, отличается малым содержанием числа костей - менее 40%. Так вот, взятые по отдельности, каждая из этих групп (как следует и из двух предшествующих абзацев), демонстрирует противоположные центробежные тенденции: первая (с многочисленными остатками) - уменьшение числа особей; вторая (с малочисленными костями) - увеличение числа особей. И в этом отношении они как бы выступают в качестве двух оппозиционных групп. Но поскольку обе эти группы суть составляющие свойства одного и того же качества, отражающего специфику археозоо- логизации остатков КРС, их оппозиционность снимается за счет взаимного усреднения их разностей, в чем, собственно, и выражается действие свойственных для них центростремительных тенденций.

Между тем, из-за взаимоналожения показателей в зоне перехода от больших (многочисленных) по костям коллекций к малочисленным, на представленном графике не совсем отчетливо проступает момент, когда эти коллекции меняют свою тенденцию от уменьшения к увеличению числа особей.

Поэтому для прояснения ситуации мы подвергли самостоятельному анализу каждую из групп по отдельности. Следуя визуально наблюдаемым на Рисунке 120 соотношениям, в одну группу были включены все коллекции, дающие более 50% костей, а во вторую - коллекции с менее 50% костей. Данные графически представлены на Рис. 122, А, В.

Как видно, и по костям, и по особям, все коллекции, содержащие более 50% костей, образовали достаточно монолитные и, что принципиально, близко сходные конфигурации (Рис. 122, А). Обстоятельство самостоятельно и отчетливо указывает на жесткую взаимосвязь этих показателей. Общий диапазон монолитного разброса коллекции и в первом, и во втором случае составляет порядка 50%. Но если в случае костей этот диапазон приходится на уровень от 50 до приблизительно 95%, то в случае особей этот диапазон падает приблизительно на уровень от 75-70 до 35-30%. Иными словами, общий диапазон смещения процентных значений числа костей по отношению к процентным значениям числа особей во всех этих коллекциях носит отрицательный характер и составляет приблизительно до минус 20-25 %. Обращает на себя внимание, что из 198 коллекций,

задействованных в графике, лишь одна дала обратное соотношение - т.е. увеличение числа особей (Лиман Озеро, Приложение 3, культ, блок 12, А, № 1). И больше - ни одного исключения.

Иное дело коллекции, в которых кости КРС представлены менее чем 50 процентами (Рис. 122, В). Во-первых, их крайне мало - всего 52 коллекции. Не считая единичных случаев, большая их часть по костям приходится на два небольших пика, соответствующих 50-35 и 35-15 процентам. Но первые из них дают уменьшение числа особей до 10-20%, а вторые, наоборот, уве- личениечисла особей до тех же 10-20% (Рис. 122, стрелки и заштрихованный диапазон).

Надо признаться, что приведенный выше график получился слишком обобщенным для восприятия интересующей нас здесь ситуации. Поэтому предлагаю другое графическое решение, при котором воочию, самостоятельно, можно проследить соотношения процентных значений костей и особей по многочисленным и малочисленным коллекциям и демонстрируемых ими тенденций.

На Рисунке 123 нами скоррелированы одновременно процентные значения по костям и по особям (исходные данные - Приложение 1 и 3,

Рис. 122. Количественное распределение процентных значений числа костей (левое поле) и числаособей (правое поле) КРС и их соотношение применительно к коллекциям с более 50% (А) и менее 49% значениями костей (В).

Заштрихована доля коллекций с плюсовыми знаками. Стрелки - направленность смещения показателей на уменьшение (верхние) или на увеличение (нижняя) числа особей.

столб. 5), взятые в соотношении с их отрицательными и положительными разностями (вычислены самостоятельно из тех же данных). Эта процедура выполнена самостоятельно, с одной стороны, для коллекций, содержащих более 46% костей КРС (Р::с. 123 А), ?. с до^том — ^^я коллекций, включающих от 45 и менее процентов костей того же вида (Рис. 123 В.).

Как и следовало ждать, все коллекции с высокими процентными значениями по костям (за одним, оговоренным ранее исключением), разместились в поле диапазона минусовых значений, а коллекции, содержащие менее 45%, — в поле диапазона отчасти отрицательных, а отчасти - по. ложительных значений. И это нормально, естественно, поскольку в составленной иллюстрации вертикальная линия, проходящая на уровне нулевого значения (Рис. 123, горизонтальная шкала), представляет собой не что иное, как нулевою ось координатного поля, отображенную на Рисунке 120.

Главное, однако, другое. При соотнесении этих показателещ В-случае многочисленных коллек

ций, и кости, и особи сгруппировались, образовав две самостоятельные подовальные конфигурации. Но что показательно и принципиально. При частичном взаимном наложении друг на друга, обе эти конфигурации имеют совершено различную ориентацию, условные, центральные оси которых, собственно, и отражают существующие между ними соотношения, соответствующие формуле: чем больше процент костей, тем меньше показатели по особям (Рис. 123 А, расхождение стрелок на взаимное удаление). Между тем, примечательно то, что пересечение обеих этих осей приходится на самый Центр совмещения групп, соответствующий приблизительно уровню пересечения 60-65% показателей (вертикальная шкала) с 15-20% отрицательными разностями (горизонтальная шкала). А это означает, что где-то на этом уровне проходит «нулевая» линия или точка, разъединяющая свойственную для КРС тенденцию на две составляющие: одну, характерную для коллекций с более 60% костей, отличающихся максимальными отрицательными значенями,

т.е. уменьшением процентных значений по особям от 15-20 до 40% и более. И другую - свойственную для коллекций с меньшим процентом костей, отличающихся, как правило, низкими отрицательными разностями — от минус 20-15% до нуля, а при’крайне низких значениях - даже обратными, положительными разностями.

Последнее из обстоятельств особено наглядно на примере коллекций, содержащих менее 45% костей (Рис. 123 В), группировка которых, по сравнению с предществующими, обнаруживает противоположную ориентацию - на взаимное сближение и, в то же время, на сближение с нулевой линией-точкой координатного поля. Более того, именно на эту- малопроцентную по костям группу приходятся все коллекции, харщдсрцзущщ:;::.’: уже положительными разностями, ориентация которых, состветствено правилам векторого поля, будет совершено иной.

Самостоятельное представление о соотношении костей и особей и направленности смещения их показателей можно получить и из графика их количественного распределения на шкале процентных значений, составленного как для многочисленных, так и для малочисленных по костям коллекций (Рис.124 А, В), комментарии к которым я пропускаю.

И все же наиболее полное представление об особенностях археологизации остатков КРС дает график количественного распределения коллекций по положительным и отрицательным значениям, органически вбирающих в себя соотношение числа костей к числу особей. Этот синтез графически представлен на Рисунке 125. Как

видно, остатки КРС обнаруживают чрезвычайно большой разброс показателей в соотношении числа костей к числу особей. Этот диапазон, не считая единичных коллекций, составляет от +10 до -48%, но в компактном количественном распределении коллекций он приходится, главным образом, на отрицательные значения: от 0 - минус 2-х до -35-40%.

Показательно то, что в своем компактном количественном распределении показатели образуют конфигурацию, близкую к усеченному конусу, центральная ось которого выпадает на уровень двадцатипроцентных отрицательных значений. Между тем, как мы уже знаем из предшествующего анализа и комментариев к Ри- т

-,----, ’ , - - - • - - > - 1 у ’ -’ - ^ -’ 1 -----

щий, с одной стороны, между коллекциями, содержащими приблизительно более 60% костей и характеризующимися высокими отрицательными разностями, а с другой - коллекциями, отличающимися меньшим процентом костей и характеризующимися малыми отрицательными, а отчасти и положительными разностями.

А из этого следует, что этот рубеж, выпадающий науровень 20% отрицательных разностей, по сути своей есть условная, «нулевая», или другими словами - усредненная среднеарифметическая, характеризующая особенности археозоо- логизации остатков КРС и аккумулирующая в себе периферийные как максимальные, так и минимальные отрицательные (включительно редкие положительные) разности между процентными показателями по костям и процентными значениями особей. Подтверждением тому

Рис. 124. Количественное распределение костей и особей КРС в зависимости от их процентных значений по коллекциям с более 46% костей (А) и коллекциям с менее 45% костей (В). Стрелки - направленность тенденций на смешение показателей.

1-доля костей и 11 - особей с положительными разностями.

Рис. 125. Группировка коллекций по разностям соотношения числа костей и числа особей КРС и их усредненный показатель (-20%).

Критерии достоверности коллекций: I - диапазон разброса числа особей от числа костей - до 8,0%; П - диапазон разброса числа особей от числа костей - более 12% (диапазон от 8,1 до 11,9% графически не выделен).

Горизонтальные стрелки - стремление разностей к усреднению.

служат автономные расчеты, приведенные в Таблице 38 (строка Итого, столб. 6, в знаменателе), согласно которым среднестатистическая разность по этим показателям равна -20%.

Как и прежде, при составлении последнего графика, нами была учтена степень достоверности коллекций. Однако для усиления контрастности в этом конкретном случае мы вычленили два крайне противоположных уровня достоверности коллекций: один - до 8%, т.е. соответствующий предельно достоверным коллекциям (см. Рис. 103, группа 1 А, В), и второй - выше 12%, соответствующий сильно деформированным коллекциям (там же - Рис.103, Ш-ГУ). При наложении на диапазон разброса положительных и отрицательных разностей, как и полагается, подавляющее большинстводостоверных коллекций распределилось преимущественно в диапазоне средних, высоких и очень высоких (от минус 10 до -48%) отрицательных значений (Рис. 125,1). В отличие от них, сильно деформированные коллекции распределились отчасти на уровне средних отрицательных (от минус 30 до -20%) и, главным образом, на уровне малых отрицательных (от -20 до -5%), а отчасти и малых положительных (до +10%) значений. Первое из обстоятельств подтверждает известную уже закономерность, что чем достовернее коллекция - тем больше отрицательные значения разностей. Второе же обстоятельство указывает на обратное: чем больше перебраны коллекции - тем меньше их отрицательные значения. Поскольку, напоминаю, отбор коллекций ведет к искусственному увеличению числа особей относительно числа костей. Вот, собственно, и все.

Итак, главной отличительной особенностью археозоологизации остатков КРС, как одного из ведущих видов домашнего стада, является чрезвычайно высокий разброс показателей по костям и особям, но разброс, приходящийся, как правило, на диапазон отрицательных значений (умень- шениечисла особей). Диапазон разброса процентных значений числа костей к числу особей со-

ставляет приблизительно от 0 - минус 5 до порядка минус 40%, а для крупных колекций с очень высоким процентом костей КРС - и того больше. Возможны и положительные значения (т.е. относительное увеличение числа особей). Но, за редкими исключениями (предполагающие особое осмысление-Лиман озеро), они возможны лишь в случаях, когда кости КРС составляют мецее 40-30% от остальных домашних (не забывать об относительности вьщеленого нами комплекса категории - домашних).

Условная, среднеарифметическая величина разностей в процентных показателях по костям и особям КРС равна приблизительно около минус 20%, но в коллекциях, содержащих более 60% костей, отрицательная разность будет возрастать, а в коллекциях с меньшими процентными значениями костей - отрицательная разность показателей будет ниже 20%.

Мелкий рогатый скот. Существенно уступает по численности ранее рассмотренному виду. Следуя Сводным данным по использованной выборке (Табл. 38, строка - Итого, столб. 7-8), его остатки составляют по костям 22.3% или по особям 32,5% (среднеарифм. —27,4%). Разность этих показателей соответственно равна +10,2% в пользу особей

На базе того же банка данных на Рисунке 126 скоррелированы процентные значения костей (вертикаль) и особей (горизонталь) по всем коллекциям (236 из 254), содержащим остатки этого животного (расчет, данные - Приложение 1; 3, столб. 6). _

Как видно, все наши коллекции сгруппировались в элипсовидную конфигурацию, вытянутую вдоль центральной оси координатного поля. Но что показательно, в отличие от КРС, показатели по MPC (за относительно редкими исключениями), во-первых, как правило, приходятсяша нижнюю часть поля (ниже 50% линии), а во-вторых, представляющие их точки, в подавляющем их большинстве, разместились справа от цент-

ральной оси координатного поля. Следовательно, в отличие от КРС, остатки MPC в подавляющем большинстве своем дают по- особям более высокие процентные значения, нежели по костям.

А сейчас обратимся к количественному распределению процентных значений числа костей и числа особей в их сравнении. Эти данные, как и прежде - в зеркальном противопоставлении, графически представлены на Рисунке 127. Сравним с данными по КРС (Рис. 121) и легко увидим сходства и различия. Общая закономерность одна и та же и в том, и в этом случае: больше костей - меньше особей, и наоборот: меньше костей - больше особей. Но в случае КРС, из-за преобладания коллекций с многочисленными костями (более 50%), на графике отчетливее проступает первая часть оговоренной закономерности: по костям - 90-60%, по особям - 70-35%. В случае же MPC, из-за преобладания коллекций с малочисленными костями (менее 45-40%), на графике отчетливее проступает вторая часть той же формулы: меньше костей - больше особей. И эта тенде- ниция имеет вполне конкретные реальные значения. Так, в частности, если по костям большинство коллекций MPC показывает от 7-10 до 20-25%, то по особям те же коллекции дают порядка 15-20 до 35-37%. Иными словами, если остатки КРС, как правило, демонстрируют уменьшение процентных значений числа особей относительно числа костей, то в случае MPC их остатки дают прямо противоположную ситуацию - относительное увеличение процентных значений числа особей. И смещение этих показателей составляет порядка 10-15 до 20% (Рис. 127, стрелки).

Отмеченные отношения гораздо нагляднее проступают из корреляции процентных значений числа костей и особей по всем коллекциям (234) относительно разностей их показателей. Они представленны на Рисунке 128. На первый

Рис. 126. Процентное соотношение значений числа костей (вертикаль) и числа особей (горизонталь) остатков MPC (расчеты см. Прилож. 1 и 3, столб. 6).

взгляд, полученная на векторном поле картина кажется несколько запутанной. Но ситуация легко проясняется, если задействованные в этом полигоне коллекции разделить на две разные группы, условно - малочисленные, содержащие до 20-22% костей, и многочисленные, содержащие от 20-22% костей и более (Рис. 129 А, В). Следуя последнему, совершено очевидно, что коллекции с разными процентными значениям по костям, относительно показателей по особям, ведут себя по-разному. И малочисленные, и многочисленные по костям коллекции демонстрируют, преимущественно, одну и ту же тенденцию — увеличение процентных значений по особям. Но при этом малочисленные, как правило, дают максимальные положительные разности - выше +10% (Рис. 129, В), а многочисленные, главным образом, минимальные положительные разности -

Рис. 127. Количественное распределение коллекций по процентным значениям числа костей (левое поле) и числа особей (правое поле) MPC и их соотношение.

Заштрихована доля достоверных коллекций (процент соотношения числа особей к числу костей - менее 9%). Стрелки - направленность смешения процентных показателей: вверху - на уменьшение, внизу - на увеличение числа особей.

Рис. 128. Соотношение процентных значений костей (I) и особей (II) MPC относительно их положительных и отрицательных разностей.

Стрел ки - направленность тенденций на расхождение показателей.

Рис. 129. Соотношение процентных значений костей (I) и особей (П) MPC относительно их положительных и отрицательных разностей применительно к коллекциям с более 20-22% костей (А) и с менее 20-22% костей (В).

Стрелки - направленность тенденций на расхождение показателей.

Рис. 130. Количественное распределение костей и особей MPC в зависимости от их процентных значений. Стрелки - направленность тенденций на смещение показателей.

менее +10%, а зачастую и отрицательные значения (Рис. 129 А). При сопоставлении данных по КРС и MPC получается весьма неожиданная ситуация. С одной стороны, как будто бы остатки обоих этих видов подчиняются одному и тому же правилу: больше костей - больше разность (т.е. тем больше различия в показателях по костям и особям) и наоборот, меньше костей - меньше разность, т.е. тем ближе показатели по костям и особям. А на деле получается Совершенно иное. В случае КРС, увеличение численности костей действительно сопровождается увеличением разностей по особям, но разностей - отрицательных, т.е. чем больше костей - тем больше они будут давать уменьшение показателей по особям. А вот в случае MPC, многие коллекции с многочисленными костями MPC также демонстрируют уменьшение числа особей (Рис. 129, А, точки правее нулевой линии). Но в подавляющем сво

ем большинстве последние показавают обратное- увеличение числа особей, причем с достаточно четко выраженной тенденцией - чем меньше костей, тем больше вострастают значения по особям (Рис. 129, В). А из всего этого следует, что остатки каждого из этих видов имеют свои собственные особенности археологизации. Оста- ки КРС, за редкими исключениями, как правило, показывают уменьшение процентных значений числа особей по сравнению с числом костей. А вот остатки MPC, в случаях многочисленных по костям коллекций, могут давать понижение числа особей, но в большинстве случаев они все же показывают повышение процентных значений по особям.

Направленность смещения показателей по костям и особям самостоятельно иллюстрируется и из их количественного соотношения на шкале их процентных значений. Как видно из Рисунка 130,

Рис. 131. Группировка коллекций по разностям соотношения числа костей и числа особей М РС и их усредненный показатель (+10,2%).

Критерии достоверности коллекций: 1-диапазон разброса числа особей от числа костей - до 8,0%; II-диапазонразброса числа особей от числа костей - более 12% (диапазон от 8,1 до 11,9% графически не выделен).

Горизонтальные стрелки - стремление разностей к усреднению.

360

основной лик компактного распределения коллекций по костям приходится на уровне от 4-5 до 25-27%. А по особям те же коллекции дают приблизительно от 14-15 до 36-38%. Обращает на себя внимание «двугорбость» пика, образованного показателями по особям. Левая его часть вбирает в себя коллекции, преимущественно с малым числом костей - до 10-15%, увеличение показателей которых по особям достигает 10-20%, составляя соответствено около 25-30% (Рис. 129, В). А его правая часть вбирает, главным образорм, коллекции, содержащие до 30-40% костей с увеличением показателей по особям менее 10%, а зачастую и коллекции с обратными - отрицательными значениями (Рис. 129, А).

Последнее обстоятельство - количественное распределение разностей соотношения числа костей и числа особей. Как уже отмечалось выше (Рис. 125), общий диапазон разброса разностей процентных значений числа костей и числа особей остатков КРС приходится, плавным образом, на диапазон отрицательных значений (приблизительно от 0 - минус 5 до минус 40-45%). А их среднестатистическое выражение равно минус 20%. Общий диапазон разброса тех же показателей по остаткам MPC составляет от минус 15-10 до +30%. Но их компактное максимальное распределение падает, преимущестенно, на диапазон плюсовых значений - от 0 до +20-22% (Рис. 131). Среднестатистическая же соответственно выпадает на уровень чуть более 10%. А поточным расчетным данным, как мы ужезна- ем, она составляет +10,2% (Табл. 38, строка - Итого, столб. 8, в знаменателе).

Обращают на себя внимание разности в проявлениях достоверных (процент соотношения числа особей к числу костей - до 8%) и деформированных (процент соотношения числа особей к числу костей - более 12%) коллекций. Как уже отмечалось ранее, селектирование коллекций ведет к искусственному завышению числа особей. Это правило носит универсальный характер по отношению к остаткам всех видов. Но в случае КРС, по остаткам которым достоверные коллекции отличаются высокими отрицательными разностями (от минус 10 до минус 40-45%; Рис. 125,1), деформированные коллекции ведут к увеличению численности преимущественно малых отрицательных разностей (от 0 до минус 20%; Рис. 125, II). В случае же остатков MPC, достоверные коллекции которых дают высокие положительные значения (от +5-7 до +20-30%; Рис. 131,1), деформированные проявляются в количественном увеличении преимущественно малых плюсовых (от 0 до +15%) и отчасти самых малых отрицательных (от 0-до -10%; Рис. 131, П) значений.

Свинья. Свинья на то и свинья - еще больше уступает по численности своим собратьям. По сводным данным ее доля от условных домашних составляет по костям 8,3% или по особям

15,0% (среднеарифм. = И,7%),разность которых соответственно равна -^6,7% (Табл. 38, строка - Итого, столб. 9-10).

На Рисунке 132 скоррелированы процентные значения костей (вертикаль) и особей (горизонталь) по всем коллекциям (214 из 254), содержащим остатки этого животного (расчетные данные - Приложение 1, 3, столб. 7). Как видим, проявление остатков свиньи по этим показателям во многом сходно с проявлением остатков мелкого рогатого скота. За относительно редкими исключениями, подавляющее большинство коллекций дает по костям менее 40-30%, а представляющие их точки размещены справа от оси координационного поля, что означает, что особи по сравнению с костями характеризуются более высокими процентными значениями (Рис. 132). Но что любопытно, на всем протяжении процентного диапазона, свинья дает лишь единичные случаи с отрицательными показателями (Рис. 132, точки слева от оси координационного поля), что, следует понимать, свидетельствует в пользу того, что археозоологизация остатков этого вида несколько иная, нежели у двух предыдущих видов.

Отмеченное выше самостоятельно подтверждается количественным соотношением числа костей и числа особей, графически отображенным на Рисунке 133. Так, если по костям большинство коллекций приходится преимущественно на диапазон от 1-2 до 20%, то по особям основной диапазон количественного распределения тех же коллекций смещен на уровень от 7-10 до 30%. А вот редкие - единичные коллекции, содержащие более 55% костей, наоборот, дают понижение числа особей.

Рис. 132. Процентное соотношение значений числа костей (вертикаль) и числа особей (горизонталь) свиньи (расчеты см. Прилож. 1 и 3, столб. 7).

Рис. 133.Количе- ственноёраспределе- ние коллекций по процентным значениям числа костей (левое поле) и числа юсобей (правое поле) свиньи и их соотношение.

Заштрихована доля достоверных коллекций (процент соотношения числа особей к числу кос-, тей - менее 9%). Стрелки - смещение процентных показателей: вверху - на уменьшение, внизу - на увеличение числа особей.

Конкретика же всей этой ситуации, как и в других случаях, особенно наглядна из соотношения процентных значений числа костей и особей к разностям этих значений (Рис. 134), а также из количественного их распределения на шкале процентных значений (Рис. 135), комментарии к

которым мы пропускаем.

Наконец, сходную ситуацию демонстрирует и ~ количественное распределение разностей соотношения числа костей к числу особей (Рис. 136). Разница лишь в том, что у остатков свиньи, в отличие от мелкого рогатого скота (Рис. 131), общий диапазон разброса этих показателей заметно ниже и составляет, главным образом, от минус! до +18-20%. Его же среднестатистическое

значение по использованной выборке составляет +6,7% (Табл. 38, строка-Итого, столб. 10, в знаменателе). По-прежнему обращает на себя внимание проявление достоверных и деформированных коллекций (Рис. 136,1-11). Подобное отмечается и у мелкого рогатого скота. Деформированные

коллекции по сравнению с достоверными несколько смещены вправо к нулевой - абсолютной. Но в целом здесь максимальные пики что достоверных, что деформированных коллекций почти что совпадают, а это указывает на то, что, в отличие от многочисленных, в малочисленных коллекциях их показатели существенно сближаются друг с другом, или, другими словами: чем меньше костей - тем меньше влияние фактора деформированности.

Рис. 134. Соотношение процентных значений костей (I) и особей (II) свиньи относительно их положительных и отрицательных разностей.

Стрелки - направленность тенденций на расхождение показателей.

Рис. 135. Количественное распределение костей и особей свиньи в зависимости от их процентных значений. Стрелки - направленность тенденций на смещение показателей.

Собака. Как и всегда в этой жизни, друзей человека - меньше всего. Следуя нашей выборке (190 коллекций из 254; см. Приложение 1 и 3, столб. 8), остатки собаки представлены по костям 1,0% или по особям - 4,2% (среднеарифме- тич. = 2,6%). Соответственно их разность составляет +3,2% в пользу особей (Табл. 38, строка - Итого, столб. 11-12).

По соотношению процентных значений числа костей и числа особей (Рис. 137) проявление остатков собаки во многом сходно выше рассмотренным остаткам свиньи. Характеризуясь предельной малочисленностью, почти все коллекции приходятся на нижнюю часть корреляционного поля и, соответственно, дают положительные значения разностей в пользу особей. Обращает на себя внимание компактная группа мелких точек на уровне ниже 21% костей, тяготеющих к нулевой точке, за которыми, в подавляющем большинстве случаев, стоят коллекции, содержащие единичные кости. Лишь отдельные редкие коллекции, дающие более 10-15% костей, приходятся слева от оси корреляционного поля и, соответственно, отличаются отрицательными значениями разностей.

Соотношение числа костей и числа видов и тенденции смещения их показателей видны из Рисунка 138, а конкретика проявления каждой и всех коллекций представлена на Рисунках 139 и 140. Подобно двум предшествующим видам, остатки собаки полностью соподчиняются тем же общим тенденциям: редкие, относительно многочисленные коллекции демонстрируют уменьшение числа особей; малочисленные, наоборот, увеличение числа последних. Так, если подавляющее большинство коллекций этого вида по костям дает до 2-3, реже - до 5-7%, то по особям они смещаются несколько вверх, показывая от 3-4 до 5-7 или, соответственно, до 10-15% (Рис. 139-140). Количественное соотношение положительных и отрицательных разностей соотношения числа костей и особей остатков этого вида показано на Рисунке 141. Как следует из графика, в отличие от всех предшествующих видов (из- за их малочисленности), распределение разностей по остаткам собаки демонстрирует достаточно высокую компактность и весьма ограниченный разброс показателей, лимитированный диапазоном от 0 до +8-10%. Среднестатистический

Рис. 136. Группировка коллекций по разностям соотношения числа костей и числа особей свиньи и их усредненный показатель (+6,7%).

Критерии достоверности коллекций: I - диапазон разброса числа особей от числа костей - до 8,0%; П-диапазон разброса числа особей от числа костей-более 12% (диапазон от 8,1 до 11,9% графически не вьщелен).

Горизонтальные стрелки - стремление разностей к усреднению. .

же разброс этих показателей, как уже отмечалось выше, составляет по использованной выборке +3,2% в пользу особей. И снова обращает на себя внимание проявление коллекций по критериям их достоверности (Рис. 141,1-П). Представляя один из наиболее малочисленных видов, соотношение достоверных и деформированных коллекций полностью подтверждает правило, что чем меньше костей, тем меньше разница в их показателях с показателями по особям.

Лошадь. О лошади разговор особый, поэтому мы вынесли ее в конец раздела. Подобно ранее рассмотренным видам, она предполагает свои собственные особенности в интересующем нас аспекте. Но, как уже отмечалось, из-за неопределенности в трактовке материалов периода неоэнеолита, ее остатки нами учитывались автономно вне контекста домашних видов. Соответственно, в имеющихся в нашем распоряжении расчетных данных (Прилож. 1, столб. 9-10, При- лож. 3, столб. 9), процентные значения остатков лошади рассчитаны от общей суммы всех определенных до вида числа костей и особей по каждой коллекции в целом. Иначе говоря, расчетные данные по процентным значениям остатков лошади находятся в иной системе расчетов, нежели процентные данные по ранее рассмотренным видам. Однако это обстоятельство в данном случае не столь уж и существенно, поскольку нас здесь интересуют не столько сами по себе абсолютные значения по костям и особям, сколько свойственные для них соотношения, которые, собственно, и отражают особенности археологи- зации каждого из видов. Взятые в разных контекстах, абсолютные процентные значения каждого из видов будут различными: одно дело цельный комплекс - т.е. вся коллекция в целом (включительно домашние и дикие), другое - комплекс только домашних или диких видов, или же - комплекс основных, хозяйственно значимых домашних (т.е. без остатков собаки). Но соотно-

Рис. 137. Процентное соотношение значений числа костей (вертикаль) и числа особей (горизонталь) собаки (расчеты см. Прилож. 1 и 3, столб. 8).

шения внутренних показателей по костям и особям по каждому из видов будут одними и теми же. Различие будет в их абсолютных значениях, но не в отраженных ими тенденциях и закономерНОСТЯХ;

С учетом сказанного, анализ остатков лошади основан на тех же исходных данных и при тех же условиях (без учета коллекций, представленных менее чем 50 костями), что и ранее рассмотренных видов (Прилож. 1, столб. 9-10, Прилож. 3, столб. 9). Из 253 учтенных нами коллекций, остатки лошади имеются в 213 коллекциях, содержащих в общей сложности 41 449 костей или 2768 особей. От общего числа костей и особей по всей выборке (Табл. 38, строка-Итого, столб. 2), доля

Рис. 138. Количественное распределение коллекций по процентным значениям числа костей (левое поле) и числа особей (правое поле) собаки и их соотношение.

Заштрихована доля достоверных коллекций (процент соотношения числа особей к числу костей - менее 9%). Стрелки -смещение процентных показателей: вверху-на уменьшение, внизу - на увеличение числа особей.

Рис. 141. Группировка коллекций по разностям соотношения числа костей и числа особей собаки и их усредненный показатель (+3,2%).

Критерии достоверности коллекций: I -диапазон разброса числа особей от числа костей - до 8,0%; П - диапазон разброса числа особей от числа костей - более 12% (диапазон от 8,1 до 11,9% графически не выделен).

’ Горизонтальные стрелки - стремление разностей к усреднению.

костей лошади составляет 7,9%, а доля особей — 8,6%. Их разность, соответственно, равна 0,7% в пользу особей.

Для общей ориентации читателя отмечу, что при условии включения всех остатков лошади в категорию домашних их доля составила бы по костям 9,1 %, а по особям - 11,4%. Абсолютное же значение их разностей при этом выросло бы до 2,3% в пользу тех же особей. Но при этом, разумеется, уменьшились бы несколько выше оговоренные абсолютные процентные значения и разности по всем остальным вйдам (КРС - до 62,2 (кости) и 42,8 (особи)% при разности - минус 19,4%; MPC - 20,3 и 28,8% при разности +8,5%; свинья —7,5 и 13,3%> при разности+5,8%; собака - 0,9 и 3,7% при разности +2,8%).

А сейчас — анализ. На Рисунке 142, в известной уже читателю манере, скоррелированы процентные значения числа костей и особей лошади по всем оговоренным выше коллекциям. Сопоставляя данные этой иллюстрации (Рис. 142) со сходными иллюстрациями по ранее рассмотренным видам, легко заметить весьма существенные различия в проявлении остатков лошади. Подобно всем остальным видам, лошадь демонстрирует одну и ту же общую закономерность: больше костей - больше разность, причем разность - отрицательная, меньше костей - меньше разность, и разность эта уже носит положительные значения.

Показательно, однако, другое. Лошадь, подобно MPC, свинье или собаке, по процентным значениям костей, в отличие от КРС (Рис. 123), попадаетв категорию малочисленных (менее40- 50%) видов. Подчиняясь единой общей закономерности, все малочисленные виды, как правило, характеризуются положительными разностями, т.е. показатели по особям, за редкими исключениями, несколько выше, нежели процентные значения по костям. Это правило особенно наглядно для остатков свиньи (Рис. 132) и соба

ки (Рис. 137). Оно, это правило, в равной степени распространяется и на остатки MPC (Рис. 126), которые, однако, с уровня 25-30 и более процентных значений дают и положительные, и зачастую - отрицательные разности (т.е. уменьшение процентных значений по особям относительно показателей по костям). И это обстоятельство, как уже отмечалось ранее, составляет одну из основных особенностей проявления этого вида.

Совершено иначе ведут себя остатки лошади. Как и у других малочисленных видов, показатели лошади по костям преобладающе характеризуются

Рис. 142. Процентное соотношение значений числа костей (вертикаль) и числа особей (горизонталь) лошади (расчеты см. Прилож. 1, столб 10; Прилож. 3, столб. 9).

положительными разностями. Но исключительно положительные разности свойствены лишь для коллекций, содержащих менее 1-2% костей (Рис. 142). Коллекции же, содержащие от 2-3 до ориентировочно 15%, приблизительно на две трети - дают положительные разности, а на одну треть - отрицательные. А коллекции с более высокими показателями, за единичными исключениями, дают только отрицательные значения (Рис. 142). Таким образом, по соотношению числа костей и числа особей, остатки лошади заметно отличаются от проявления всех остальных ранее рассмотренных домашних видов, как преимущественно многочисленных (КРС), так и относительно малочисленных (MPC, свинья и/или собака). И эту отличительную особенность можно объяснить только за счет особеностей функции этого животного, расчитанного не только или не столько на

получение мясопродуктов, сколько на его использование для верховой езды - как средство передвижения и траспорта. Но все это — при условии, что все эти остатки или, по крайней мере, их большинство, представляют домашнюю лошадь.

Отмеченные выше особенности в проявлении остатков лошади самостоятельно обосновываются и иллюстрируются: количественным соотношением показателей по костям и особям, отчетливо демонстрирующих и направленность и уровень смещения показателей от костей к особям на увеличение или уменьшение последних (Рис. 143); корреляцией процентного соотношения числа костей и числа особей с их разностями (Рис. 144); взаимным наложением количественного распределения коллекций по процентным значениям костей и особей (Рис. 145) и, наконец - количественным распределением коллекции по их

отрицательным и положительным разностям (Рис. 146), усредненные значения которых определенно выпадают на уровне уже оговоренных выше положительных — +0,7% в пользу особей.

Итак, мы рассмотрели особенности археозоо- логизации всех и каждого из четырех основных домашних видов животных, а также лошади, вопрос о которой - особый. Основные выводы.

Как выясняется, все рассмотренные домашние виды однозначно подчиняются одной и той же общей закономерности, а именно: чем многочисленнее остатки того или иного определенного, конкретного вида, тем больше разность их показателей по костям и особям, и наоборот: чем малочисленнее остатки вида, тем меньше разности по тем же показателям. Это обстоятельство вполне очевидно из сопоставления данных по процентным значениям вида и диапазона разброса его показателей. Так, если у наиболее многочисленного в количественном отношении вида - крупного рогатого скота, составляющего

в среднем около 60% от всех остальных домашних видов, диапазон разброса показателей по костям и особям достигает до 40 и более процента (Рис. 122-125), то у мелкого рогатого скота, представленного в среднем 27%, этот разброс составляет уже около 30% (Рис. 127-131). У свиньи же, представленной в среднем чуть более 11%, тот же диапазон разброса равен приблизительно 20% (Рис. 133-136). А для наименее представленных в количественном отношении остатков собаки (в среднем - 2,6%) диапазон разброса составляет всеголишь около 10-12% (Рис.138-141). Получается, что чем многочисленнее остатки вида, тем больше отдалены его показания от нулевой точки, соответствующей абсолютному совпадению показателей. И наоборот, чем малочисленнее вид, тем больше его показания приближены к нулевой точке - абсолютному совпадению показателей по костям и особям.

Второе важное обстоятельство. Как следует из анализа, категории «многочисленные»

и «малочисленные» носят оппозиционный, разнополярный характер. Подчиняясь одному и тому же правилу, многочисленные в количественном отношении виды, как правило, дают отрицательные значения, т.е. демонстрируют уменьшение процентных значений числа особей. Малочисленные же, наоборот, - показывают положительные значения - т.е. увеличение процентных значений числа особей. Так, в частности, диапазон разброса показателей по костям и особям крупного рогатого скота, выступающего в качестве ведущего вида, не считая отдельных исключений, практически целиком приходится на отрицательные значения - от 0 до минус 40% (Рис. 125). Разброс показателей по всем остальным видам: мелкий рогатый скот, свинья и собака, - попадающих в категорию малочисленных, как правило, вписывается в диапазон положительных значений. Но что при этом показательно и принципиально. Каждый из этих видов обнаруживает свой собственный диапазон разброса показателей. У мелкого рогатого скота, как уже отмечалось выше, этот диапазон приходится главным образом на уровень от нуля до+25% (Рис. 131), у свиньи - от нуля до +20% (Рис. 136), а у собаки - от 0 до + 10% (Рис. 141).

Обращает на себя внимание вот какое обстоятельство. Оговоренные выше общие правила в равной степени действуют не только на уровне соотношения категорий «многочисленные»-«малочисленные», но и на уровне каждой из категорий по отдельности, и на уровне каждого отдельно взятого вида, демонстрируя при этом совершенно разные проявления. Так, к примеру, многочисленные в рамках категории «многочисленных», как правило, дают максимально отрицательные значения (КРС - на уровне выше 60% костей с диапазоном разброса от минус 20 до минус40-45%,Рис. 123, А). А многочисленные в рамках категории «малочисленных» дают максимально положительные значения (MPC, Рис.123-126). И, соответственно, наоборот: малочисленные в рамках категории «многочисленных» будут демонстрировать относительно низ- ,.,.„ ’■’•’■■”■■’‘1—’^ьные значения ^КРС. на уровне ниже 60-50% с диапазоном разброса от минус 20 до 0%, Рис. 123 А, В). А малочисленные в рамках категории «малочисленных» будут давать минимальные положительные значения (свинья, собака, Рис. 134; 139). Иными словами, взятые в условном соотношении, многочисленные - малочисленные остатки, что отдельного вида, что на уровне отдельной категории или в их соотношении, демонстрируют относительно разные и даже полярно противоположные разности. Но именно поэтому же особенности археозоологизации каждого из видов будут определяться через их усредненные показатели, вбирающие в себя весь спектр возможных, отклонений, как отрицательных, так и/или положительных. Аони,эти усредненныепо-

казатели, как уже известно, совершенно разные у разных видов. У количественно доминирующего вида, КРС, усредненные разности в процентном соотношении числа костей к числу особей приравниваются к минус 20%, а у количественно второстепенных видов они имеют положительные значения. Но для остатков .мелкого рогатого скота они составляют +10,2%, у свиньи - +6,7%, а для остатков собаки - +3,2%. Следует отчетливо сознавать, что перечисленные здесь абсолютные значения разностей по каждому из видов - не константы, а переменные, которые будут меняться от выборки к выборке. Все будет зависеть, в первую очередь, от количественного соотношения видов, разные для разных эпох, регионов и культур. Но в рамках обозначенных тенденций эти другие абсолютные значения будут стремиться к оговоренным величинам.

Последнее. Если результаты, полученные из анализа совокупности всех конкретных коллекций, графически свести к модели, ранее построенной на сводных данных по культурным блокам (Рис. 111), то мы получим абсолютно те же геометрические конфигурации. В случае последовательного расположения видов по их процентным значениям получим конфигурацию усеченного конуса (Рис. 111, А), основание которого будет представлено количественно преобладающим видом КРС с его усредненными отрицательными значениями, а верхушка конуса - всеми остальными малочисленными видами с их положительными значениями. Если же эту модель подчинить естественной последовательности отрицательных и положительных разностей, то получим конфигурацию двух усеченных конусов, обращенных вершинами друг к другу. Один из них будет включать в себя сумму всех отрицательных значений, свойственных для ведущего в количественном отношении вида — КРС, а второй конус - сумму всех положительных значений, характерных для всех остальных, количественно второстепенных видов: собака, свинья и мелкий рогатый скот (Рис. 111 В). И эти суммы, как в том (Рис. 111), так и в этом последнем случае, полностью, разумеется, совпадут по своим значениям. Ибо обе рассматриваемые разнополярные по своему проявлению категории: «многочисленные - малочисленные» - не что иное, как свойства одного и того же отношения или одного и того же целого, определенного как комплекс домашних видов. Вот, собственно, и все, что требовалось доказать.

И особо об остатках лошади. Следуя ранее изложеному анализу, остатки этого животного, что и естественно, демонстрируют свои собственные особености и по процентным значениям числа костей и особей, и по их соотношению, и по их разностям. Они выражаются главным образом в том, что, в отличие от всех остальных малочисленных по костям видов (характеризующихся, как прави-

ло, положительными разностями), лошадь в одних случаях (на уровне до 1-2%) дает только положительные разности (Рис. 144), в других (на уровне от 3 до 15%) - и положительные, и отрицательные, а на уровне выше 15%, за редкими исключениями,-только отрицательные разности (Рис. 144).

Между тем, напоминаю. Полученные по остаткам лошади результаты сформулированы из анализа данных и по коллекциям конца энеолита - эпохи бронзы, для которых лошадь однозначно определяется как домашняя, и по коллекциям нео-энеолита, для которых одомашненность лошади остается дискуссионной. А, по логике, «статус» этого животного не мог не сказаться на особенности археологизации ее остатков. Ведь одно дело - дикая лошадь, убитая где- то вдалеке и перенесенная по частям на поселение, другое - домашняя, убитая или умершая вблизи или непосредственно на поселении. Представленность ее остатков в культурных слоях этого поселения, что по костям, что по особям определенно должна быть разной. Поэтому можно допустить, что некоторые из выявленных

нами особенностей в проявлении остатков лошади; в отличие от остальных малочисленных по костям видов, вполне возможно, были вызваны именно этими обстоятельствами, т.е. тем, что коллекции нео-энеолита представляют дикую лошадь, предполагающую свои особенности ар- хеологизации, а коллекции конца энеолита - эпохи бронзы - домашнюю лошадь, предполагающую, соответственно, свои собственные особенности археологизации.

Иными словами, располагая двумя относитеяь- но самостоятельными выборками, с одной стороны, коллекциями конца энеолита-эпохи бронзы с остатками достоверно домашней лошади, а с другой стороны, коллекциями нео-энеолита, для которых отнесение остатков лошади к категории домашних остается спорным, мы вполне вправе ставить вопрос о возможной верификации статуса последней (т.е. нео-энеолитической лошади). Ибо, сугубо априори, единство статуса предполагает сходство в археологизации остатков этого вида, различие статуса - подразумевает различия или особенности в их археологизации.

111.2.11. К верификации одомашненности нео-энеолитической лошади

Проанализировав археозоологические коллекции нео-энеолита, а также известные собственно археологические источники, вбирающие в себя образ лошади, мы пришли к выводу, что доместикация лошади определенно приходится на период позднего или развитого неолита Среднего Поволжья и Юго-Западного Приуралья, откуда она затем передалась в ареал других культур восточной культурной зоны, а начиная с раннего энеолита (его поздних фаз) - и в ареал древнеземледельческих культур западной культурной зоны.

В первом параграфе настоящей главы, руководствуясь совершенно иными соображениями - общепринятыми представлениями о прогрессирующем характере эволюции комплекса домашнего животноводства, сопоставив динамику развития животноводческого комплекса культур западной и восточной культурных зон на протяжении от раннего неолита до среднего энеолита, мы обнаружили, что, если остатки лошади полностью исключить из комплекса домашних видов, то восточная культурная зона, в отличие от западной, на протяжении от раннего неолита до среднего энеолита обнаруживает медленный, но непрерывный регресс в этой области. Если же остатки лошади, по крайней мере, с развитого неолита, приобщить к виду домашних, то кривая эволюции домашнего животноводства по восточной зоне приобретает вполне нормальную - прогрессирующую тенденцию. И это обстоятельство, разумеется, свидетельствует в пользу того, что процесс доместикации этого животного восходит еще к эпохе неолита.

Далее, в предшествующих разделах, мы рассмотрели основные закономерности археозооло- гизации всех основных домашних видов, а также и лошади, взятой относительно самостоятельно, остатки которой, как и следовало ожидать, подобно любому другому виду, обнаруживают свои собственные особенности, как в соотношении процентных значений числа костей и числа особей, таки в проявлении их разностей.

Так вот, располагая двумя абсолютными автономными выборками, в одном случае - коллекциями эпохи бронзы, для которых доместици- рованность лошади считается общепризнанным фактом, а в другом случае - вполне равноценными в количественном отношении коллекциями по нео-энсолиту, для которых доместицированность лошади считается дискуссионной, и, в то же время, зная общие особенности археозоологизации остатков этого вида, мы вправе снова, уже в который раз, вернуться к вопросу о верификации ранее сформулированных выводов относительно правомерности интерпретации нео-энеолитической лошади в качестве одомашненной.

Логика и процедура этой верификации предельно просты. Она строится на определении и сравнительном анализе, с одной стороны, особенностей проявления остатков лошади применительно к коллекциям эпохи бронзы, для которых она считается достоверно одомашненной, а с другой стороны - коллекциям эпох нео-энеолита, для которых статус лошади остается сомнительным. Принципиальные сходства в проявлении первых и вторых предполагают возможности

экстраполяции качеств лошади (ее одомашненность) эпохи бронзы и на ее предшественника — лошадь эпохи нео-энеолита или части из них. Принципиальные же различия в их проявлении могут означать лишь их принципиально разный статус: в одном случае - домашняя, в другом - дикая, промысловая.

В этом анализе, как и прежде, задействованы все коллекции, по которым известны процентные значения и по костям, и по особям, за исключением тех, что представлены менее чем 50 костями. Напомню, как и прежде, процентные значения остатков лошади рассчитаны от общего числа костей и особей по каждой из коллекций (Прилож. 1, столб. 10; Прилож. 3, столб. 9).

К первой группе коллекций, содержащих достоверно домашнюю лошадь, из восточной культурной зоны включены все коллекции, представленные по этой зоне в Приложении 3 (раздел II, Восточная зона). Сюда вошли 63 коллекции, связанные с эпохой бронзы: от самых ранних, фактически представляющих конец энеолита или переход к эпохе бронзы (Нижняя Михайловка, Константиновка) до финальных разделов этой эпохи (Сабатиновка, поздняя срубная и пр.). Из западной культурной зоны в эту группу включены 29 коллекций, начиная с горизонта Триполье С 2 (тип Брынзены, Гординешты, Траянов, Городск, Усатова, Чернавода I и пр.) и позже - до позднего периода, включительно - культура Ноуа (Прилож. 3, раздел I, 2 А и далее). Следуя принятым синхронизмам, в эту группу вполне можно было бы включить и памятники периода Триполье СI, отчасти одновременные нижнему слою Михайловки, но, для «пущей строгости», все эти памятники отнесены к следующей, второй группе.

Ко второй Труппе коллекций, содержащих остатки лошади с неустановленным статусом, из восточной зоны учтена 41 коллекция, а из западной - 54 коллекции, представляющие культуры от раннего неолита до среднего энеолита (Приложение 1), а также 24 коллекции с памятников периода Кукутень АВ, В — Триполье В 2-С1, о которых сказано выше (Прилож. 3, раздел 1, 1 А).

Таким образом, в общей сложности в этом анализе задействовано 211 коллекций. Обращает внимание обратная пропорциональность в представленности коллекций: для первой из групп - 92 коллекции, из которых 63 - для восточной и 29 - для западной зоны; а во второй группе -119, из которых 41 - для восточной и 78 - для западной. Но такова источниковедческая база, и об этом следует помнить.

■ Итак, проявление остатков лошади применительно к эпохе бронзы, для которой наша лошадь безоговорочно признается всеми специалистами как домашняя.

На Рисунке 147, в знакомой уже- читателю манере, на корреляционном поле, скоррелированы процентные значения числа костей (вертикаль) и

числа особей (горизонталь) по всем оговоренным выше 92 коллекциям, происходящим с памятников эпохи бронзы как западной (Рис. 147, 1), так и восточной (Рис. 147, 2) культурных зон. Для более полной ориентации на этой иллюстрации мы особо выделили западные и восточные коллекции, хотя, по сути, они здесь нас не должны интересовать, точно так же как и культурная или хронологическая принадлежность этих коллекций (об этом позже). Главное для нас здесь - одно. Все эти коллекции содержат в себе-домашнюю лошадь. И - не более. Как она при этом себя ведет?

Как следует из результатов корреляции, по соотношению процентных значений числа костей и особей все коллекции, достоверно содержащие домашнюю лошадь, за отдельными единичными исключениями, отчетливо разложились на три самостоятельные, качественно различные группы.

Первая, наименее малочисленная группа (Рис. 147,1) отличается содержанием менее 2,5% костей лошади. Она представлена всего восемью коллекциями. Пять из них связаны с западной, а три - с восточной культурной зонами. Обращает на себя внимание, что все комплексы этой группы по соотношению числа костей к числу особей приходятся справа от оси векторного поля, означающего, что они дают положительные значения - т.е. показывают увеличение числа особей (Рис. 147,1).

Вторая группа - самая многочисленная. Содержание остатков лошади в коллекциях этой группы составляет от 3 до 16-17%. Она объединяет 66 коллекций (или 71,7% от выборки), из которых 23 - из западной и 43 из восточной культурной зон (Рис. 147, II). Помимо процентных значений, отличительные особенности этой группы обнаруживаются и по их соотношению. Если коллекции первой из групп дают только положительные значения, то около одной трети комплексов второй группы характеризуются отрицательными значениями (т.е. показывают занижение числа особей), а остальные - прямо противоположное: положительные значения, повышение числа особей (Рис. 147, II, расположение точек, соответственно, слева или справа от оси корреляционного поля).

Последняя - третья группа отличается высокими процентными значениями-от 17 до 50% и включает 18 (или 19,6%) коллекций: 17-из восточной зоны, и только одна из западной (Рис. 147, III). Но в то же время, в отличие от двух предшествующих, за двумя исключениями, все комплексы этой группы в соотношении числа костей к числу особей дают только отрицательные значения, т.е. дают занижение числа особей (Рис. 147, III, расположение точек слева от центральной оси полигона).

■ А сейчас постараемся оценить значимость этих трех объективных групп с разными процентными значениями остатков домашней лошади и

Рис. 147. Соотношение процентных значений числа костей (вертикаль) и особей (горизонталь) для коллекций эпохи бронзы (с содержанием достоверно одомашненной лошади) западной (1) и восточной (2) культурных зон и их группировка.

с разным соотношением числа костей к числу особей. Напоминаю, речь идет об эпохе бронзы - эпохе, когда общий объем остатков комплекса домашних видов по западной культурной зоне достиг уровня более 90% (Табл. 35, строка - Всего, эпоха бронзы, столб. 12), а по восточной культурной зоне и того больше - 99% (там же). Иными словами - это время почти полного вытеснения промысловой охоты; время, надо понимать, полного и окончательного осознания со стороны носителей культур эпохи бронзы всех основных возможностей, достоинств и социально значимых качеств каждого из вида домашних животных: и крупного рогатого скота, и овцы-козы, и свиньи, и, разумеется, - лошади.

Так вот, оценивая ситуацию с оговоренных выше позиций, основную - приоритетную в количественном отношении группу коллекций с процентными значениями по костям лошади от 3 до 16-17% (Рис. 147, II), по логике, следует рассматривать как отражающую оптимальный вариант рационального использования этого вида животного со всеми присущими ему качествами. Иными словами, численность костей лошади на уровне от 3 до 16-17% определяет собой исходный, эмпирический или наиболее рациональный уровень использования домашней лошади. Важно еще раз обратить внимание, что этот оптимальный вариант в равной степени документируется как разновременными коллекциями раннего, среднего или позднего периодов эпохи бронзы, так

и по каждой из культурных зон - и западной, и восточной (см. Табл. 35, столб. 10, соответствующие строки), хотя при этом процентные значения лошади по комплексам первой из зон, в основной массе своей, несколько уступают восточным (Рис. 147, П, 1-2), что определенно указывает на большее значение лошади именно в последней из зон. Более того, если обратиться к более поздним историческим эпохам, легко обнаружить, что под отмеченный здесь диапазон процентных значений численности костей лошади попадает подавляющее больши нство коллекций и раннескифского времени (Цалкин 1966, Прилож. 8-11), и Черняховской культуры (Давид 1982, Табл. 13; Цалкин 1966, Табл. 14-16), и древнерусских памятников или молдавского средневековья (Давид 1982, Табл. 15-16). Таким образом, с определенной долей осторожности можно утверждать, что обозначенный диапазон процентных значений числа костей лошади отражает собой оптимальный уровень использования домашней лошади не только применительно к эпохе бронзы, но и для последующих периодов эпохи железа - вплоть до средневековья.

Совершенно иная интерпретация напрашивается для третьей группы наших коллекций (Рис. 147, Ш). Если вторая из групп отражает наиболее оптимальный вариант хозяйственного использования лошади (а другой интерпретации здесь не может быть), то единственно возможным объяснением коллекций с содержанием остатков лошади от

17 до 50% может быть лишь то, что они представляют памятники и/или культуры, в хозяйстве которых разведение лошадей имело особое значение. А особое значение означает не что иное, как - специализированное коневодческое хозяйство. Подобная интерпретация полностью и самостоятельно подтверждается высокими процентными значениями остатков лошади. У нас они приведены из расчета от общего числа костей коллекций. Если же эти проценты вычислить от объема лишь домашних или домашних - хозяйственного значения (те. без учета собаки), то доля лошади заметно увеличится, составляя от 20 до 50 и более процентов. И в таком случае значение лошади выходит на третье или второе место после крупного рогатого скота (как правило - основной вид), а в отдельных случаях - даже на первое место (пример - приказанская культура; Табл. 35, культурный блок № 40).

Показательно, однако, вот что. Из западной культурной зоны в группу с повышенными процентными значениями остатков лошади (Рис. 147, III) попадает всего лишь одна коллекция (При- лож. 3, культура Ноуа, Гиндешть). А все остальные связаны с восточной культурной зоной. Но из 17 коллекций, более половины из них, причем с наивысшими процентными значениями, приходятся на памятники и культуры Среднего Поволжья и Южного Приуралья (Балымская, Ата- баевская, Гулькинская, Степное озеро, Моечное озеро 3, Деуковская I, Иманлейская I и др.). И этот список может быть дополнен еще за счет ряда коллекций, по которым нам известны показатели только по численности костей (Юкалеку- лево, Тюбяк 2 - см. Прилож. 3). А зона Среднего Поволжья и Южного Приуралья, если читатель еще помнит, по предшествующему анализу была определена нами как единственно возможный эпицентр доместикации лошади… (1?)

Итак, мы знаем основные группировки процентных значений остатков лошади - достоверной домашней лошади эпохи бронзы, значения этих групп, а также особенности соотношения процентных значений по костям и особям по каждой из групп. Попытаемся определить те же параметры по коллекциям нео-энеолита, для которых одомашненность лошади или полностью отрицается, или же считается спорной.

На Рисунке 148, в той же манере, по тем же правилам, в том же масштабе скоррелированны процентные значения по костям (вертикаль) и особям (горизонталь) лошади применительно ко всем 119 коллекциям, известным для неолита, раннего, среднего (Прилож. 1, столб. 10) и позднего энеолита (Прилож. 3, раздел 1,1 А-Б, столб. 9) и западной (78 колл., включительно две «пред- майкопской» культуры), и восточной (41 колл.) культурных зон. Как следует из результатов корреляции, все наши коллекции сорганизовались по тем же группам, с практически теми же процент-

ными значениями и в том же соотношении относительно центральной оси полигона.

Подобно эпохе бронзы (Рис. 147,1), в обособленную группу выделились все коллекции с минимальными процентными значениями числа костей до 2-2,5%. Причем, как в том, так и в случае нео-энеолита, все эти коллекции по соотношению числа костей и числа особей дают завышение последних, т.е. все эти коллекции приходятся справа от оси корреляционного поля (Рис. 148, I). Как в случае эпохи бронзы (Рис. 147, II), так и в случае нео-энеолита, вторая из компактных групп приходится на коллекции, содержащие от 2,7-3 до 15%, при том, что приблизительно треть из них демонстрирует понижение показателей по особям (размещение точек слева от центральной оси полигона), а остальные две трети, наоборот, повышение показателей (размещение точек справа от той же оси) по особям (Рис. 148, II). Наконец, подобно третьей из групп эпохи бронзы (Рис. 147, III), все остальные коллекции нео-энеолита пришлись на диапазон с более 17-18% содержанием числа костей, за одним исключением, демонстрирующим понижение числа особей относительно числа костей (Рис. 148, Ш)- \

Итак, и по процентным значениям, и по соотношению числа костей к числу особей коллекции эпохи бронзы и коллекции эпох неолита и энеолита обнаруживают абсолютно одни и те же группировки, одни и те же закономерности. То, что эти группы разнятся по количеству представляющих их коллекций, в данном случае несущественно, и к этому мы вернемся ниже. Для нас тут главное другое - то, что в случае эпохи бронзы речь идет об остатках достоверно домашней лошади, а в случаенеолита—энеолита - об остатках лошади, статус которой нам неизвестен.

Полное совпадение в проявлении процентных значений и соотношении числа костей и особей коллекций эпохи бронзы и коллекций эпох неолита-энеолита при том, что мы достоверно знаем, что первые из этих коллекций содержат в себе домашнюю лошадь, с точки зрения формальной логики (даже не зная конкретного содержания каждой из полученных групп), дают нам полное основание экстраполировать последнее из качеств - одомашненность лошапи - и на коллекции или, по крайней мере - часть коллекций эпох неолита - энеолита. Вдумаемся.

Если, как было установлено выше, коллекции эпохи бронзы, содержащие от 3 до 17% костей лошади (П-я группа), отражают собой оптимальный, наиболее рациональный уровень использования лошади - домашней лошади, а коллекции с остатками лошади (неизвестного нам статуса) неолита - энеолита (та же 11-я группа) в своих основных проявлениях демонстрируют абсолютно те же показатели и тенденции, то из этого может следовать лишь то, что последние также пред-

ставляют собой домашнюю лошадь (а не дикую, предполагающую другие показатели, другие их соотношения): А-из этого, в свою очередь, следует, что наиболее оптимальный, рациональный уровень хозяйственного использования лошади сложился еще где-то в недрах неолита и/или энеолита, откуда он передался в эпоху бронзы, а затем и в более поздние исторические эпохи, где он находит свое самостоятельное подтверждение, о чем сказано ранее.

Сходная интерпретация напрашивается и применительно к коллекциям, содержащим более 17 - до эО7о костей лошади. Если коллекции эпохи бронзы со столь высокими процентными значениями (Ш-я группа), в отличие от коллекций со средними показателями, свидетельствуют о специализированном коневодческом животноводстве отдельных поселенческих коллективов или культур, то коллекции неолита - энеолита, демонстрирующие те же показатели и сходные соотношения, в равной степени могут и должны быть рассмотрены как отражающие идентичные качества-те. наличие специализированного коневодческого животноводства.

Совершенно иначе обстоит дело с возможностями оценки и интерпретации коллекций с предельно низкими процентными значениями - менее 2-2,5% костей лошади (1-е для обеих выборок групп). Дело в том, что подобно тому, как применительно к эпохе бронзы - малые процентные значения числа костей лошади или их полное отсутствие в той или иной коллекции не могут служить индикатором отсутствия в эту эпоху домашней лошади, точно так же - малое число костей лошади или их полное отсутствие в коллекциях нео-энеолита, не может свидетельствовать ни за, ни против ее одомашненности.

Итак, следуя сравнительному анализу и опираясь главным образом на формальную логику, одомашненность лошади и специализация коневодческого животноводства в рамках отдельных поселенческих коллективов или культур, вполне определенно восходит еще к эпохам неолита й/или энеолита, а эпоха бронзы представляет собой лишь продолжение и развитие ранее сложившихся традиций.

А сейчас обратимся к конкретному содержанию каждой из выявленных по коллекциям неоэнеолита групп и оценим возможные уточнения и корректировки в их интерпретации.

Группа первая (Рис. 148,1). Напоминаю. Характеризуется наименьшими процентными значениями по костям: до 2-2,5%. Подобно предшествующему случаю (Рис. 147, I), все коллекции приходятся справа от оси координационного поля: это значит, что они дают завышение числа особей относительно числа костей. Но в случае эпохи бронзы первая группа - самая малочисленная (Рис. 147,1), в случае же нео-энеолита - это са

мая многочисленная группа. Однако каково ее содержание?

В общей сложности на эту группу приходятся 66 (или 55,5% от всей выборки) коллекций, из которых 53 представляют западную, а 13 - восточную культурную зону.

Но среди 53 коллекций западной зоны 36 (или 68%) из них приходятся на коллекции культур неолита или самых ранних этапов раннего энеолита, т.е. культуры или культурные горизонты, которые по предшествующему анализу нами исключены из числа культур, обладающих одомашненной лошадью. В эту группу попадают все коллекции культуры Криш (Гура Бачупуй, Пожежя-Нучет, Локу- стень, Глэвэнештий Векь, Валя Лупулуй, Трестия- на, Сакаровка I, Селиште I; см. Прилож. 1), все коллекции культуры Боян (Богата, Кэсчиореле, Вэрэшть и Селиштя-Конак), четыре из шести коллекций культуры линейно-ленточной керамики (Флорешты, Ровно, Голышев, Траян Д.Ф.-). В эту же группу входят 13 из 17 коллекций культуры Прекукутень — Триполье А причем наиболее ранних горизонтов - Прекукутень II (Бернашовка, Лука-Врублевецкая, Бернова Лука, Ленковцы, Со- лончены I, Флорешты, Путинешты I, Александровка 1, Тырпешть, Траян Д.В. и др.), а также семь из 14 коллекций, происходящих с памятников культуры Болград-Алдень-Гумельница (Вулканешты II, Гумельница, Сучевень, Тангыру, Дрэгэнешть-Олт и др.; см. Прилож. 1, культ. Блок №№ 6-7).

Абсолютно ту же ситуацию демонстрируют и коллекции восточной культурной зоны. Среди 13 коллекций этой зоны с минимальным числом костей пять - связаны с буго-днестровской культурой (Сороки I, II, V, Базьков о-в, Сокольцы 6), а четыре с Сурской (Сурский о-в. - северный, Сурский о-в. 3-4, Шулаев о-в.; см. Прилож. 1, культ, блоки №№ 10-11).

Иначе говоря, подавляющее большинство коллекций (45 из 66 или 68%) с предельно низкими показателями и по западной, и по восточной культурным зонам приходится на самые ранние неолитические культуры, а отчасти и раннеэнео- литические горизонты, которые ранее нами определены как не обладающие домашней лошадью. И это обстоятельство полностью «работает» на ранее сформулированные выводы.

Группа вторая (Рис. 148, II). Как и в случае эпохи бронзы (Рис. 147, II), образована коллекциями, содержащими от 2,5-3 до 15-17% Подобно предшествующему случаю (Рис. 147, II), приблизительно одна треть коллекций демонстрирует понижение показателей по особям, а остальные две трети - повышение последних. Но в случае эпохи бронзы вторая группа — самая многочисленная (Рис. 147, II), в случае нео-энеолита по численности коллекций эта группа находится на втором месте.

Несколько выше, определившись с интерпретацией коллекций второй из групп эпохи бронзы,

мы пришли к выводу о возможной экстраполяции основного свойственного для этой группы качества - одомашненность лошади - и на коллекции второй из групп культур нео-энеолита. Обратимся к конкретному содержанию этой группы.

В целом на эту группу приходятся 35 (или 29,4% отвсей выборки) коллекций. Из них 22 представляют западную, а 13 - восточную культурную зоны.

В число 22 коллекций западной культурной зоны с содержанием костей лошади от 2,7 до 15% входят две коллекции культуры линейно-ленточной керамики: Рогожаны и Гирка Полонка (При- лож. 1, культ, блок. 5). Но коллекция первого из названных памятников включает лишь дикую фауну. Авторая, как и другие коллекции этой культуры, полученные при раскопках О.Г. Охрименко, вызывает настороженность специалистов, о чем сказано ранее. Все же остальные коллекции этой группы связаны с памятниками либо позднего горизонта культуры Прекукутень III - Триполье А (Сабатиновка I, Голерканы I, Кэрбуиа, Русеш- тий Ной I; см. Прилож. 1, культ, блоки №№ 6-9), либо культурой Боград-Алдень II - Гумельница (Озерное, Лопэцика, Болград, Кокоара I, Лишко- тянка, Нэводарь Ла остров, Ынсурэцей-Попина), либо - с культурой Кукутень А - Триполье В1 (Русештий Ной, Сабатиновка II), или с предмай- копской культурой (Замок), или же с более поздними горизонтами культуры Кукутень АВ, В - Триполье В2, С1 (Яблона 1, Брынзены IV, Коломий- щина I, Старые Безрадичи, Чапаевка, Евминка 1; см. Прилож. 3, культ, блоки 1 А-1Б).

Не считая последних, все перечисленные выше памятники, надеюсь, памятны читателю. Они неоднократно упоминались в предшествующих главах. Это наиболее ранние памятники западной культурной зоны, дающие относительно высокий процент числа костей лошади. Это памятники преимущественно периферийной - при- степной части ареала культур Прекукутень-Ку- кутень А - Триполье А, В1 или культуры Болг- рад-Алдень II; памятники, которые по предшествующему анализу были определены нами как включающие в себя остатки одомашненной лошади. А какова оценка восточных коллекций?

Как уже отмечалось, вторая из рассматриваемых групп вбирает в себя 13 коллекций из восточной культурной зоны. Среди них: три коллекции буго-днестровской культуры (Сокольцы 6 в.с., Пугач 2, Гард 3), две коллекции сурской культуры (Сурский ов. 2, Семеновка н.с.), три коллекции мариупольской (Средний Стог н.с..) или днепро-донецкой (Новоселовка, Старобельск) культурных областей. Важно обратить внимание, что практически все перечисленные памятники в рамках названных культур представляют или вторичные, или позднейшие их хронологические горизонты. Кроме того, в эту же группу попада-

ют две коллекции Агидельской культуры (мулли- но I - II, Муллино III), две Нижнего Поволжья (Же Калган Ш, Кзыл-хак), и одна - культуры Средний Стог (Средний Стог 2). Затрудняюсь утверждать что-либо по коллекциям Нижнего Поволжья, но все остальные коллекции, как и в случае с западной зоной, по более раннему - предшествующему анализу, были определены нами как уже содержащие одомашненную лошадь. Таким образом, конкретное содержание рассматриваемой группы подтверждает как ранее сформулированные выводы, так и выводы, с необходимостью напрашивающиеся из анализа и сопоставления основных проявлений более поздних коллекций эпохи бронзы, достоверно содержащих одомашненную лошадь, с коллекциями нео-энеолита, для которых остатки лошади также следует интерпретировать как принадлежавшие уже одомашненному виду.

Группа третья (Рис. 148, Ш). Подобно эпохе бронзы (Рис. 147, III), эта группа характеризуется наиболее высокими процентными показателями по костям - от 15-17% и, за одним исключением, - отрицательными значениями в соотношении числа костей к числу особей.

Как и в случае эпохи бронзы, на эту группу приходятся 18 коллекций. Три из них связаны с западной культурной зоной. Причем все они происходят с относительно поздних памятников периода Триполье В 2 (Яблона 15, Стена и Подгорцы 2; см. Прилож. 3, культ блок I А, I Б). А среди 15 коллекций восточной культурной зоны три происходят с памятников мариупольской общности (Семеновка 2 сл. 2, Собачки, Чапаевка), четыре - с памятников днепро-донецкой общности (Мелюхлов Бугор, Лисогубовка, Туба 2 и Пого- реловка В), три - с памятников нео-энеолита Среднего Поволжья (Ивановская нео., Виловат- ская и Ивановская эн.), два - с памятников агидельской культуры (Давленково 1-П и Давлен ко- во III) и три - с памятников культуры Средний Стог (Дереивка, Александрия и Мелюхов Бугор).

Несколько выше, оценивая возможную интерпретацию коллекций эпохи бронзы с содержанием числа костей лошади на уровне более 17%, мы пришли к выводу, что за такими коллекциями скрывается не что иное, как процесс специализации коневодческого хозяйства. Если это так, то возникает вопрос, почему коллекции нео-энеолита, демонстрирующие тот же уровень показателей и абсолютно те же закономерности в соотношении числа костей к числу особей, не отражают собой тот же самый процесс — т.е. процесс специализации коневодческого хозяйства. А правомерность подобной интерпретации подтверждается еще и тем, что пять из памятников нео-энеолита (Ивановская нео., Виловатская и Ивановская эн., Давленково Г П и Давленково III) приходятся на тот же географи- ческий^егион, чтои бсльшинствопамягников свы- соким процентными значениями эпохи бронзы, -на

Среднее Поволжье и Юго-Западное Приуралье, которые, собственно, ибыли нами ранее определены как основной, исходный регион начала процесса доместикации лошади, да и самого процесса специализации животноводства на разведении этого вида животного.

Итак, сравнительный анализ на проявление остатков лошади эпохи бронзы и остатков лоша

ди комплексов нео-энеолита не только не противоречит ранее сформулированным выводам, но полностью их подтверждает, какс-точки зрения локализации этого процесса (лесостепное Среднее Поволжье - Юго-Западное Приуралье), так и в хронологическом отношений (культуры конца неолита - средневолжская и агидельская). Вот и вся верификация.

Примечания

Это обстоятельство косвенно подтверждается данными о численности скота на семью, приводимыми в работе А.М. Хазанова. Имеющаяся информация различается от автора к автору, но если вывести среднестатистическую по пяти свидетельствам (Хазанов 2000, 103), то на каждую кочевническую семью из пяти человек нового времени приходилось в среднем более чем 100 домашних животных. Конечно же, речь идет о весьма условных параллелях. Более того, в нашем случае следует учесть и то, что в условиях полуподвижного скотоводства значительная доля костей домашних животных, по-видимому, археологизировалась за пределами стоянки, поселения.

Полные расчетные данные здесь пропущены, поскольку к этому вопросу мы еще вернемся. Отчасти эти данные отражены в одной из последующих таблиц (№35 - сумма попериодных показателей и их процентные значения), но в ней пропущены отдельные культурные блоки, поэтому проценты несколько другие.

Единственное новшество - процентные значения числа особей от числа особей (столб. 3, в знаменателе). В Приложение 1 (столб. 3) этот показатель был внесен задним числом, поэтому ранее он не упоминался.

Имеются в виду все коллекции, по которым известны оба показателя, включенные в Приложение 1; 3 безотносительно от их размеров, территории или культурной зоны.

См. примечание 4.

А поскольку, из-за отрицания или недооценки существующих между этими показателями взаимосвязей, подобных коллекций ныне множество, предлагаю про

стой эксперимент. Господа археозоологи, определите или передайте на Определение своему коллеге любую из коллекций, определенную вами лишь по численности видового состава костей. Если эта крупная коллекция происходит со «стандартного», вполне «обычного» поселенческого комплекса, при условии относительно тщательного сбора всех кухонных остатков в такой коллекции общее число особей составит приблизительно 2± 1 % от общего числа определенных до вида костей. Господа археозоологи, пожалуста, проверьте меня, а заодно и себя, и, может быть, - выиграем все вместе.

Обращаю внимание, что, если только в наших расчетах не допущены ошибки, и здесь, и в многих иных случаях между этими показателями имеются различия на уровне одной десятой, образовавшейся за счет округления сотых, которые, из-за многочисленности расчетов, я не стали исправлять.

См. предыдущую сноску.

В приложениях 1 и 3, в отличие от Таблицы 35, процентные значения четырех домашних видов (не считая лошади) рассчитаны от их общей суммы, которая и выступает в качестве их общего целого, поэтому в этой системе расчетов сумма отрицательных и положительных значений разностей числа костей и особей этих видов должна полностью совпасть (см. тж. и примечание 7).

Обращаю внимание читателя. Симметричная пропорциональность процентного соотношения числа особей к числу костей относительно разности показателей часто оказывается искривленной из-за дефор- мированности коллекций и, в особенности, когда тот или иной вид представленн единичными костями.

Ш.З. К динамике развития домашнего животноводства в эпохи неолита - бронзы юга Восточной Европы, или Лошадь в контексте других животных

Банк данных, накопленный по палеофауне неолита-эпохи бронзы юга Восточной Европы, и выявленные закономерности проявления видов позволяют разработать достаточно подробную характеристику развития дома шнего животноводства на всем протяжении отмеченного времени, пространства и во всех ее основных аспектах, как для западной, так и восточной культурной зоны. Однако данная проблема не входит в задачу автора. Поскольку здесь я хочу ограничиваться освещением лишь самых общих моментов, касающихся основных закономерностей и особенностей динамики развития комплекса домашних животных и его составляющих.

Для этого воспользуемся сводными данными, сосредоточенными в Таблице 35, где все коллекции организованы по культурным блокам и культурно-хронологическим периодам. Напомню, что в эту таблицу вошли все коллекции, по которым имеются определения и по числу костей, и по числу особей. Они, в большей или меньшей степени, представляют все культуры неолита-эпохи бронзы от Восточных Карпат и низовьев Дуная (без трансильванских) до Среднего Поволжья и Юго-Западного Приуралья (не считая кавказских, нижневолжских и Юго-Восточного Приуралья).

В процедурном отношении особенности развития домашнего животноводства раскрывают

ся из сравнительного^ нализа количественных показателей как в целом по комплексу домашних видов, так и по каждому из видов в отдельности. Они рассмотрены в их хронологической изменчивости как для западной, так и восточной культурной зоны. Посути своей, этот анализ предполагает две плоскости рассмотрения показателей. Одна из них связана с анализом процентных значений комплекса домашних видов и/или его составляющих, рассчитанных от общего фонда остатков по каждому из периодов или культурных блоков, характеризующих динамику и/или эволюцию (прогрессирующую или регрессирующую) домашних, в контексте всей древней палеофауны. Второй аспект предполагает анализ количественных показателей по каждому виду домашних, но рассчитанных от их общей суммы, характеризующих соответственно динамику и эволюцию внутривидовой изменчивости домашнего стада.

Для раскрытия обозначенных параметров мы будем оперировать, главным образом, среднеарифметическими значениями от числа костей и особей. Но при этом в табличных материалах (за отдельными исключениями) приводятся и процентные значения по каждому из этих показателей. Так что каждый, кто захочет проверить всю цепочку расчетов, может это сделать.

Особенности развития комплекса домашних видов западной и восточной культурных зон

Начнем наш анализ-характеристику с наиболее обобщенного уровня - комплекса домашних видов. Задача состоит в определении динамики изменчивости комплекса домашних видов в контексте общего фонда древней палеофауны по западной и восточной культурным зонам от раннего неолита до поздней бронзы. А поскольку вопрос об одомашненности лошади для эпох неолита-энеолита остается спорным, воспользуемся альтернативными расчетами, представленными в Таблице 35. Здесь в одном случае (столб. И) общий объем комплекса домашних взят без уче

та остатков лошади (те. остатки лошади отнесены к категории диких), а в другом (столб. 12) - с учетом остатков лошади.

Как следует из итоговых - суммарных показателей, объем комплекса домашних видов (взят от общего фонда палеофауны) по западной культурной зоне, при условии исключения из него остатков лошади, составляет в среднем (т.е. по среднеарифметическим показателям от числа костей и особей) - 72,2%. А при условии.учета остатков лошади - 76,8% (Табл. 35, строка: Итого по западной зоне). В отличие от нее, восточ-

ная зона по первой из версий дает в среднем 76,5%, а по второй - 90,2% (Табл. 35, строка: Итого по восточной зоне). Таким образом, при-почти что равном числе коллекций и при практически равном числе общего фонда палеофауны (об этом ниже), общий объем комплекса домашних видов западной зоны заметно ниже, нежели объем комплекса домашних видов восточной зоны. Но если при версии исключения остатков лошади из комплекса домашних эта разница составляет всего лишь 4,5%, то, следуя второй версии, она (эта разница) возрастает до достаточно высокого показателя - 13,4%. И все это находится в прямой зависимости от интерпретации остатков лошади.

А сейчас рассмотрим попериодную изменчивость комплекса домашних видов по каждой из культурных зон в их сравнении. На Рисунках 149 и 150 представлены две различные версии количественного распределения комплекса домашних животных по обеим культурным зонам и по всем восьми культурно-хронологическим периодам: от раннего неолита до поздней бронзы. На первом из рисунков (Рис. 149) количественные показатели по комплексу домашних видов применительно к неолиту-энеолиту взяты без учета остатков лошади (исход, данные-Табл. 35, столб. 11). А для периодов эпохи бронзы, наоборот, с учетом остатков лошади, доместицированность которой считается общепринятой (исход, данные - Табл. 35, столб.

Рис. 149. Динамика распределения комплекса домашних животных по периодам неолита- эпохи бронзы западной и восточной культурных зон, при условии отнесения остатков нео-энеолитичсской лошади к диким видам.

Сплошная линия — уровень процентных значений числа костей; прерывистая - уровень процентных значений числа особей.

домашних видов, за тремя исключениями (ранний неолит восточной зоны, ранний и поздний неолит -западной зоны) дан с учетом остатков лошади (исходные данные - Табл. 35, столб. 11-12).

Первое, что бросается в глаза из сопоставления составленных графиков, это общая прогрессирующая комплекса домашних видов. И для западной, и для восточной культурных зон они достигают к среднему и позднему периодам эпохи бронзы 90% значений. А вот уровни исходных звеньев и ритмика этого процесса оказываются совершено различными.

В западной культурной зоне комплекс домашних видов периода раннего неолита начинается с уровня чуть более 60% (Рис. 149-150). Далее он заметно прогрессирует и в период позднего неолита поднимается до порядка 80%. После чего он снова сокращается в период раннего, а отчасти и в период среднего энеолита, составляя в среднем около 70%. А затем его развитие обретает сугубо прогрессирующую тенденцию, постепенно возрастая до чуть более 80% (период ранней бронзы), потом до 90% (средний период бронзы), а затем и - 95% (поздняя бронза). Важно обратить внимание, что, независимо от трактовки остатков лошади, общий диапазон изменчивости объема домашних видов от периода к периоду, что на увеличение, что на уменьшение, не превышает в среднем 15-17%.

Рис. 150. Динамика распределения комплекса домашних животных по периодам неолита-эпохи бронзы западной и восточной культурных зон, при условии включения остатков нео-энеолитической лошади в комплекс домашних видов.

Сплошная линия - уровень процентных значений числа костей; прерывистая - уровень процентных значений числа особей.

Совершенно иную ситуацию демонстрирует комплекс домашних видов по восточной культурной зоне, ритмика развития которого оказывается в полной зависимости от интерпретации остатков нео-энеолитической лошади.

В отличие от западной, комплекс домашних видов периода раннего неолита восточной культурной зоны начинается с уровня около 30%, т.е. с двукратно более низкого, чем в западной зоне, уровня. Но не это главное. Ведь, в конечном счете, к финалу эпохи бронзы их уровни практически полностью выравниваются (Рис. 149-150).

Если из комплекса домашних видов восточной зоны полностью исключить остатки нео-энео- литической лошади, то его дальнейшее развитие вплоть до среднего энеолита обретает постепенную регрессирующую тенденцию, опускаясь до уровня 22-25%. Любопытно обратить внимание, что при подобной интерпретации соотношения показателей по числу костей и особей меняются местами (т.е. число особей показывает более высокие проценты, чем число костей), отражая критически низкий уровень доли домашних видов. А далее, на переходе от среднего к позднему энеолиту, комплекс домашних видов демонстрирует неожиданно резкое, спонтанное (более чем двукратное) увеличение в среднем до 65%. А за ним, на переходе к ранней бронзе, очередное, вторичное-около.300/аувеличение (Рис. 149). Наблюдаемый для нео-энеолита регресс комплекса домашних видов, отчетливо прослеживающийся и на примере западной зоны, можно объяснить за счет смены культурных традиций и, не в последнюю очередь, за счет изменения климатических условий (к чему мы еще вернемся далее). А вот чрезвычайно резкое, более чем двукратное увеличение комплекса домашних видов на переходе к позднему энеолиту остается труднообъяснимым как с эволюционной точки зрения, так и с точки зрения наших общих знаний о культурах позднего энеолита восточной зоны.

Другое дело, если остатки лошади периода позднего неолита и энеолита по восточной зоне включить в комплекс домашних видов. Тогда раз

ное постепенное прогресси1Л!… . . :.^ (Рис. 150). И в таком случае, «нормальная прогрессирующая» эволюции комплекса домашних животных восточной зоны выходит на тот же уровень, что и максимальные диапазоны изменчивости (прогрессирующими и/или регрессирующими) комплекса домашних видов западной культурной зоны, составляя (за одним исключением) не более 15-17%. Сопоставимость диапазонов изменчивости эволюции комплекса_домашних видов западной и восточной культурных зон особенно очевидны из графика, составленного по тем же исходным данным (Рис. 150), но из расчета среднеарифметических значений числа костей и числа особей (Рис. 151). Наконец, нельзя не об-

ратить внимание, что при подобной трактовке остатков лошади показатели по костям и особям применительно к нео-энеолиту восточной зоны автоматически обретают то же соотношение (Рис. 150), что и по всем остальным комплексам, как западной, так и восточной зоны (т.е. кости демонстрируют большие процентные значения, нежели особи).

Таким образом, независимо от всех ранее приведенных аргументов, версия, при которой комплекс домашних видов восточной культурной зоны вбирает в себя и остатки нео-энеолитической лошади, оказывается более предпочтительной, более оправданной.

С учетом уже изложенного, нельзя не обратить внимание на разность темпов развития комплекса домашних видов западной и восточной культурных зон. В западной культурной зоне, где комплекс домашних видов начинается с отметки чуть более 60%, все его последующее развитие на протяжении позднего неолита, а затем и на протяжении всего энеолита, несмотря на отдельные колебания, удерживается в среднем где-то на уровне около 70% (Рис. 150-151). Его очередное количественное, а соответственно, следует полагать, и качественное изменение падает на ранний период бронзы. И только в период средней и поздней бронзы его объем достигает 90% значений.

Совершено иную ритмику демонстрирует развитие этого комплекса для восточной культурной зоны. Начавшись с уровня 30% значений, в каждый из последующих периодов он возрастает в

Рис. 151. График, иллюстрирующий ритмику изменяй- - вости комплекса домашних видов западной и восточной культурной зон (Рис. 150) по среднеарифметическим показателям.

среднем от 6-8 до 13-20%, благодаря чему уже к периоду позднего энеолита его объем полностью выравнивается с показателями по западной зоне (Рис. 150-151). Примечательно, однако, то, что, как следует из всего вышеизложенного, это выравнивание показателей произошло главным обраЗОМ За СЧсх рсЗкОАО йозра^сшпл лш^ппл ли- шади или (иными словами) за счет специализации коневодческого хозяйства. А затем следует очередной количественный скачок, и уровень комплекса домашних видов, опережая показатели по западной зоне, в период ранней бронзы выходит на 90% значения. После чего его развитие обретает стабильный характер.

Из иных принципиальных обстоятельств обращает на себя внимание непрерывно изменяющий-

379

ся при переходе от одного периода к другому диапазон разброса показателей по костям и особям-(Рис. 150, заштрихованная разность между сплошными и прерывистыми линиями). Зная общие закономерности проявления остатков различных видов животных, изменения диапазонов разорила показателей по костям и особям определенно выдают весьма существенные изменения в видовом составе комплекса домашних видов.

Наконец, особого внимания заслуживает отчетливо наблюдаемый для периода раннего, среднего и отчасти позднего энеолита кризис в развитии комплекса домашних видов по западной культурной зоне (Рис. 150-151), что предполагает какие-то особые веские причины, то ли культурноисторического, то ли природного свойства.

Особенности развития основных домашних видов западной и восточной культурных зон

Очередная наша задача, после определения основных проявлений комплекса домашних видов, - рассмотрение его составляющих. Как и прежде, речь пойдет о пяти основных видах: крупном и мелком рогатом скоте, свинье, собаке и, конечно же, нашей любимице-лошади.

Однако, думаю, лучше начать с вопроса о распределении остатков каждого из обозначенных видов по интересующим нас культурным зонам, что позволит изначально правильно сориентироваться в специфике соотношения видов по каждой из этих зон.

На Рисунке 152, на базе данных Таблицы 35 (последние пять строк), графически отражены процентные соотношения общего числа коллекций, общего числа костей/особей, общего числа категорий домашних и их отдельных видов: КРС, М.РС, свинья, собака и лошадь. Они рассчитаны по каждой из культурных зон (для костей и особей приведены среднеарифметические показатели) от общего банка данных. Как следует из использованных данных и составленного графика,

обе интересующие нас культурные зоны представлены почти что равным числом коллекций (125 против 113 или 52,5 против 47,5%) и практически равным числом археозоологических остатков (50,4 против 49,6%). При равных исходных данных, обе культурные зоны дают несколько различные, но весьма близкие показатели по общему числу выборки домашних видов: западная - 46,5%, восточная зона - 53,5%. А каково соотношение представляющих этот комплекс видов?

Остатки крупного рогатого скота по западной зоне составляют 42,6%, а по восточной - 57,4%. Иное соотношение демонстрируют остатки мелкого рогатого скота, составляющие для западной зоны - 52,0%, против 48,0% - в восточной зоне. Еще большую разность показывают остатки собаки, составляющие соответственно 58,8% и 41,2%. А вот остатки свиньи и лошади обнаруживают прямо противоположное соотношение. От общего объема остатков свиньи на западную зону приходятся 80,9%, а на восточную -

только 19,1%. В то время как остатки лошади в западной зоне представлены всего лишь 25,8%, а остальные 74,2% приходятся на восточную зону.

Таким образом, при практически равных исходных данных по численности коллекций и их общему объему, при относительно незначительных различиях в соотношении остатков крупного и мелкого рогатого скота и отчасти- остатков собаки, главная отличительная особенность развития комплекса домашних животных западной и восточной культурных зон наиболее полно отражена в распределение двух видов: свиньи и лошади. Первая свойственна преимущественно для западной, земледельческой зоны; вторая характерна, главным образом, для восточной культурной зоны. Иными словами, не считая собаки, мы, по сути, имеем дело с двумя относительно различными категориями видов домашних животных. Одна основная категория (общая для обеих культурных зон) представлена крупным и мелким рогатым скотом. А вторая, специфичная, представлена в одном случае свиньей, преобладающе характерной для западной зоны, а в другом лошадью, преобладающе характерной для восточной культурной зоны. Запомним это разграничение.

А сейчас рассмотрим каждый из видов по отдельности.

Крупный рогатый скот. Самый многочисленный вид’ Его остатки составляют в среднем 44,6% (55,5%- кости или 33,7% - особи) от общего фонда палеофауны по обеим зонам (Табл. 35, строка: Итого по двум зонам) или-52,8% (62,8% - кости или 42,8% - особи) от общего фонда комплекса домашних видов.

Если же считать по культурным зонам (Рис. 152) от общего фонда остатков этого вида, на западную зону приходится 42,6% (37,9% - кости, 47,2% - особи), на восточную - 57,4% (62,1% и 52,8%)’ В западной зоне их доля от общего фонда палеофауны составляет 37.3% (45,6% - кости и 29,0%- особи) или 48,2% (56,5 и 39,8%) от общего объема остатков всех домашних (Табл. 35, итоговые строчки). А в восточной, соответственно - 51,7% (64,0 и 39,3%) или 56,8% (67,5 и 46,0%). Таким образом, хотя различим л нс лоль существенны, практически по всем позициям, восточная зона обнаруживает несколько больший объем остатков крупного рогатого скота, нежели западная. Далее, рассмотрим их распределение во времени.

. На Рисунке 153, на базе данных Таблицы 35 (столб. 6, попериодные показатели), графически отражена сравнительная динамика изменчивости остатков КРС на всем протяжении неолита до эпохи бронзы применительно к западной и восточной культурным зонам. Из-за этого графика совершенно очевидно, что значение КРС на раннем периоде неолита было одинаково низкое

в обеих сопоставляемых нами культурных зонах. Причем, если по восточной зоне доля этого вида составляла в среднем около 20%, то в западной зоне она гораздо ниже (около 10%), выходя за пределы критической отметки (те. показатели по костям и особям находятся в обратном соотношении). Ситуация в количественном проявлении остатков КРС по этим зонам резко меняется на протяжении последующих периодов..

В восточной зоне, несколько опустившись по значениям, остатки КРС вплоть до позднего энеолита стабильно удерживаются на уровне от 10 до 15%, после чего их доля резко возрастает к ранней бронзе - в среднем до около 50%, а затем и до порядка 60% - к средней бронзе (Рис. 153).

В западной же зоне остатки КРС уже к позднему неолиту поднимаются до уровня около 45%, который, при незначительном сокращении, удерживается и на протяжении раннего энеолита. Но, в период среднего энеолита его доля сокращается до около 30%, затем, в период позднего энеолита, снова возрастает до чуть менее 40% и снова опускается в период ранней бронзы до прежнего уровня. Далее они снова прогрессируют в период средней бронзы до уровня около 50%; в поздний период бронзы - до около 55%, при этом несколько уступая показателям по восточной зоне.

Таким образом, оперируя усредненными показателями по костям и особям, можно сказать, что обе рассматриваемые культурные зоны по остаткам КРС демонстрируют близко сходные

Рис,- 153. Динамика распределения остатков крупного рогатого скота по периодам неолита - эпохи бронзы западной и восточной культурных зон.

Сплошная линия-уровень процентных значений числа костей; прерывистая - уровень процентных значений числа особен.

показатели как для начального периода развития домашнего животноводства (около 10-20%), так и для финального периода эпохи бронзы (около 55-60%), но пути количественного наращивания этого вида были совершено различными. В восточной зоне, после длительного относительно низкого уровня значений этого вида, его роль резко возрастает лишь с переходом от энеолита к ранней бронзе. В западной же зоне роль КРС резко возрастает уже с периода позднего неолита (около 45%). Далее этот уровень, то опускаясь, то поднимаясь, удерживается вплоть до ранней бронзы. Снова он относительно резко возрастает к среднему, а затем и позднему периодам бронзы (Рис. 153).

Между тем, нельзя не обратить внимание на синхронность или относительно близкий хронологический диапазон (в рамках одного-двух культурно-хронологических периодов) целого ряда количественных (и качественных) изменений в проявлении остатков КРС для обеих сопоставляемых зон.

С одной стороны, это одновременные резкие количественные изменения значений остатков КРС на переходе ст раннего к позднему неолиту: в западной зоне в сторону их увеличения, а в восточной, наоборот, в сторону их незначительного, но вполне очевидного сокращения.

С другой стороны, это резкое увеличение остатков КРС и в восточной, и в западной культурных зонах на переходе от энеолита к эпохе бронзы. Разница лишь в том, что в восточной зоне этот скачок происходит несколько раньше, на переходе от позднего энеолита к ранней бронзе. А в западной зоне тот же процесс реализуется как бы с некоторым запаздыванием, те. на переходе от раннего к среднему периодам, бронзы. Но хронологическая параллельность этих процессов (включая и последующие периоды) определенно выдает некую общую взаимозависимость между этими скачками (Рис. 153).

Наконец, особого внимания заслуживают, с одной стороны, двукратные регрессивные тенденции в проявлении остатков КРС по западной зоне: на уровне среднего энеолита, а затем и на уровне периода ранней бронзы. С другой стороны, менее выраженное, но также вполне заметное сокращение объема остатков рассматриваемого вида на уровне развитого неолита, раннего и среднего энеолита в восточной культурной зоне. Все эти изменения, так или иначе, требуют объяснения, и мы к ним вернемся ниже.

И последнее - из другого контекста. Поскольку на Рисунке 153 значения остатков КРС даны по обоим показателям (по числу костей - сплошная линия, по числу особей - прерывистая), не могу не обратить внимание непривычного читателя на строгое соответствие этих показателей ранее установленному правилу, а именно: чем больше остатков данного вида - тем больше раз-

ность между его показателями по костям и по особям. Так, увеличение доли остатков вида на уровне развитого неолита или позднего энеолита западной культурной зоны одновременно сопровождается и увеличением разностей между его показателями по костям и особям (Рис. 153). И наоборот, сокращение их численности на протяжении среднего энеолита или ранней бронзы автоматически сопровождается сокращением разностей между их показателями. В периоды же средней и поздней бронзы, когда остатки КРС достигают максимальных значений, разности в показателях числа костей и числа особей и в восточной, и в западной культурных зонах, в свою очередь, также получают максимальные проявления. А поскольку КРС по своим процентным значениям попадает в категорию многочисленных, то разница в показателях по костям и особям всегда идет в пользу первых. Единственное исключение из этих правил дает ранний неолит по восточной зоне (проценты по особям выше, нежели проценты по костям). Но это именно тот случай, когда значения остатков КРС наименьшие. Так, спрашивается, есть объективная связь между показателями по костям и особям, или нет?

Мелкий рогатый скот. Существенно усгу- . пает по количественным показателям крупному рогатому скоту. От общего фонда палеофауны по обеим зонам его остатки составляют в среднем 20,3% (18,0%- кости, 22,6% — особи), а от общего фонда домашних видов - 24,6% (20,4% - кости, 28,7% - особи) (Табл. 35, строка: Итого по двум зонам).

Если же взять по культурным зонам от общего фонда остатков этого вида, на западную зону приходится 52,0% (51,3% - кости, 52,6% - особи), а на восточную - 48,0% (48,7% и 47,4%). То есть, получается, что при почти равном числе коллекций и общего фонда палеофауны (Рис. 152), западная зона дает несколько больший процент остатков MPC, чем восточная. И это обстоятельство полностью подтверждается и значениями остатков MPC, рассчитанными как от общего фонда палеофауны, так и от общего фонда домашних видов по каждой из культурных зон. В западной зоне доля остатков MPC от общего фонда палеофауны составляет 20,9% (20,0% - кости и 21,7% - особи) или 27,3% (24,8 и 29,8%) - от общего объема остатков всех домашних (Табл. 35, итоговые строчки). А в восточной, соответственно, -20,0% (16,3 и 23,7%) или 22,5% (17,2 и 27,7%).

Динамика попериодных изменений значений MPC на протяжении от неолита до эпохи бронзы по обеим рассматриваемым культурным зонам представлена на Рисунке 154 (исход, данные - Табл. 35, столб. 7). Как следует из этого графика (Рис. 154) и его сопоставления с .предшествующим (Рис. 153), эволюция и динамика изменчивости

Рис. 154. Динамика распределения остатков мелкого рогатого скота по периодам неолита - эпохи бронзы западной и восточной культурных зон.

Сплошная линия - уровень процентных значений числа костей; прерывистая-уровень процентных значений числа особей.

значений остатков MPC существенно отличается от проявлений остатков КРС.

В западной культурной зоне изначальное число остатков MPC начинается с уровня около 15%. Далее, несколько опускаясь в период раннего энеолита, этот уровень удерживается вплоть до периода позднего энеолита, после чего он резко возрастает на переходе к раннему периоду бронзы, достигая 40% уровня. Затем доля остатков этого вида снова опускается в среднем, отчасти И в позднем периодах бронзы, составляя около 20% (Рис. 154).

В общих чертах сходную ситуацию демонстрируют и показатели по восточной культурной зоне. Но она все же обнаруживает ряд особенностей как по количественным, так и по хронологическим признакам. В ^^ ~“ ”’?” ” п,г""’”

остатков MPC в восточной зоне начинается с уровня всего лишь около 2%. В период развитого неолита ее значения возрастают до уровня чуть более 6%. Впоследствии этот показатель сохраняется и для раннего, и для среднего энеолита. На переходе же к позднему энеолиту следует резкий скачок, когда средние значения этого вида поднимаются до 40%. Азатем снова относительно равномерно, опускаются на протяжении раннего, среднего и позднего периодов бронзы, выходя на тот же уровень, что и показатели по западной культурной зоне (Рис. 154).

Таким образом, различия в динамике эволюции значений MPC по сопоставляемым зонам

касаются главным образом времени их резкого количественного возрастания. В восточной зоне этот скачок приходится на переход от среднего к позднему энеолиту. В западной зоне этот же процесс реализуется несколько позже, на переходе от позднего энеолита к ранней бронзе. Но что показательно. Как и в случае с КРС (Рис. 153), отмеченное резкое количественное возрастание остатков MPC приходится на разные, но «сопряженные» или (в ином выражении) соприкасающиеся друг с другом культурно-хронологические периоды. Так или иначе, они представляют собой, по сути, переход от одной культурно-исторической эпохи к другой (от энеолита - к эпохе бронзы). Более того, как и в случае с КРС, динамика последующего изменения значений остатков MPC, что по восточной, что по западной культурной зонам, демонстрирует одинаковые тенденции. Разница лишь в том, что в случае КРС, после резкого возрастания, показатели по этому виду продолжают сохранять этот уровень. А в случае же MPC, вслед за резким увеличением показателей следует их сокращение, но относительно равномерно и одновременно и по восточной, и по западной зонам. А поэтому, как и в случае с КРС, кривые изменчивости MPC с середины-конца энеолита до средней бронзы проявляются как близко - параллельные кривые, которые полностью совмещаются на уровне позднего периода бронзы. И все это вместе взятое определенно указывает на то, что резкие количественные изменения значений показателей по MPC западной и восточной культурных зон, как и показателей по КРС, прослеживаемые на переходе от энеолита к эпохе бронзы - явления взаимосвязанные, взаимообусловленные.

Из других обращающих на себя внимание обстоятельств в проявлении MPC можно отметить еще следующее. Незначительное сокращение численности остатков MPC по западной зоне на переходе от развитого неолита к раннему энеолиту (Рис. 154). По времени оно совпадает с сокращением по той же зоне численности остатков КРС (153). И наоборот, некоторое увеличение численности остатков MPC по восточной зоне, в -”■. …^ л-плмопптчесь-пм ннтрпвяпр ГРис 154). при одновременном сокращении численности остатков КРС (Рис. 153).

И последнее. К вопросу об общих закономерностях соотношения показателей по числу костей и числу особей. MPC по своим значениям, в отличие от КРС, попадает в категорию малорепрезентативного вида. Во всех случаях, кроме одного, его показатели по особям выше, нежели показатели по костям. А единственное исключение - это когда показатели по этому виду и в западной, и в восточной зоне поднимаются до уровня 40%. Другими словами, «поднявшись» в категорию многочисленных, показатели по костям и особям меняются местами: первые показывают

более высокие показатели, а особи — более низкие (Рис. 154).

Свинья. По общим показателям остатки этого вида более чем в два раза ниже, чем у предшествующего. От общего фонда палеофауны, по обеим зонам, остатки свиньи составляют в среднем 7,6% (5,5% - кости или 9,7% - особи), а от общего фонда комплекса домашних - 9,3% (6,2% - кости, 12,3% - особи) (Табл. 35, строка: Итого по двум зонам).

А если взять по культурным зонам (Рис. 152), от общего фонда остатков этого вида, на западную зону приходится 80,9% (85,3% - кости, 76,5% - особи), а на восточную, соответственно, всего лишь 19,1% (14,7% и 23,5%).

И с точки зрения внутризональных показателей. Доля остатков свиньи по западной зоне составляет от общего фонда палеофауны в среднем 1.8% (10,1% - кости и 13,5% - особи) или 15,6% (12,6 и 18,5%) - от общего объема остатков всех домашних (Табл. 35, итоговые строчки). По восточной же зоне, соответственно - 3,3% (1,5 и 5,0%) или 3,8% (1,6 и 5,9%).

А вот как выглядит их распределение по хронологическим периодам и зонам - Рисунок 155 (исход, данные - Табл.35, столб. 8).

Проявление остатков свиньи по восточной зоне, где их общая доля крайне низка, предельно просто. Составляя в период раннего неолита около 8%, далее их доля несколько сокращается и, колеблясь в интервале от 2 до 5%, сохраняется вплоть до позднего периода бронзы (Рис. 155).

Гораздо более интересную ситуацию демонстрирует этот вид применительно к западной зоне. На уровне раннего неолита остатки свиньи дают в среднем чуть менее 40%. Затем их значения резко сокращаются: в период развитого неолита - до примерно 15%, а отчасти и с переходом к раннему энеолиту-до 11%. В среднем энеолите происходит заметный рост до 19%. За ним следует очередное сокращение в позднем энеолите, до приблизительно 11%, а затем и до 5% в период ранней бронзы. Новый рост его показателей прослеживается в период средней бронзы - около 12%. Этот уровень с минимальным уменьшением сохраняется и для периода поздней бронзы.

А сейчас сравним эти данные с проявлением остатков КРС, как одного из основных - ведущих видов. Ранний неолит: КРС - около 10% (Рис. 153), свинья - около 40% (Рис. 155). Развитый неолит: остатки КРС резко возрастают в среднем до 45% значений; остатки же MPC резко сокращаются с 40% до 15% значений. Далее, к раннему энеолиту оба вида несколько сокращаются. Но наступает средний энеолит: остатки КРС относительно резко сокращаются до порядка 10%, а остатки свиньи, наоборот, вырастают почти на тот же порядок. Поздний энеолит: оба вида в очередной раз меняют свои тенденции. Причем, опять-таки, почти на уровне тех

Рис. 155. Динамика распределения остатков свиньи по периодам неолита-эпохи бронзы западной и восточной культурных зон.

Сплошная линия - уровень процентных значений числа костей; прерывистая-уровень процентных значений числа особей.

же величин: остатки КРС возрастают, а остатки свиньи, наоборот, сокращаются. Далее ранний период бронзы, оба вида одновременно сокращаются: КРС - на 7-8%, а остатки свиньи — на 5-6%. Но затем, на протяжении среднего и позднего периодов бронзы, остатки свиньи, несколько поднявшись, сохраняются на уровне 10-12% значений. А доля остатков КРС подскакивает до 45-55% значений.

Определенная взаимозависимость в колебаниях доли остатков свиньи обнаруживается и в сопоставлении с изменчивостью остатков MPC, в особенности по западной зоне. Но если, скажем, в период раннего неолита оба вида демонстрируют одновременное сокращение (Рис. 154 и 155), то в период ранней бронзы их изменения носят противоположныетенденции: остатки MPC резко возрастают (Рис. 154), а остатки свиньи, наоборот, заметно сокращаются (Рис. 155).

Так что взаимозависимость и взаимообусловленность количественных показателей по разным видам комплекса домашних видов, думается, уже вполне очевидна, что по одной, что по другой из рассматриваемых нами культурных зон.

Из иных констатаций, касающихся общих закономерностей. Как и подобает многочислен-, ным видам, на уровне раннего неолита, когда остатки свиньи составляют в среднем около 40%, процентные значения по костям - выше, а значения по особям - ниже. Во всех же остальных случаях, когда средние показатели ниже 20% значений,

Рис. 156. Динамика распределения остатков собаки по периодам неолита - эпохи бронзы западной и восточной культурных зон.

Сплошная линия -уровень процентных значений числа костей; прерывистая - уровень процентных значений числа особей.

показатели по костям и особям дают обратное соотношение (Рис. 155).

Собака. Один из наименее репрезентативных видов. Его доля от общего фонда палеофауны по обеим зонам составляет в среднем 1,9% (0,8% - кости, 3,0% - особи), а от общего фонда домашних видов - 2,4% (0,9% - кости, 3,8%> - особи) (Табл. 35, строка - Итого по двум зонам).

Если взять по культурным зонам от общего фонда остатков этого вида, на западную зону приходятся 58,8%> (56,2% - кости, 61,4% - особи), а на восточную-41,2% (43,8% и 38,6%). Как следует из этих данных, получается, что при почти равном числе коллекций и общего фонда палеофауны (Рис.152), западная зона дает несколько больший процент остатков собаки, нежели восточная.

Соответственно в западной зоне от общего фонда палеофауны остатки собаки составляют 2,2% (1,0% - кости, 3,3% - особи), а ст комплекса домашних - 2,9% (1,2% - кости, 4,6% - особи). А в восточной зоне: 1,6% (0,7% - кости, 2,5% - особи) и 1,9% (0,7% - кости, 3,0%> - особи).

Из-за малочисленности остатков динамика эволюции этого вида во времени отличается предельной простотой (Рис. 156; исход, данные - Табл. 35, столб. 9), варьируя по обеим зонам в среднем от приблизительно 0,5% до 3-4%. В восточной зоне на протяжении неолита остатки собаки составляют в среднем по 3% на каждый из периодов. Затем в периоды раннего и среднего энеолита их доля сокращается до около 1%. Их объем несколько возрастает в период позднего энеолита - до 4%. А на протяжении эпохи бронзы снова опускается, удерживаясь в среднем на уровне около 2%.

Большую динамичность демонстрируют остатки этого вида по западной зоне. Для периода раннего неолита их доля по этой зоне составляет около 0,5%, а в период развитого неолита она возрастает до 4%. В раннем энеолите показатели понижаются до примерно 2%, чтобы в период среднего энеолита снова возрасти до уровня 4%. А в позднем энеолите очередное понижение до чуть менее 2%. А далее - снова легкое повышение до 2-2,5%, которое удерживается на протяжении всех периодов эпохи бронзы. Обращает внимание то, что, как и в случаях с круп-

ным и мелким рогатым скотом, к концу эпохи бронзы показатели по обеим зонам практически полностью выравниваются (Рис. 156).

Из иных обстоятельств, как и прежде, обращает на себя внимание соотношение показателей по процентным значениям костей и особей. Поскольку вид попадает в категорию малозначительных, то во всех без исключения случаях показатели по костям несколько ниже, чем показатели по особям.

И о лошади. Следуя всему раннее изложенному, у нас есть все основания интерпретировать остатки лошади в качестве одомашненной: применительно к восточной зоне, начиная, по крайней мере, с развитого неолита, а применительно к западной, начиная с конца раннего - начала среднего энеолита. Однако, поскольку доля остатков лошади для последних из оговоренных периодов предельно низка и не может существенно повлиять на общие, демонстрируемые на протяжении трех исторических эпох закономерности, то все остатки этого вида условно будем рассматривать совокупно. Определив особенности и динамику временного их распределения, мы сможем затем сопоставить демонстрируемые ими тенденции и оценить их соотношение с тенденциями по остальным - достоверно домашним. Посмотрим, что из этого получится.

При оговоренных условностях, по основным своим количественным показателям, остатки лошади занимают третью позицию, следуя за показателями по КРС и MPC. От общего фонда палеофауны по обеим зонам (Табл. 35, строка: Итого по двум зонам) ее остатки составляют в среднем 9,1% (8,5% - кости или 9,7% - особи), Я ОТ об 1ДеГ О гЦгч ГТ ПО r/n> 1 П Oî.-m 11 О

(9,6% - кости или 12,3% - особи).

Взятые же по культурным зонам, как мы уже знаем (Рис. 152), подавляющее большинство остатков лошади составляют от общего фонда остатков этого вида по восточной зоне 74,2% (78,4% - кости, 70,0% - особи), а по западной - 25,8% (21,6% и 30,0%). Соответственно, в восточной зоне их доля, как от общего фонда палеофауны, так и от общего фонда комплекса-домаш- них видов, существенно выше. По первому из показателей она составляет 13,7% (12,4% — кости, 15,0% - особи), по второму - 15,3% (13,1% -

кости, 17,5% - особи). По западной же зоне они раза в три ниже: по первому из показателей - 4,7% (4,0% - кости и 5,3% - особи), а по -второму - 6,1% (4,9 и 7,3%).

Динамика попериодных изменений значений остатков лошади на протяжении от неолита до позднего периода эпохи бронзы по обеим рассматриваемым культурным зонам представлена на Рисунке 157 (исход, данные - Табл. 35, столб. 10). Как и в случае С остатками КРС (Рис. 153) или остатками свиньи (Рис. 155), первое, что здесь заслуживает внимания, так это различия в проявления лошади по западной и восточной зонам (Рис. 157).

Для неолита западной зоны остатки лошади начинаются с урсщ.;: около 1%. Затем их доля медленно возрастает вплоть до раннего и среднего энеолита, составляя в среднем не более 2%. В позднем энеолите, а затем в раннем периоде бронзы ее уровень заметно поднимается до (в среднем) 5 и 8%. После чего снова Сокращается в период средней бронзы До 5%, а затем снова поднимается до 8% в период поздней бронзы (Рис. 157).

Принципиально иную картину демонстрируют остатки этого вида по восточной зоне. На уровне раннего неолита остатки лошади дают около 4%, т.е. в четыре раза больше, чем в западной зоне. А далее, на переходе к развитому неолиту, следует скачок с 4% до более 13%, т.е. происходит бо-

Рис. 157. Динамика распределения остатков лошади по периодам неолита-эпохи бронзы западной и восточной культурных зон.

лее чем трехкратное увеличение. Затем, на переходе к раннему и среднему энеолиту, следуют два очередных количественных скачка: сначала до приблизительно 20%, а потом до более 35%. А после этого, на переходе к позднему энеолиту - резкое сокращение до примерно 8%. Далее же следуют колебания: ранняя бронза - возрастание до 13,4%, средняя бронза - понижение до 6,5%, поздняя бронза - очередное возрастание до 13,6%.

В предшествующих разделах работы первый качественный скачок в проявлении остатков лошади для периода перехода от раннего к позднему неолиту автор оценил как своего рода индикатор качественного изменения состояния животного - его доместикации. При такой трактовке наблюдаемое для периода перехода от среднего к позднему энеолиту резкое сокращение остатков этого вида, очевидно, следует рассматривать как результат оптимизации его потенциальных функций. Оптимизация функций в том смысле, что, если в период нео-энеолита лошадь могла быть использована, главным образом, как один из источников мясной пищи, то с переходом к позднему энеолиту социальные функции этого животного могли быть сведены преимущественно к обеспечению транспортных и/или коммуникативных нужд.

Подобное объяснение полностью подтверждается и из определенного соотношения изменчивости этого вида в сравнении с количественными колебаниями остатков иных видов по этой же зоне. Так, в частности, непрерывное интенсивное наращивание остатков лошади на протяжении всего неолита вплоть до позднего энеолита (Рис. 157) по времени полностью совпадает с одновременным медленным и непрерывным сокращением доли КРС (Рис. 153), а отчасти и свиньи (Рис. 155). Резкое же сокращение остатков лошади, наступившее на переходе к позднему энеолиту, полностью совпадает по времени, с одной стороны, с резким увеличением доли MPC (Рис. 154), а с другой стороны, с началом резкого увеличения доли КРС, реализовавшегося на протяжении ранней бронзы (Рис. 153).

Другим важным обстоятельством в сравнительном проявлении остатков лошади и иных достоверно домашних видов является диапазон их резких количественных изменений. Подобно КРС, MPC или свинье, остатки лошади демонстрируют ту же способность, с одной стороны, к «одноразовому», резкому наращиванию своего объе- мадо 10-15% (ранний, средний энеолит). Асдру- гой стороны, наоборот - к резкому, спонтанному сокращению их объема, к примеру, на переходе от среднего к позднему энеолиту - с 35 до менее чем 10%. Совпадение этих показателей (что на увеличение, что на понижение) определенно свидетельствует в пользу того, что лошадь позднего неолита и раннего - начала среднего энеолита

была уже прирученной - одомашненной. Аргументов здесь можно привести два.

Во-первых. Интенсивное длительное наращивание остатков нео-энеолитической лошади (при условии, что она была диким видом) при одновременном сокращении доли остальных домашних видов (КРС и свиньи), означало бы, что в восточной культурной зоне, в отличие от западной, только лишь начавшееся домашнее животноводство изначально носило в себе сугубо регрессивную тенденцию.

Во-вторых. Принимая условие, что лошадь нео-энеолита была диким видом, наблюдаемое для периода перехода от среднего к позднему энеолиту - ранней бронзе резкое сокращение остатков этого вида означало бы, что доместикация лошади начиналась не с возрастания и/или оптимизации уже освоенных человеком, свойственных для нее социальных функций, а с обратного, противоположного - с резкого общего понижения ее социальной значимости.

Из других проявлений остатков лошади обращает на себя внимание то, что, как и в случае с иными видами, основные резкие количественнокачественные изменения этого вида (что на увеличение, что на понижение показателей) приурочены к одним и тем же культурно-хронологическим периодам: на переход от раннего к позднему неолиту; на переход от раннего к среднему энеолиту; и на переход от энеолита к бронзе. И это совпадение, в свою очередь, свидетельствует о том, что эволюция лошади, подобно всем остальным домашним видам, вбирает в себя те же культурно-исторические - эпохальные изменения и/

или те же возможные природно-климатические катаклизмы.

И о соотношении показателей по костям и особям. Подобно всем ранее рассмотренным видам, в случаях высоких средних значений остатков лошади показатели по костям существенно выше, чем показатели по особям. В случаях же, когда общие показатели низкие, процентные значения по особям выше, а по костям - ниже. Причем совершенно очевидно, что чем выше общие показатели, тем выше и разности процентных значений по костям и особям, и наоборот. Единственное исключение из общего правила составляют показатели по позднему энеолиту западной зоны (Рис. 157). Но они имеют свои особые объяснения, которые станут ясными из последующего анализа.

Таковы особенности количественного проявления остатков четырех основных видов, однозначно определяемых как домашние, а также - остатков лошади, интерпретация которых отчасти спорна. Как и следовало ожидать, каждый из этих видов демонстрирует свои специфические особенности, как по каждой из рассмотренных культурных зон, так и во временной перспективе. Но, что показательно, спорные по интерпретации остатки лошади (периода нео-энеолита), как оказалось, обнаруживают сходные проявления с остатками остальных, достоверно домашних видов. Это означает, что ранее предложенная интерпретация времени доместикации этого вида была правильной.

А сейчас обратимся еще раз к вышерассмотренным данным, но под иным углом зрения.

Позональные особенности развития домашних видов

Позональные особенности развития домашних видов, как и естественно, более всего отражены в различиях их процентных значений, в определенной комбинации и соотношении видов по каждой зоне или между ними, в определенной ритмике или динамике их временной изменчивости и пр.

Как уже отмечалось ранее, не считая собаки, мы, по сути, имеем дело с. двумя основными и двумя второстепенными или - специфичными видами животных.

В категорию основных попадаютКРС и MPC, общая сумма которых от общего фонда палеофауны по обеим культурным зонам составляет в среднем 64,9%, из которых 44,6% приходится на КРС, а 20,3% - на MPC. Взятые же от общего фонда комплекса домашних по обеим культурным зонам, общая сумма этих двух видов составляет 77,4%: 52,8% - КРС, 24,6% - MPC (исходные данные - Табл. 35, строка:“Итого по двум .зонам).

В категорию второстепенных попадают свинья и лошадь. Их суммарная доля от общего

фонда палеофауны по обеим зонам составляет всего 16,7%, из которых 7,6% - свинья и 9,1% - лошадь. А по второму из показателей, т.е. от общего фонда домашних, 20,3%: 9,3% - свинья, 11,0% - лошадь. А каково их распределение по зонам?

При расчете от общего фонда их остатков, от общего фонда палеофауны или общего фонда комплекса домашних по каждой из культурных зон отдельно (см. ранее), доля остатков КРС по западной зоне составляет в среднем, соответственно, -42,6%, 37,3% и 48,2%, а по восточной зоне - 57,4%, 51,7% и 56,8%. А вот остатки MPC дают обратную ситуацию. По западной зоне их значения, в той же последовательности, составляют 52,0%, 20,9% и 27,3%, против 48,0%, 20,0% и 22,5% по восточной зоне.

Следуя этим данным, совершено очевидно, что западная зона, несколько уступая восточной по численности КРС, превосходит ее по числен-

ности MPC, и наоборот. Примечательно, однако, то, что различие в показателях по каждому виду от зоны к зоне носят весьма близкие значения, т.е. находятся в весьма близком пропорциональном соответствии. Поэтому при их взаимном суммировании соответствующие показатели по обеим зонам обнаруживают близко сходные значения. К примеру, общая доля этих двух видов от общего фонда их остатков по западной зоне составляет 94,6% (КРС - 42,6 + MPC 52,0%), и по восточной - 95,4% (КРС - 57,4 + MPC - 48,0%). А, скажем, от общего фонда комплекса домашних суммарная доля этих же видов по западной зоне составляет 75,5% (КРС - 48,2% + MPC - 27,3%), а по восточной - 79,3% (КРС - 56,8 + MPC-22,5%).

Различия в процентных значениях остатков КРС и MPC, которые выступают в качестве двух основных ведущих видов домашнего стада, с одной стороны, характеризуют конкретные позо- нальные особенности домашнего животноводства западной в сравнении с восточной культурной зонами. Но, с другой стороны, отмеченная пропорциональность соотношения этих видов выдает их возможную взаимозаменяемость, через которую и обеспечивается стабильность или сбалансированность комплекса домашних животных. В нашем случае сбалансированность комплекса домашних видов по западной культурной зоне выражается в некотором преобладании остатков MPC при меньшей доле КРС, а по восточной в их обратном соотношении - некотором преобладании КРС при меньших значениях доли MPC. Но это на уровне двух основных, количественно приоритетных видов. Обратимся к количественно второстепенным, специфичным видам.

Взятые по тем же показателям от общего фонда их остатков, от общего фонда палеофауны и от общего фонда комплекса домашних по каждой из культурных зон отдельно (см. ранее), остатки свиньи по западной зоне составляют соответственно 80,9%, 11,8% и 15,6%, а по восточной - 19,1%, 3,3% и 3,8%. А вот остатки лошади дают прямо противоположную картину: по восточной зоне они составляют 74,2%, 13,7% и 15,3%, против 25,8%, 4,7% и 6,1% по западной зоне.

По своим процентным значениям свинья определенно характеризует специфику комплекса домашних видов западной культурной зоны (80,9% от всех остатков - этого вида); лошадь - специфику комплекса домашних видов (74,2% от всех остатков - этого вида) восточной культурной зоны. Но что при этом показательно. Подобно двум ранее рассмотренным видам, процентные значения свиньи и лошади в своих максимальных значениях по разным зонам обнаруживают ту же — близко сходную пропорциональность. Скажем, по первому показателю: западная зона, свиньи - 80,9%, восточная, лошади - 74,2%; по второму показателю: западная, свиньи - 11,8%,

восточная, лошади - 13,7%; по третьему показателю: западная, свиньи - 15,6%, восточная, лошади - 15,5%. Поэтому при взаимном суммиро- - вании показателей по этим видам с соответствующими позональными показателями по двум предшествующим видам они также будут давать близко сходные показатели. К примеру, общая доля по трем видам от общего фонда их остатков по западной зонесоставит 175,2% (КРС-42,6 : MPC 52,0%-: свинья - 80,6%), а до ьосто i- ной 169,6% (КРС - 57,4 + MPC - 48,0 + лошадь 74,2%). А, скажем, взятые от общего фонда комплекса домашних, суммарная доля по этим же видам по западной зоне составит 91,1% (КРС - 48,2% + MPC - 27,3 + свинья - 15,6%), а по восточной - 94,6% (КРС - 56,8 + MPC - 22,5 + лошадь - 15,3%).

Самостоятельно и/или в сочетании с двумя предшествующими видами остатки свиньи характеризуют специфику комплекса домашних видов западной культурной зоны, подобно тому, как остатки лошади, самостоятельно и/или в сочетании с двумя предшествующими видами выдают специфику комплекса домашних видов восточной культурной зоны. И она, эта специфика, очевидна из полученных сочетаний. В первом случае, применительно к западной зоне, мы выходим на так называемую «европейскую триаду», т.е. животноводческий комплекс, включающий КРС, MPC и свинью. Применительно же к восточной культурной зоне мы выходим на совершенно иную комбинацию, которую, поаналогии с первой, можно было бы назвать условно «восточноевропейская триада»: комбинация, включающая КРС, MPC и лошадь.

Между тем, поскольку и в первой (западная зона), и во второй (восточная зона) комбинациях сумма представляющих их видов составляет от общего фонда домашних по каждой из зон порядка 90-95 процентов (западная-90,1%, восточная - 94,5%, не считая разностей по свинье и лошади, а также — остатки собаки; расшифровка процентных значений - см. далее), то их значения, собственно, и определяют сбалансированность образованных ими комплексов, а вместе с тем и возможности видов к их взаимозаменяемости. Но взаимозаменяемости по каждой из зон отдельно. А при том, что свинья и лошадь, каждая по своим основным зонам, дают почти что сходные показатели, это может означать лишь то, что подобно свинье, лошадь в восточной зоне (выполняя, естественно, и иные возможные для неё функции) также могла служить одним из важных (наряду с КРС и/или MPC) источников мясной пищи. И это обстоятельство в особенности касается неолита и энеолита, когда значения этого вида поднимаются до уровня 20-35%, опережая показатели и по КРС, и по MPC, и по свинье.

Другая плоскость, отражающая зональные особенности эволюции домашних видов,

обнаруживается в динамике временной изменчивости их количественных показателей.

Если читатель заметил, временное развитие видов по восточной зоне характеризуется относительноравномерной длительной стабильностью в своих количественных проявлениях. Лишь изредка отмечаются резкие количественные колебания. К примеру, остатки КРС. С раннего неолита и вплоть до позднего энеолита его показатели, при весьма незначительных колебаниях, непрерывно удерживаются практически в одном и том же интервале значений - от 11-12 до 1517%. А единожды, на переходе к ранней бронзе, резко поднявшись до более 50%, этот или чуть более высокий уровень показателей (приблизительно до 60%) сохраняется далее и в период средней, и в период поздней бронзы (Рис. 153). Ту же динамику демонстрируют и остатки MPC. От раннего неолита до среднего энеолита его показания укладываются в диапазоне от 1 -2 до чуть менее 10%. Затем на переходе к позднему энеолиту происходит резкий скачок до порядка 40%. После чего - понижение, а затем, на протяжении всех периодов эпохи бронзы, относительная стабилизация показателей в интервале 20-30% (Рис.154).

Сходную с MPC динамику временной изменчивости показателей по восточной зоне дают и остатки собаки, которые, при относительно равномерном распределении, лишь единожды показывают двукратное увеличение на переходе от среднего к позднему энеолиту (Рис. 156). А вот остатки свиньи, за исключением, может быть, раннего неолита, перманентно удерживаются в одном и том же интервале значений: до I - 2-3% (Рис. 155). Своеобразную ситуацию демонстрируют остатки лошади, которые на протяжении развитого неолита, раннего и среднего энеолита непрерывно, стабильно возрастают, а затем, на переходе к позднему энеолиту, резко обрываются с 35 до 7,5%. После чего на протяжении периодов эпохи бронзы их значения то падают, то поднимаются (Рис. 157).

Несколько иначе проявляют себя все эти виды по западной культурной зоне, отличаясь большей динамичностью в смысле частоты и резкости их количественных изменений. Фактически, что ни период - резкие колебания: то - увеличение, то - уменьшение. Причем все они, за отдельными исключениями, весьма и весьма значительные: двух-, трехкратные и даже более того. Особенно показательна в этом плане динамика количественной изменчивости остатков КРС: ранний неолит- около 10%; развитый неолит - около 45%; ранний, а затем средний энеолит - около 30%, поздний энеолит - под 40%; ранняя бронза - менее 30%; средняя и поздняя бронза,‘соответственно, около 45%, а затем - 55% (Рис. 153). Подобная же динамичность свойственна остаткам свиньи (Рис. 155) и даже отно-

сительно редкостным по значениям остаткам собаки (Рис. 156). Единственное исключение из этого правила как будто бы составляют остатки MPC. Динамика их изменчивости, похоже, одинакова, что для восточной, что для западной культурных зон (Рис. 154). А вот остатки лошади, наоборот, дают относительно стабильное развитие: сначала на протяжении неолита до среднего энеолита в интервале от 1 до 2%, и далее, вплоть до поздней бронзы, при незначительных колебания в интервале от 5 до 8% (Рис. 157).

Еще раз обратим внимание на проявление специфичных видов: свиньи и лошади. В зонах с преобладанием одного из этих видов он дает резкие количественные колебания: свинья - к западной зоне (Рис. 155), а лошадь - в восточной (Рис. 157). И наоборот, составляя меньшинство, каждый из этих видов демонстрирует относительно равномерное развитие, но свинья — в восточной зоне, а лошадь — в западной.

Относительно большую динамичность развития домашних видов по западной зоне, по-видимо- му, следует объяснить за счет интенсивности или большей динамичности самого процесса развития земледельческих культур, отличающихся порой кратковременностью развития, частыми сменами или кардинальными преобразованиями.

Равномерность или относительную стабильность развития видов во времени применительно к восточной зоне, думаю, следует объяснить, главным образом, за счет специфики самого хозяйственного уклада обществ этой зоны, который, в соответствии с природными условиями, изначально и на длительную перспективу бьт ориентирован на преобладающее значение животноводства. Т.е., речь идет об обстоятельствах, при которых любая возможная смена культур, как правило, реализуется в рамках одной и той же, обусловленной природными факторами, культурно-хозяйственной традиции.

Резкие же количественно-качественные изменения в проявлении видов, одновременно наблюдаемые По обеим культурным зонам на уровне среднего энеолита и, в особенности, на переходе от энеолита к эпохе бронзы, остается полагать, связаны с какими-то резкими палеоклиматичес- кими изменениями, сказавшимися на комплексе домашних видов как западной, так и восточной культурных зон. Но об этом позже.

Каковыми бы ни были причины этих различий, нельзя не обратить внимание на следующее обстоятельство. Виды, характеризующиеся общими близко сходными значёниями по обеим культурным зонам, независимо от их исходных показателей и их временной динамики, к эпохе поздней бронзы фактически выходят на равные показатели. Сюда попадают три вида: КРС, MPC и остатки собаки, значения которых, независимо от их эволюционной кривой, к концу эпохи бронзы практически выходят на один и тот же уровень,

389

Рис. 158. Ритмика изменчивости составляющих комплекс домашних видов западной и восточной культурной зон в контексте общего фонда палеофауны (Рис. 151) по среднеарифметическим показателям.

западная зона

Рис. 159. Ритмика временной изменчивости и взаимозаменяемости видов домашнего стада по периодам и зонам (исход, данные-Табл. 39; см. и Рис. 160).

Рис. 160. Ритмика временной изменчивости и взаимозаменяемости видов домашнего стада по периодам западной культурной зоны (то же, что и Рисунок 159).

_ Рис. 161. Ритмика временной изменчивости и взаимозаменяемости видов домашнего стада по периодам восточной культурной зоны (то же, что и Рисунок 159).

что по западной, что по восточной культурным зонам, составляя соответственно около 55% (Рис.153), 20% (Рис.154) или 2% (Рис. 156). А вот специфичные для разных культурных зон виды - свинья и лошадь - сохраняют эти различия и на уровне позднего периода бронзы. Первые продолжают преобладать “в западной зоне - около 14%, против 3% - в восточной (Рис. 155), а вторые — в восточной около 13,5%, против 8%- в западной (Рис. 157).

Суммируя данные по всем видам домашних животных (Рис. 158), мы выходим на уже известную нам кривую (Рис. 151), которая, в свою очередь, самостоятельно иллюстрирует своеобразие развития комплекса домашних животных по рассматриваемым зонам. Речь идет о разных изначальных уровнях (более высо-

ком - для западной и более низком - для восточной зоны), разных ритмах (более медленном, включающем и отдельные.кризисы - для западной, или более динамичном, в смысле быстроты наращивания показателей, для восточной зоны). Но к концу эпохи бронзы, т.е. в преддверии предклассовых образований, они полностью выравниваются. А их уровень значений (95% от общего фонда палеофауны) определенно указывает на то, что к отмеченному времени домашнее животноводство практически полностью вытеснило собой потребность в охотничьих промыслах.

Таковы основные, наиболее существенные, особенности проявления домашних видов по каждой из культурных зон, взятых в контексте общего объема палеофауны.

Ш.3.4. 0 временных особенностях и сбалансированности домашнего стада

Очередной задачей нашего исследования является анализ-характеристика временной изменчивости домашних видов. Иными словами, речь опять-таки идет о тенденциях, раскрывающих содержательный аспект или особенности эволюции составляющих комплекс домашнего стада видов, но рассмотренных в их исторической последовательности: от раннего неолита и вплоть до поздней бронзы, как по западной, так и по восточной культурным зонам.

Раскрытие этой проблемы вполне возможно из анализа ранее привлеченных показателей но каждому из видов, рассчитанных от общего фонда палеофауны. Но, взятые в контексте общего фонда палеофауны, т.е. рассчитанные от последних, значения показателей по каждому из домашних видов находятся в прямой зависимости от доли дикой фауны. Это обстоятельство отчетливо видно из данных, приведенных на рисунке 158. При разных уровнях доли комплекса диких видов, значения показателей по каждому из домашних видов становятся взаимно несопоставимыми от одного исторического периода к другому. Ведь, скажем, в случае КРС одно дело, когда его значения по восточной зоне определены от общего фонда палеофауны неолита, включающего около 60-70% диких видов, и другое - его значения для периодов эпохи бронзы, когда доля диких составляет менее пяти процентов (Рис. 158). Или, скажем, сопоставить значения этого же вида со значениями КРС по неолиту западной зоны, общий фонд фауны которого вбирает менее 40% дикой фауны (Рис. 158).

Чтобы интересующие нас показатели стали сопоставимыми, мы должны все исходные данные по каждому и всем домашним видам привести к единому знаменателю, или, проще говоря, перерассчитать значения каждого и всех видов

от общего для них фонда домашних по каждому из культурно-исторических периодов.

Полный перерасчет этих данных представлен в Таблице 39, составленной на базе данных, сосредоточенных в Табл. 35. Как и раньше, остатки лошади периода неолита, что западной, что восточной зон, условно включены в категорию домашних, поскольку их доля для этих периодов не столь существенна, чтобы повлиять на общие, отражаемые ими тенденции. Как и прежде, мы здесь будем оперировать главным образом среднеарифметическими значениями по числу костей и особей, хотя для полноты информации в Таблице отражены и их самостоятельные значения.

Графическое отображение интересующих нас показателей по всем видам даны в двух разных формах. На Рисунке 159 процентные значения по всем видам наращены друг на друга. На Рисунках 160 и 161 те же значения отображены в виде столбиков. Кому как удобнее. Единственное различие: в двух последних рисунках не отображена доля остатков собаки (чтобы не перегрузить общее восприятие основных видов).

А сейчас обратимся к соотношению и изменчивости видов от одного культурно-исторического периода к другому от неолита до поздней бронзы.

Начнем с западной зоны (Табл. 39; Рис. 159; 160).

Ранний неолит. Из трех основных видов домашнего стада хозяйственного значения (не считая лошади, отнесение которой к домашним видам - маловероятно), доля КРС составляет 15,9%, доля MPC - 24,7% и доля свиньи - 57,5%. Преобладающее значение свиньи очевидно, ее доля на 17% превышает сумму первых двух.

Развитый неолит. Доля ранее преобладающей свиньи резко сокращается на 40,7% (с 57,5 до

Табл. 39. Процентные значения остатков домашних видов по периодам и зонам от общего числа домашних (исходные данные - Табл. 35)

*-число коллекций.

Табл. 40. Динамика временных изменений значений основных домашних видов (не считая собаки). Выделены разности в сравнении с каждым предшествующим периодом (исходные данные—Табл. 35)

16,8%). Одновременно несколько падает и доля MPC - на 4,1 % (с 24,7 до 20,6%). Но, что показательно, при этом резко увеличиваются остатки КРС - на 40,9% (с 15,9 до 56,8%). Сумма понижения остатков свиньи и MPC - 44,8%, а увеличение числа КРС - 40,9%. Баланс почти тот же. Идем дальше.

Ранний энеолит. Додя КРС возрастает по сравнению с предшествующим периодом на 3,1% (с 56,8 до 59,9%). Одновременно, практически на ту же величину - 2,8%, сокращается (по сравнению с предшествующим периодом) доля MPC (2,4%) и свиньи (0,4%). Правда, в актив этого периода включается и уже заметная доля лошади, по нашим данным - домашней (3,4%).

Средний энеолит. С переходом к этому периоду показатели по лошади остаются прежними (3,5%). Но существенно убывает доля КРС - на 16,7% (с 59,9 до 43,2%). Взамен, по сумме показателей, на близко сходную величину 13,4% возрастает доля MPC (на 2,5%) и свиньи (10,9%).

Поздний энеолит. Заметно возрастает доля лошади - на 4,1% (с 3,5 до 7,6%). На 9,6% подскакивает сумма показателей по КРС (на 7,9%) и MPC (на 1,7%). Но одновременно практически на тот же уровень понижается доля свиньи - 10,2%. Далее.

Ранний период бронзы. Очередное резкое сокращение доли КРС (на 19,1%) и свиньи (на 12,4%), в сумме - 31,5%. А взамен почти что равнозначная компенсация — 29,8% за счет увеличения доли MPC (26,9%) и лошади (2,9%).

Средний период бронзы. Резкое очередное увеличение доли КРС (на 19,4%) и свиньи (на 11,0%), в сумме - 30,4%. А вместе с тем - сокращение, с одной стороны - доли MPC (на 23,8%), а с другой-доли лошади (на 7,2%), что в сумме составляет практически ту же величину - 31,0%.

Поздний период бронзы. В сравнении с предшествующим периодом, в который раз несколько сокращается доля MPC (на 6,3%) и доля свиньи (на 2.9%): в сумме — 9,2%. Сокращения же этих видов полностью покрываются за счет увеличения доли КРС (на 6,7%) и лошади (5Д%): в сумме- 12,2%.

Таковы данные по западной зоне. Для большей наглядности временная изменчивость видов при переходе от периода к периоду и значения их разностей вынесены в специальную Таблицу 40. Обратимся ко второй зоне.

Восточная зона (Табл. 39-40; Рис. 159,161).

Ранний неолит. Исходные, стартовые данные по четырем основным видам (включая лошадь, вполне возможно, в стадии доместикации) составляют: КРС - 50,8%,MPC- 5,6%, свинья - 23,4%, лошадь - 11,5%.

Развитый или поздний неолит. В сравнении с предшествующим периодом’относительно резко падает доля КРС - на 11,2?/о (с 50,8 до 39,6%) и, в

особенности, доля свиньи - на 19,4% (с 23,4 до 4,0%), в сумме — 30,6%. А как ведут себя два остальных вида? Доля MPC поднимается на 10,1 % (с 5,6 до 15,7%), а доля лошади - на 22,3% (с 11,5 до 33,8%), и в сумме мы получаем - 32,4%. Понижение по двум первым видам - КРС и свинье - на 30.6% полностью компенсируется за счет повышения показателей по двум другим видам: MPC и, что показательно, лошади. В сумме они составляют те же или чуть больше - 32,4%. Следуем дальше.

Ранний энеолит. Доля КРС продолжает сокращаться - на 11,0% (с 39,6 до 28,6%). Уменьшается доля свиньи - на 2,1% (с 4,0 до 1,9%). CvMMa пеЛипитя- 13.1%. Иэтотдефиците лихвой перекрывается, с одной стороны - за счет увеличившейся на 3,2% (с 15,7 до 18,9%) доли MPC и, главным образом, лошади - на 13,6% (с 33,8 до 47,4%).

Средний энеолит. Продолжает сокращаться доля КРС - на 8,8% (с 28,6 до 19,8%) и MPC - на 3,5% (с 18,9 до 15,4%), в сумме - 12,3%. Но, одновременно с этим, взамен несколько возрастает доля свиньи - на 3,0% (с 1,9 до 4,9%) и, опять- таки, доля лошади - на 10,4% (с 47,4 до 57,8%). И суммарные показатели по последним полностью перекрывают суммарные сокращения по первым двум видам - 13,4 против 12,3%.

Поздний энеолит. По сравнению с предшествующим периодом резко и существенно сокращается доля лошади - на 47,1 % (с 57,8 до 10,7%) и на 1,4% (с 19,8 до 18,4%) доля того же КРС, в сумме - 48,5%. Но в ответ одновременно, резко и существенно возрастает доля MPC - на 43.2% (с 15,4 до 58,6%) и доля свиньи - на 0,6% (с 4,9 до 5,5%). Образовавшийся за счет уменьшения доли лошади и КРС дефицит в 48,5% почти полностью компенсируется за счет увеличения на 43,8% доли MPC и свиньи.

Ранний период бронзы. Очередные резкие пертурбации в количественном соотношении видов. На 27,9% (с 58,6 до 30,7%) и на 4,2% (с 5,5 до 1,3%) сокращается соответственно доля КРС и свиньи, всумме-32,1%. Но на 33,6% (с 18,4 до 52,0%) возрастает доля КРС и на - 3,4% (с 10,7 до 14,1%>) доля лошадн, в сумме - 3.7,О°/о. И эта сумма полностью перекрывает сумму сокращений по первым двум видам.

Средний период бронзы. Существенно сокращается доля КРС - на 8,1% (с 30,7 до 22,6%) и доля лошади - на 7,1%(с 14,1 до 7,.0%), в сумме - 15,2%. Но эти сокращения компенсируются, с одной стороны - возрастанием числа КРС - на 12,8% (с 52,0%‘до 64,8%), а с другой - числа свиньи на 2,5% (с 1,3 до 3,8%), в сумме получаем - 15,3%.

Поздний период бронзы. Несколько сокращается доля КРС - на 4,5% (с 64,8 до 60,3%) и доля MPC - на 3,3% (с 22,6 до 19,3%), в сумме - 7,8%. Но это сокращение, в ответ, тут же перекрывается

за счет увеличения доли свиньи - на 1,0% (с 3,8 до 4,8%) и, преимущественно лошади - на 7,2% (с 7,0 до 14,2%), в сумме - 8,2%.

Итак, как выясняется из приведенных данных (Табл. 39; Рис. 159; 160), количественные изменения домашних видов во времени обнаруживают далеко не случайный, а вполне закономерный характер, выражающийся, с одной стороны, во взаимозаменяемости видов, а с другой, в общей тенденции к сохранению определенного относительно стабильного баланса.

Первое из обстоятельств проявляется в том, что при переходе от одного исторического периода к другому сокращение объема одного или двух -любогб(ых) из видов, как правило, неминуемо сопровождается одновременным увеличением объема одного или двух иных видов (Табл. 40).

Второе же из обстоятельств прослеживается в том, что уровень или сумма сокращений по одному или двум любых из видов, как правило, равнозначна или близка уровню или сумме увеличения по другому или двум другим видам (Табл.40).

Обе эти закономерности в равной степени присущи материалам как западной, так и восточной культурной зоны (Табл. 40. строки - Сумма разносгей). Но что любопытно. В западной зоне разности в сумме показателей по сокращению одних и увеличению других видов, в четырех случаях дают, хоть и незначительный, но — отрицательный баланс (на переходе к развитому неолиту, среднему энеолиту, ранней и средней бронзе) и только в трех случаях — положительный (на переходе к раннему, затем - позднему энеолиту и поздней бронзе). А вот в восточной зоне, за одним исключением (на переходе к позднему энеолиту), этот баланс всегда носит положительные значения (т.е. сумма прироста одних видов всегда несколько выше сумме сокращения других). Вполне возможно, что отрицательные и положительные значения этого баланса отражают собой какие-то внутренние, соответственно, регрессивные или прогрессивные тенденции в постепенном общеисторическом наращивании фонда домашних видов. Но не следует забывать, что в данном случае речь идет о сугубо количественных показателях, складывающихся из среднеарифметических значений числа костей и числа особей.

Особого внимания заслуживает соотношение второстепенных и основных по каждой из зон видов, т.е. видов, составляющих ранее оговоренные триады.

Второстепенные, мало репрезентативные для западной зоны остатки лошади, подобно малочисленным для восточной зоны остаткам свиньи, как правило (что отмечалось и ранее), дают, разумеется, минимальные разности, что на повышение, что на понижение. К примеру, колебания лошади по западной зоне не превышают ± 7%. А колеба-

ния свиньи по восточной зоне, за одним исключением (имеющем свое объяснение), и того меньше - до ±4% (Табл. 40). Поэтому колебания показателей по этим видам, по сути, не могли сколько-нибудь существенно влиять на общий баланс непрерывно изменяющегося, независимо от обстоятельств, прогрессирующего комплекса домашних соответствующей зоны. Но именно поэтому остается полагать, что стабильность или устойчивость баланса комплекса домашних видов по каждой из рассматриваемых зон целиком зависела от соотношения двух основных (т.е. КРС и MPC) и третьего - специфичного для каждой из этих зон - видов (т.е. свиньи — в случае западной или лошади - в случае восточной зоны).

И действительно, если обратиться к интересующим нас показателям, легко обнаружить, что, в отличие от вышерассмотренных второстепенных, все три вида «европейской» и «восточноевропейской» триад отличаются несопоставимо более высокими колебаниями (что на повышение, что на понижение), составляющими до 1020-30 и более 40% (Табл. 40). Но каково их соотношение по каждой из зон?

В западной зоне, с переходом к развитому неолиту, резкое сокращение (на 40,7%) доминирующей до этого свиньи полностью компенсируется за счет увеличения численности КРС. А сокращение последнего на переходе к среднему энеолиту компенсируется, главным образом, опять- таки за счет той же свиньи. Поздний энеолит - очередное заметное сокращение доли свиньи (на 10,2%) заменяется преимущественно тем же КРС. Ранний и средний периоды бронзы: сначала происходит резкое возрастание, а затем почти равнозначное резкое сокращение доли MPC (26,9 и 23,8%). А это увеличение-сокращение полностью уравновешивается за счет одновременного сокращения, а затем увеличения численности, с одной стороны, КРС, а с другой, все той же свиньи. Иными словами, при любых возможных комбинациях в соотношении доли двух основных видов КРС и MPC, любая сколько-нибудь значимая разница в «дефиците» или «избыточности» этих видов в общем балансе комплекса домашних видов по этой зоне регулируется за счет повышения или, соответственно, понижения доли третьего, специфичного для этой зоны вида, т.е. за счет свиньи (Рис. 159, 160, Табл. 40).

Абсолютно ту же ситуацию демонстрирует внутреннее соотношение видов восточноевропейской триады.

Подобно выше рассмотренному случаю, колебания КРС, MPC и специфичной для этой-зоны лошади составляют до 10-20-30 и .более 40%. Но если в случае западной зоны основные резкие изменения (на увеличение или уменьшение) значений КРС (как одного из ведущих видов- - см. выше), помимо MPC, регулируются за счет соответствующих изменений доли свиньи, то в случае

восточной зоны колебания того же вида - КРС (также составляющего один из ведущих видов), помимо MPC, регулируются за счет изменений доли лошади. Так, в частности, непрерывно и интенсивно сокращающаяся с позднего неолита и вплоть до среднего энеолита доля КРС (и отчасти свиньи) с лихвой компенсируется, отчасти возрастанием доли MPC, но, главным образом, за счет непрерывного и не менее значимого возрастания доли лошади. И это обстоятельство определенно указывает на то, что лошадь нео-энеолита должна была быть уже одомашненной. В противном случае дефицит баланса комплекса домашних, образовавшийся из-за сокращения числа КРС (и отчасти свиньи), в таком случае остался бы не покрытым. А с последующим резким сокращением числа остатков лошади на переходе к позднему энеолиту, а затем и к эпохе бронзы, сбалансированность комплекса поддерживается резким возрастанием числа MPC (в период позднего энеолита), а на протяжении периодов эпохи бронзы - преимущественно за счет существенно возросшей доли, опять-таки, того же КРС.

Таким образом, как выясняется, в общеисторической прогрессирующей специфические по своим значениям свинья и лошадь в равной степени выступают одними из основных регуляторов в сохранении баланса комплекса домашних видов. Но свинья, главным образом, применительно к западной культурной зоне, а лошадь, главным образом, применительно к восточной культурной зоне.

Показательно, однако, то, что свинья в качестве «компенсирующего» вида при периодически возникавшем в западной зоне дефицита комплекса домашних, помимо раннего неолита, сохранила эти качества и в эпоху энеолита (средний период), и на протяжении эпохи бронзы (средний период). Ате же функции лошади, применительно к восточной зоне, приходятся на три наиболее ранних, непрерывно следовавших друг за другом периода: поздний неолит, ранний и средний энеолит, после чего доля этого вида резко сокращается, сохраняясь без особых изменений вплоть до позднего периода бронзы (Табл. 40). То, что на протяжении отмеченных периодов, главным образом, именно лошадь (и отчасти MPC) перекрывает дефицит комплекса домашних, который образовывался из-за неоднократных сокращений КРС и/или отчасти и свиньи, недвусмысленно указывает на то, что лошадь использовалась на мясо. То, что после резкого сокращения значений лошади на переходе к позднему энеолиту она сохраняется на уровне относительно низких показателей (до 714%) вплоть до позднего периода бронзы, свидетельствуют в пользу того, что это и был оптимальный, наиболее рациональный уровень ее хозяйственного использования (см. комментарии к Рис. 147-148).

Характеризуя отличительные временные особенности в проявлении видов по каждой из рассматриваемых зон, нельзя не обратить внимание на некоторые общие совпадающие обстоятельства. О них уже говорилось ранее, и касаются они временных интервалов основных наиболее резких и существенных пертурбаций в Количественном проявлении видов. Как следует из данных, приведенных в Таблице 40, основные, наиболее значительные видоизменения в составе домашнего стада что западной, что восточной культурных зон однозначно выпадают на три-четыре культурно-исторических периода.

Первый из них связан с переходом от раннего к позднему неолиту (Табл. 40). В западной зоне этот переход характеризуется резким сокращением доли свиньи (на 40,7%), взамен КРС (на 40,9%). В восточной зоне - это время относительно резкого сокращения доли КРС (на 11,2% и свиньи (на 19,4%) взамен MPC (на 10,1 %) и лошади (на 22,3%).

Менее четко опознается второй из временных интервалов этих крупных пертурбаций. Он фиксируется на переходе от раннего к среднему энеолиту. В западной зоне он выражается в относительно резком сокращении доли КРС (на 16,7%), взамен роста, главным образом, доли свиньи (на 10,9%). Одновременно то же самое прослеживается и по восточной зоне, где сокращение КРС (на 8,8%) сопровождается возрастанием доли лошади (на 10,4%). Но в последнем случае этот процесс в равной степени охватывает и предшествующий период (Табл. 40).

Однако наиболее значительные количественные и, соответственно, качественные изменения в составе стада домашних видов что в западной, что в восточной зонах приходятся на переход от энеолита к эпохе бронзы. Разница лишь в том, что в восточной зоне, в отличие от западной, эти резкие изменения как будто бы происходят с некоторым опережением во времени. В первом случае они связаны с переходом к позднему энеолиту (резкое сокращение лошади - на 47,1%, взамен MPC - на 43,2%), а затем и с переходом к ранней бронзе (резкое сокращение доли MPC - на 27,9%, взамен КРС - на 33,6%). А в западной зоне этот же процесс приходится преимущественно на переход к ранней бронзе (резкое сокращение доли КРС-на 19,1%, и отчасти свиньи - на 12,4%, взамен преимущественно MPC —на 26,8%), а затем и к средней бронзе (резкое сокращение доли MPC на 23,8%, взамен КРС - на 19,4% и свиньи - на 11,0%). ’

Если ранний неолит оценивать как период восприятия и постепенного формирования начальных навыков по разведению домашних видов, то резкие изменения в видовом составе стада, наблюдаемые на переходе от раннего к развитому или позднему неолиту, вероятнее всего, следует отнести за счет окончательно определившихся

приоритетов, ставших впоследствии традиционными. Нетрадиционными для каждой из зон по отдельности: одни - для западной, другие - для восточной. Подтверждением подобного объяснения может послужить то, что устоявшиеся на протяжении развитого неолита по западной зоне значения и пропорциональность в соотношении домашних видов (КРС - 56,8, MPC - 20,6, свинья - 16,8%), несмотря на все последующие пертурбации эпохи энеолита, почти полностью созвучны значениям и пропорциональному соотношению тех же видов применительно к позднему периоду бронзы (КРС - 58,1, MPC - 19,2, свинья-1 2,8%). Несколько иную, но, по сути, сходную ситуацию демонстрирует и изменчивость видов по восточной зоне. Определившиеся к развитому неолиту приоритеты (КРС - 39,6, лошадь - 33,8, MPC - 15,7%), с постоянно возрастающим значением лошади, развиваются на

всем протяжении энеолита. Но эти же приоритеты, с некоторой перегруппировкой значений, остаются в силе и вплоть до финальной бронзы, когда значение КРС выходит на первое место - 60,0%, MPC - на второе — 19,3%, а лошадь, занимавшая в раннем и среднем энеолите первое место, спускается на последнее, третье место - 14,2%, замыкая собой так называемую восточноевропейскую триаду.

Совершенно иные интерпретации напрашиваются из оценки резких изменений состава стада, наблюдаемые для периода среднего энеолита и, в особенности, кардинальных изменений, связанных со «взлетом» и «падением» значений MPC для периодов перехода от энеолита к эпохе бронзы.

Однако, чтобы осветить эту проблему, необходима очередная перегруппировка всех наших исходных данных, ибо проблема эта совершенно другого плана.

Ш.3.5. Особенности развития домашнего стада в контексте природных явлений

Юг Восточной Европы, на который приходятся рассматриваемые нами культурные явления и связанные с ними археозоологические коллекции, в географическом отношении распадается на две относительно самостоятельные природные зоны: лесостепную и степную. Своеобразие их почв, климата, флоры и фауны существенным образом предопределяли и еще предопределяют особенности хозяйственной ориентации обитателей этих зон. Последнее в равной степени касается как земледельческого комплекса, так и комплекса домашнего животноводства. Для всякого специалиста это аксиома, не требующая специальных сносок.

Обстоятельный фонд данных по остаткам животных, представляющий достаточно длительный исторический промежуток времени, разные культурные зоны, каждая из которых, при этом, включает в себя и разные природногеографические ареалы, дают все основания ставить вопрос о возможных принципиальных отличиях развития домашнего стада не только по зональным-культурным, но и п о зональным - географическим, показателям. Более того, зная, что средний и поздний голоцен вбирает в себя целый ряд природных катаклизмов, связанных с трансгрессиями и регрессиями Черного моря, сопровождавшихся существенными изменениями климата и, соответственно, растительного покрова интересующих нас зон, вполне логично ожидать, что эти обстоятельства также должны были каким-то образом отразиться на изменчивости и развитии состава домашнего стада, как лесостепных, так и обществ степного ареала, непосредственно соприкасавшихся с побережьем Черного моря (Дергачев 2005).

Обращаясь к природно-географическим зонам в вопросе о лимитах лесостепи и степи Юга Восточной Европы, автор будет придерживаться границ, обознач енцых в известной работе Н. А. Милькова (1977), полностью осознавая, что эти границы весьма относительны и не всегда в точности соответствовали границам тех же явлений на уровне неолита, энеолита или эпохи бронзы. Но, опять- таки, нас интересуют лишь общие тенденции, поэтому это обстоятельство не столь уж существенно.

Между тем, для освещения обозначенных проблем мы должны полностью перегруппировать наши ахеозоологические коллекции под новые сформулированные задачи. Речь идет о тех же коллекциях, все тех же культурно-исторических периодов, но реорганизованных по природно-географическим зонам/регионам, свойственным, в одном случае, для западной, а в другом, для восточной культурных зон.

Полные данные по всем видам домашних животных лесостепного и степного регионов за - падной культурной зоны сосредоточены в Таблице 41, а по восточной зоне - в Таблице 42. Обе эти таблицы вбирают в себя данные по всем коллекциям, культурам и/или культурным блокам. Их исходные сводные данные представлены в Таблице 35, с той лишь разницей, что здесь, в новых таблицах, материалы даны не только по культурным, но и по природным зонам. Другое различие: если в Таблице 35 процентные значения каждого из видов рассчитаны от общего фонда остатков палеофауны соответствующей культуры или культурного блока., то в последних двух таблицах эти проценты рассчитаны от общей суммы домашних. Как и

в предшествующем разделе, остатки лошади периодов неолита и энеолита условно включены в категорию домашних. .

Наконец, как и раньше, на протяжении всего этого раздела мы будем оперировать среднеарифметическими значениями от числа костей и особей, приводя при этом в Таблицах и их самостоятельные значения по каждому из виду в отдельности. Так что любой, кто еще сомневается в адекватности или строго закономерном соответствии показателей по числу костей и числу особей, может проверить это обстоятельство, самостоятельно сверив полное совпадение суммы положительных и отрицательных разностей по всем видам каждой из культур или культурных блоков.

Обращаю внимание, что, помимо основного

показателя - процентных значении по числу костей и особей (Табл. 41 и 42, столб. 4, б, 8, 10, 12, вслед за абсолютными количественными показателями) и их среднеарифметических значений (столб. 5, 7, 9, 11, 13, затененные ячейки), которые рассчитаны по каждому из видов от общего фонда домашних для каждого из культурно-исторических периодов (т.е. по горизонтали), в обеих таблицах содержатся еще один относительно автономный показатель: среднеарифметические процентные значения числа коллекций, общего объема домашних и каждого из видов по каждому из культурно-исторических периодов, рассчитанные от их общегообъема (т.е. по вертикали, от суммы - Итого). Эти значения, применительно к числу коллекций и комплексам домашних, даны в столбцах 1 и 3. А применительно к отдельным видам животных - в светлых ячейках, под затененными значениями. В целях экономии листажа, промежуточные расчеты процентных значений по числу костей и числу особей, в этом случае, были пропущены.

И вкратце, комментарии к распределению культур и культурных блоков по представляемым ими природным регионам по каждой из культурных зон.

Западная зона - лесостепной регион (Табл. 41). Хронологическая колонка лесостепного региона западной культурной зоны начинается и представлена единственной культурой - Старчево-Криш с памятниками типа Трестияна- Сакаровка 1. Она обеспечена семью археозоо- логическими коллекциями (Табл. 35, Табл. 41). Хронологически ей следует культура линейноленточной керамики, представляющая развитый или поздний неолит. Для этой культуры мы располагаем данными по 11 археозоологическим коллекциям (Табл. 35; 41).

Далее следует энеолит, целиком представленный разновременными горизонтами культуры Пре- кукутень-Кукугень-Триполье (Табл. 35; 41). 17 коллекций периода Прекукутень-Триполье А заполняют собой ранний энеолит, а 10 коллекций с памятников типа Кукутень А-Триполье В1 - сред-

ний период этой эпохи. В поздний энеолит мы объединили 24 коллекции, происходящие с памятников типа Кукутунь АВ и В Румынии и памятников типа Триполье В2-С1 —Молдовы и Украины.

Ранний период эпохи бронзы. Следуя ранее оговоренным синхронизмам, этот период обеспечен девятью коллекциями, происходящими с памятников периода Триполье С2 территории Румынии, Молдовы и Украины (Табл. 35; 41). За неимением иных коллекций, с определенной долей условности, к среднему периоду эпохи бронзы мы отнесли три коллекции, происходящие с разнокультурных памятников типа Глина III, Тей й Монтеору. Территориально они не совмещаются с предшествующими, поскольку приходятся на Мунтению, т.е. на предгорья Карпат. Но, с точки

зрения растительного мира, условия этого региона ближе к лесостепному, нежели к степному, что и определило их включение в данный раздел. Замыкает нашу колонку поздний период бронзы, в который, с определенной долей условности, объединены 10 коллекций с памятников культуры Ноуа и две коллекции с тщинецко-комаровских памятников Правобережной Украины. Полная расшифровка каждого и всех памятников перечисленных здесь культур и культурных’блоков, как и для последующего параграфа, можно найти в соответствующих разделах Приложения 1 и 3, а их локализацию — на соответствующих картах (см. Карты 5-6; 12).

Степной регион (Табл. 41). Памятники раннего неолита для степного региона рассматриваемой культурной зоны неизвестны. Хронологическую колонку здесь открывают памятники культуры Боян Нижнего Подунавья, известные по 10 археозоологическим коллекциям (Табл. 35; 41).

Им следуют во времени памятники раннего энеолита, представленные комплексами типа Бол- град-Алдень II, известные по семи коллекциям. Затем - памятники среднего энеолита с комплексами собственно гумельницкой культуры, обеспеченной девятью коллекциями. Поздний энеолит представлен культурой типа Чернавода I, к сожалению, документированной всего лишь оД- ной-единственной коллекцией (Табл. 35;41).

Ранний период эпохи бронзы степного региона представлен пятью коллекциями, четыре из которых происходят с памятников позднего Триполья типа Усатово-Фолтешть, а одна с эпоним- ного памятника культуры Чернавода III. А вот средний и поздний периоды эпохи бронзы этого региона не обеспечены археозоологическими коллекциями. Но о значении того или иного вида для периода средней бронзы, с определенной долей осторожности, мы сможем судить, ориентируясь отчасти на данные по уже упомянутым коллекциям Мунтении (культур Глина III - Тей - Монтеору), а отчасти, и по данным для средней бронзы степного региона соседней восточной культурной зоны. О значимости тех же животных,

применительно к позднему периоду эпохи бронзы, вполне можно судить, опираясь на данные са- оатиновской культуры. Зиа включена ь ви^1и1- ную культурную зону, но в равной степени характерна и для степных районов Пруто-Днестровского междуречья.

Восточная зона - лесостепной регион (Табл. 42). В отличие от западной зоны, лесостепной регион восточной культурной зоны - понятие гораздо более объемное и фактически вбирает в себя три относительно самостоятельных обширных региона, соответствующих, обобщенно говоря, междуречьям: Среднего Днестра и Южного Буга; Среднего Днепра до Северского Донца и Верховьев Дона; Среднему Поволжью и бассейну р. Бедой Ю. о-Западного Приуралья (Карты 5-6; 12). Но все это огромное пространство будет рассматриваться-как единое целое.

Ранний неолит всего этого огромного пространства обеспечен всего лишь пятью археозоо- логическими коллекциями. Они происходят с наиболее ранних горизонтов буго-днестровской культуры (Табл. 35; 42). Гораздо лучше обеспечен развитый или поздний неолит— 11 коллекций. Пять из них происходят с памятников буго-днестровской культуры, и по два - с памятников культур:

днепро-донецкая I, средневолжская и агидель- ская I (Табл. 35; 42).

Энеолит. Его ранний период документирован 13 коллекциями. Восемь из них происходят с памятников культуры (общности) днепро- донецкая II; два с памятников самарской; и три с памятников культуры агидельская II (Табл. 35; 42). Средний энеолит рассматриваемого региона заполняется шестью коллекциями: две связаны с памятниками хвалынской культуры, а четыре с памятниками культуры Средний Стог II. Поздний же период энеолита остается полностью необеспеченным археозоологическими коллекциями. Этот «вакуум» можно было бы заполнить за счет расчленения коллекций культуры Средний Стог II на две совокупности: ранние и поздние. Но это не столь принципиально, поскольку, как и в ранее оговоренных случаях со средней и поздней бронзой степного региона западной культурной.зоны, это препятствие легко преодолимо за счет.общей траектории значений видов нй переходе от среднего энеолита к ранней бронзе.

Эпоха бронзы. Для раннего периода этой эпохи по лесостепному региону мы располагаем данными лишь по одной небольшой коллекции, которая происходит с поселения ямной культуры Де-

сятина, близ Черкасс. Средний период представлен пятью коллекциями с памятников катакомбной культуры. Несравнимо полно обеспечен поздний период бронзы этого региона - 35 коллекций, в число которых вошли: три коллекции с раннесрубных памятников верховьев Дона; 11 коллекций с ранних и поздних памятников той же культуры Северского Донца; четыре коллекции с памятников приказанской культуры и 17 коллекций с памятников срубно-черкаскульского типа Среднего Поволжья и Приуралья (Табл. 35). Полную расшифровку каждого и всех памятников перечисленных здесь культур и культурных блоков, как и последующего параграфа, можно найти в соответствующих разделах Приложения 1 и 3, а их локализацию — на соответствующих картах (см. Карты 5-6; 12).

Степная зона. Сказанное выше о протяженности лесостепного региона восточной культурной зоны в равной степени касается и данного подраздела - те. степного ареала. Но, в отличие от предшествующего, ситуация здесь упрощена тем, что наш банк данных по археозоологическим коллекциям лимитирован лишь степями Северного Причерноморья и Приазовья от устья Дуная до низовьев Дона.

Ранний неолит региона заполняют три коллекции, происходящие с памятников культуры сурская 1-11. Далее следует поздний или развитой неолит, к которому отнесено восемь коллекций, из которых пять связаны с памятниками культуры сурская П-Ш и три - с культурной общностью мариупольская I (Табл. 35; 42).

Энеолит. Его ранний период представлен четырьмя коллекциями, связанными с памятниками общности мариупольская П. Средний энеолит остается «неприкрытым». Поздний энеолит заполняют две коллекции, происходящие из нижнего слоя Михайловки и Константиновки (Табл. 35; 42).

Эпоха бронзы. Ее ранний период обеспечен всего лишь одной коллекцией из верхнего слоя Михайловки. Средний период документирован четырьмя коллекциями с памятников степной катакомбной культуры. Поздний период представлен 15 коллекциями с памятников сабатиновской культуры (Табл. 35; 42).

Таково принятое автором распределение коллекций по культурным зонам, природным регионам в их хронологической последовательности. Вполне естественно, что принятое распределение коллекций вбирает в себя отдельные условности и, возможно, погрешности в

хронологической и/или культурной атрибуции отдельных коллекций. Но длинная хронологическая колонка и широкий охват памятников по двум культурным зонам и свойственным для них природным регионам дают все основания надеяться, что они, эти материалы, с неизбежностью обнаружат в себе интересующие нас закономерности.

Цифры, приведенные в конце каждой из составленных таблиц (Табл. 41 и 42), полностью суммируют в себе итоговые данные по всем основным показателям для каждой из культурных зон (Табл. 35). Это касается как общего числа коллекций, так и общего фонда комплекса домашних видов и каждого из видов в отдельности.

Для удобства работы общие сводные данные по перегруппированным по природно-географическим зонам/регионам коллекциям дополнительно вынесены в Таблицу 43, с которой мы и начнем осмысление интересующих нас вопросов.

Итак, анализ-характеристика.

Мы располагаем данными по 238 археозоо- логическим коллекциям, которые объединяют в общей сложности «энное» число пяти основных домашних видов животных. Их суммарные показатели составляют: 430 324 костей или 22 533 особей (Табл. 43, строка: Итого).

Вопрос: каково распределение этих показателей (взятых от их общей суммы) по каждой из выделенных нами природно-географических зон/ регионов? Все необходимые расчеты ответа на вопрос имеются в той же таблице (Табл. 43, строки - Всего), а их графическое отображение дано на Рисунке 162.

■ Какследуетиз оговоренных данных (Табл. 43, Рис. 162), из 238 коллекций более двух третей (169 колл, или - 71,0%) приходится на лесостепную зону, а остальные - на степную (69 колл, или 29,0%). При этом общий объем комплекса домашних видов демонстрирует обратное соотношение: на лесостепную зону приходится 46,3%, а на степную - 53,7%. Близко сходное соотношение дает один из ведущих видов —КРС: 48,1 против 51,9%. А далее их различия еще более воз-

растают: лошадь - в лесостепной зоне - 41,4, в степной - 58,6%; собака, соответственно, 37,1 против 62,9%; мелкий рогатый скот - 34,8, против 65,9%. Единственным исключением из всего нашего ряда составляет свинья, 75,5% которой приходится на лесостепную зону, и только 24,5% - на степную.

Таким образом, получается, что при явном преобладании коллекций с территории лесостепи большая часть (более 50,0%) комплекса домашних видов и его составляющих, за одним исключением, связана не с лесостепной, а со степной зоной. Это касается КРС, но в особенности (по нарастающей) - лошади (58,6%), собаки (62,9%) и MPC (65,2%). Исключение - свинья, явно преобладающая в лесостепной зоне (75,5%) (Рис. 162).

А сейчас опустимся на более низкий уровень. Рассмотрим распределение тех же показателей по тем же природным зонам/регионам, но по каждой из культурных зон самостоятельно. Все необходимые расчеты имеются в Таблицах 41 и 42 (строчки - Всего, курсивам). Графически они отображены на Рисунке 163.

Западная зона (Табл. 41 ; Рис. 163). Подавляющее большинство коллекций этой зоны связано с лесостепью (93 колл, или 74,4%), и в меньшей степени - со степью (32 колл, или 25,6%). Близко сходную пропорциональность демонстрирует по тем же природным зонам распределение комплекса домашних видов: лесостепь - 63,1%, а на степную зону - 36,9%. А вот его-составляющие дают весьма разные соотношения. КРС и свинья количественно явно доминируют в лесостепной зоне (71,7 и 77,0%), а в степной их, соответственно, предельно мало (28,3 и 23,0%). Некоторое преобладание в лесостепной зоне (54,8%), против степной (45,2%), дает лошадь. Зато доля собаки, и в особенности MPC, заметно выше в степной (55,1 и 57,8%), нежели в лесостепной (44,9 и 42,2%).

Совершено иную ситуацию демонстрируют те же показатели по восточной культурной зоне

(Табл. 42; Рис. 163). Как и в западной, подавляющее большинство коллекций этой зоны связано с лесостепными регионами (76 колл, или 67,3%), а не со степными (37 или 32,7%). А при этом соотношение комплекса домашних — пропорционально противоположное: степные регионы дают 67,9%, а лесостепные - только 32,1%. Но, что показательно: эту или почти эту же пропорциональность дают и все остальные (за одним исключением) составляющие этот комплекс виды животных: КРС в. степи - 68,7%, в лесостепи - 31,3%; MPC-в степи 73,2%, в лесостепи 26,8%; лошадь, соответственно, 63,5 и 36,5%; собака - 73,9 и 26,1%. Исключением является все та же свинья. Как и в случае западной зоны, она доминирует в лесостепных регионах - 69,3% (против 30,7% - в степных).

Если сравнить между собой значения оговоренных показателей по обеим культурным зонам и свойственным им природным регионам (Рис. 163), легко обнаруживается весьма неожиданная ситуация. Получается, что в обеих культурных зонах подавляющее большинство коллекций (западная - 74,4%, восточная - 67,3%) происходит из их лесостепных регионов. Основной фонд домашних видов в западной зоне также связан с лесостепью (63,1%), тогда как в восточной зоне этот фонд происходит преимущественно не из лесостепи, а из степной зоны (67,9%). Существенные различия дают и отдельные составляющие комплекса домашних видов. В западной зоне основная доля КРС связана с лесостепными регионами (71,7%), а в восточной - со степными (68,7%). То же соотношение, хотя с мень-

шими значениями, демонстрируют остатки лошади. Большая их часть в западной зоне происходит из лесостепных регионов (54,9%), а в восточной - из степных (63,5%).

Принципиально иное соотношение дают три остальных вида: MPC, свинья и собака. При приблизительно равном числе коллекций, остатки свиньи, что в западной (77,0%), что в восточной (69,3%) культурных зонах преобладающе связаны с лесостепными регионами. А вот остатки MPC и собаки, при тех же условиях, преобладающе связаны со степными регионами, что в западной (соответственно 57,8 и 55,1%), что в восточной (73,2 и 73,9%) культурных зонах.

Таким образом, если следовать обобщенным данным (т.е. без учета специфики культурных зон), получается, что основной фонд домашних видов, как и общий фонд подавляющего большинства конкретных видов (за исключением свиньи), связан главным образом со степными регионами (Рис. 162). Если же природные зоны рассматривать по каждой из культурных зон самостоятельно, то окажется, что каждая из них имеет свои особенности как по распределению общего фонда домашних, так и по распределению их составляющих. Это обстоятельство отчетливо проступает как из комментариев к Рисунку 163, так и из расчета автономных зонально-региональных показателей, что приведены в Таблице 43. Но что принципиально, как выясняется, три вида из рассматриваемых определенно имеют жесткую природную «привязку». Это, с одной стороны, свинья, которая, независимо от культурных зон, преобладающе соотносится с лесостепными регионами. А с другой стороны, мелкий рогатый скот и собака, однозначно связанные, главным образом, со степными регионами.

Между тем, общие представления о взаимозависимости домашних видов от природно-географических факторов по каждой из культурных зон будут далеко не полными, если не учитывать хронологические показатели. Ведь, как мы уже знаем из предшествующего анализа, и общий фонд домашних видов, и его составляющие по разным культурным зонам имеют разные диапазоны максимальных хронологических проявлений. А это означает, что эти различия вполне могут вбирать в себя и природно-географические свойства.

Для проверки этого предположения мы воспользовались теми же показателями, т.е. процентными значениями, рассчитанными по каждому культурно-историческому периоду от общего банка данных, а также соответствующими показателями по каждой из культурных зон отдельно и с учетом каждого из свойственных дляних природно-географических регионов. Иными словами, речь идет не более чем о детальной расшифровке прокомментированных выше показателей.

Все необходимые попериодные процентные значения по всем интересующим нас показате-

лям (число коллекций, общий фонд домашних видов и его составляющие) по западной культурной зоне и ее природным подразделам даны в Таблице 41, а по восточной культурной зоне - в Таблице 42 (столб. 1,3 и 5, 7, 9,11, 13, курсивом, незатененные ячейки).

Начнем с числа коллекций, от распределения которых зависит оценка всех последующих показателей.

Как уже отмечалось, мы располагаем данными о 238 археозоологических коллекциях. 125 из них представляют западную культурную зону, а 113 - восточную (Табл. 41, 42, строка - Итого). Из 125 коллекций западной зоны 93 (или 74,4%) связаны с лесостепными регионами, а остальные 32 (или 25,6%) - со степной зоной. Из 113 коллекций восточной зоны 76 (или 67,3%) происходят из лесостепной зоны и только 37 (или 32,7%) - из степной (там же, строки «Всего»). Иными словами (отмечалось и выше), при незначительных различиях общего фонда коллекций по западной и восточной культурным зонам, их внутреннее распределение по природным регионам также дает весьма близкое пропорциональное соотношение (на лесостепь соответственно 74,4 и 67,3%, а на степь - 25,6 и 32,7%).

А сейчас: каково же хронологическое распределение этих показателей по каждой из зон и соответствующим им природным регионам?

Графическое отображение попериодного распределения процентных значений числа археологических коллекций по западной и восточной культурным зонам и их природным регионам дано на Рисунке 164 (исход, расчеты см. Табл. 41; 42, столб. 1). Как следует из построенных графов, временное распределение коллекций по каждой из зон весьма различно. В западной зоне основной массив коллекций приходится, с одной стороны, на периоды от развитого неолита до среднего энеолита, а с другой, на периоды позднего энеолита и ранней бронзы, после чего их значения заметно сокращаются (Рис. 164, левая сторона). В восточной зоне численность коллекций также как бы распадается на три самостоятельных блока: один из них с относительно высокими показателями приходится на периоды от неолита до среднего энеолита, второй - с низкими показателями - приходится на поздний энеолит и раннюю бронзу, и третий - с высокими показателями - соответствует средней и поздней бронзе (Рис. 164, правая сторона). Но что при этом показательно. Если (ориентируясь на первый существенный излом в сокращении численности суммарных показателей по коллекциям, которые и в западной (-15,2%), и в восточной (-5,3%) культурных зонах выпадает на средний энеолит), коллекции каждой из этих зон, с определенной долей условности, разъединить на две временные совокупности, с одной стороны, от неолита до среднего энеолита, а с другой, от

позднего энеолита до поздней бронзы, то, взятые по каждой из зон и/или их природным регионам, они дадут вполне сопоставимые в пропорциональном отношении показатели.

Так, в частности, из 100% на неолит - средний энеолит западной зоны приходятся 56,8% коллекции, а на поздний энеолит - позднюю бронзу 43,2%. В обратном соотношении, но близкие по величине значения дает распределение коллекций и по восточной зоне, соответственно - 44,2 и 55,8% (Рис. 164, процентные значения в верхней части рисунка). Еще более показательно в этом плане распределение коллекций по природным регионам каждой из зон с учетом оговоренных выше временных - эпохальных интервалов. Как следует из того же рисунка и обозначенных в нем значений (Рис. 164), лесостепные регионы, что неолита - среднего энеолита, что позднего энеолита - поздней бронзы западной зоны, как и восточной зоны, характеризуются почти что сходными показателями - от 30,9

до 38,4%. Подобным же образом относительно близко сходные показатели дает распределение коллекций и по степной зоне. Они более разнообразны, варьируя в интервале от 4,8 до 20,8%, но, что показательно, они во всех случаях значительно ниже, чем показатели по лесостепи (Рис. 164).

Таким образом, отвечая на сформулированный выше вопрос, мы можем определенно констатировать, что, при дробных попериодных различиях, взятые на уровне двух крупных исторических эпох (неолит - средний энеолит и/или поздний энеолит—поздняя бронза), наши коллекции дают вполне сопоставимые в пропорциональном отношения значения, что по зонам, что по природным регионам.

Запомним эти пропорции и обратимся к фонду домашних видов, рассмотренных в тех же трех плоскостях: по культурным зонам, природным регионам и временным — эпохальным проявлениям.

Графическое отображение исходных данных (Табл. 41; 42, столб. 3) по общему фонду домашних видов представлено на Рисунке 165, который, для удобства визуального сопоставления данных по коллекциям, размещен на той же странице, что предшествующий (Рис. 164).

Западная зона. Первое, на что следует обратить внимание в составленном рисунке (Рис. 165, левая сторона), - глубокий излом в сокращении суммарных показателей, проходящий на переходе от среднего к позднему энеолиту. Это тот же излом, что на предшествующем рисунке (Рис. 164), но только более сильно выраженный. Но, что принципиально, именно этот временной излом, прослеживаемый (как увидим далее) и по всем остальным показателям, мотивирует правомерность разграничения данных на две оговоренные уже условные эпохи. Они объединяют, с одной стороны, все материалы периодов неолита— до среднего энеолита, а с другой стороны, материалы всех периодов от позднего энеолита до поздней бронзы.

Далее. Как следует из цифровых и графических данных (Рис. 165, левая сторона), общий фонд домашних видов по этой зоне дает практически равное распределение по обеим оговоренным историческим эпохам: 49,8% на неолит - средний энеолит; 50,2% на поздний энеолит - позднюю бронзу. Практически равными являются показатели и по природным зонам каждой из обозначенных исторических эпох: на лесостепь неолита — среднего энеолита приходятся 30,2%, а на лесостепь позднего энеолита - поздней бронзы - 32,9%. А на степи, соответственно, - 19,6 и 17,5%’. Существенно то, что все эти показатели по своим значениям вполне созвучны показателям по распределению коллекций во всех трех плоскостях их проявления (сравни - Рис. 164 и 165, левые стороны).

Оценивая проявление общего фонда домашних видов (при всей необычности анализируемого признака - некий общеисторический «гиперфонд» домашних видов), определенно можно утверждать следующее.

Во-первых. Наблюдаемые для периода перехода от среднего к позднему энеолиту резкие сокращения в суммарных показателях общего фонда домашних видов (и, соответственно, числа коллекций) однозначно указывают на какие-то весьма существенные кризисные явления культурносоциального и/или природного свойства.

Во-вторых. Независимо от характера кризиса, равномерное или практически равное распределение фонда домашних животных от одной исторической эпохи к другой (т.е. от неолита - среднего энеолита к позднему’энеолиту - эпохе бронзы) не сопровождалось сколько-нибудь радикальными изменениями общего баланса обеспеченности этих исторических обществ домашними видами. Иное дело внутренняя изменчивость видо

вого состава стада, но об этом - позже. Примечательно, однако, то, что этот вывод вполне согласуется с выводом, сформулированным из комментариев к Рисунку 149. Хотя в том случае мы анализировали совершено другие показатели.

В-третьих. Поскольку речь здесь идет о западной культурной зоне, где наибольшая концентрация населения всегда была приурочена к лесостепной, а не степной природной зоне, то вполне объяснимы отмеченные соотношения значений фонда домашних по каждой из этих природных зон, что применительно к нео-энеолиту, что касательно позднего энеолита - эпохи бронзы. И в том, и в другом случае основная доля домашних видов разводилась, главным образом, в лесостепных зонах, и в меньшей степени - в степной зоне. Этот вывод, думаю, вполне соответствует нашим общим, стереотипным представлениям. Иное дело, какие конкретные виды скрываются за этими обобщенными показателями.

Обратимся к восточной зоне-Рисунок 165 (правое поле, исходные данные - см. Табл.42, столб. 3).

Как уже отмечалось выше, подобно западной, распределение коллекций по принятым хронологическим - эпохальным критериям восточной зоны носит вполне уравновешенный характер (неолит- средний энеолит-44,2%, поздний энеолит - эпоха бронзы - 55,8%) (Рис. 164, правая половина). А как при этом ведут себя показатели по фонду домашних видов?

Все суммарные показатели по каждому из периодов неолита-энеолита не превышают двухпроцентных значений, и соответственно их львиная доля приходится на периоды эпохи бронзы (Рис. 165). Их общее распределение, как и в случае с западной зоной, подтверждает правомерность разграничения этих показателей на две относительно самостоятельные эпохи с рубежом где-то на переходе от среднего или позднего энеолита к эпохе бронзы. Но, если в случае коллекций или фонда домашних видов западной зоны распределение показателей по этим эпохальным критериям дает относительно сба.1ансиро ванные значения, то для восточной на неолит - средний энеолит в общей сложности приходится всего лишь 5,8% домашних видов, а на эпоху бронзы - аж 94,2%.

Относительно равномерно представлены коллекции и по природным регионам каждой из этих эпох. Для первой из эпох на лесостепь приходится 30,9%, а на степь - 13,3%; а на вторую, соответственно, 36,4 и 19,4% (Рис. 164, правое поле). По фонду домашних, применительно к неолиту- энеолиту, пропорциональность показателей по лесостепи и степи вполне соответствует соотношению показателей по коллекциям-273:1. А вот для эпохи бронзы эти показатели дают обратную пропорциональность: по коллекциям—около2:1, а по фонду домашних - почти 1:2,5 (лесостепь - 27,5% против 66,7% - степь). ■ -

Рис. 166. Процентное распределение остатков КРС по культурным зонам с учетом хронологических (попе- риодных и эпохальных - в верхней части) и региональных-природных показателей (расчеты - Табл. 41 и 42, столб. 5, курсивом).

Оценивая проявление рассмотренных показателей, определенно можно утверждать следующее.

Во-первых. Резкое изменение показателей по фонду домашних животных на переходе от энеолита к эпохе бронзы однозначно указывает на какие-то кардинальные обстоятельства, то ли культурно-социального, то ли природного характера, эволюция которых вызвала резкое увеличение общей доли фонда животных. Важно обратить внимание, что резкие изменения в проявлении фонда домашних видов восточной зоны по времени приходятся на тот же период, что и резкие изменения, наблюдаемые для западной зоны, те. на поздний энеолит (Рис. 165). Хотя в последнем случае они имеют совершенно иной характер. А хронологическое совпадение этих изменений по обеим этим зонам означает, что обстоятельства, вызвавшие эти резкие изменения, были далеко не ординарными.

Во-вторых. Чрезвычайно низкие суммарные показатели по неолиту-энеолиту, в отличие от эпохи бронзы, отражают, с одной стороны, крайне низкий уровень развития животноводства в пору неолита-энеолита восточной зоны, а с другой стороны, его предельно высокое значение на протя* жении эпохи бронзы. И этот вывод полностью согласуется с заключением, ранее сформулиро- _ ванным из анализа совершенно иных показателей (см. Рис. 149).

В-третьих. Соотношение показателей по лесостепи и степи применительно к неолиту-энеолиту выдает то, что в эту эпоху в восточной зоне развитие животноводства преобладающе было связано с лесостепными регионами. С переходом же к эпохе бронзы доминирующее значение в развитии животноводства по этой зоне обретают степные регионы. Хотя, скажем, на уровне периода поздней бронзы значение животноводства в лесостепи снова резко возрастает (Рис. 165).

Рис. 167. Процентное распределение остатков МРС по культурным зонам с учетом хронологических(попери- одных и эпохальных - в верхней части) и региональных - природных показателей (расчеты-Табл. 41 и 42, столб. 7, курсивом).

Таковы выводы, напрашивающиеся из анализа данных по общему_фонду домашних видов. Вопрос нынче в другом. Что скрывается за этим фондом, т.е. каково проявление каждого из конкретных видов в этом общем фонде домашних?

Расчетные данные по каждому из пяти рассматриваемых нами видов животных можно найти в тех же таблицах - Табл. 41 и 42 (столб. 5, 7, 9, 11 и 13, курсивом). Их графическое отображение дано на Рисунках 166-170. Не буду подробно комментировать эти показатели. Тем более что вопрос о распределении остатков каждого из видов по хронологической колонке уже рассматривался выше. Ограничусь лишь наиболее существенными моментами, характеризующими особенности проявления каждого из видов по интересующим нас здесь природным регионам каждой из культурных зон.

КРС - один из ведущих видов и для западной, и для восточной культурных зон (Табл. 35, строка - Итого по зонам). Соответственно, распределение его показателей по зонам, эпохам и природным регионам демонстрирует почти что ту же пропорциональность, что и распределение общего фонда домашних видов (сравни — Рис. 166 и 165). В западной зоне на неолит-средний энеолит приходится 54,6%, а на поздний энеолит и эпоху бронзы -45,5 %. Но в первом случае лесостепь дает 34,2%, а степь - 20,.4%. А во втором, соответственно, - 37,5 и 7,9%. Т.е. получается, что в позднем энеолите — эпоху бронзы значение этого вида в сравнении с предшествующими эпохами несколько сократилось. Но это сокращение произошло за счет доли степных регионов. В лесостепных регионах его значение, наоборот, выросло. Применительно же к восточной зоне распределение показателей по КРС практически полностью дублирует показатели по общему фонду домашних. При крайне низких показателях для нео-энеолита около 2/3 из них приходится на лесостепь, и только 1/3 - на степь. Резко преобладают показатели по КРС для эпохи бронзы. Но 67,7% из 96,8% связаны со степной зоной, и только 29,1%-с лесостепной (Рис. 166).

Совершенно другую ситуацию демонстрирует MPC (Рис. 167). Приблизительно в два раза он уступает по значениям КРС (Табл. 35, строка - Итого по зонам). В западной культурной зоне его соотношение по эпохам составляет приблизительно 1:2 (для неолита-среднего энеолита 35,4%; для позднего энеолита - эпохи бронзы 64,6%). В восточной же зоне это соотношение уже составляет 1:25 (для неолита-среднего энеолита 3,8%, для позднего энеолита - эпохи бронзы 96,2%). Другое существенное отличие этого вида от КРС заключается в том, что, за исключением нео-энеолита восточной зоны (с предельно низкими показателями), во всех остальных случаях значение этого вида гораздо выше в степных регионах (18,6,39,2 и 72,5%), нежели в лесостепных

(соответственно 16,8, 25,5 и 37,2% - Рис. 167). Иными словами, получается, что MPC (в сравнении с КРС) в целом, во-первых, более всего реализовался на этапах позднего энеолита и в особенности в эпоху бронзы, а, во-вторых, что его развитие связано преимущественно со степными регионами.

Свинья. Как уже отмечалось, по общим показателям следует за MPC (Табл. 35, строка - Итого по зонам). В западной зоне (Рис. 168) соотношение этого вида по эпохам равно приблизительно 2:1 (неолит - средний энеолит - 70,5%; поздний энеолит- эпоха бронзы - 29,5%). В восточной - почти что 1:10 (неолит-средний энеолит - 9,3%; поздний энеолит - эпоха бронзы - 90,7%). По природным же показателям ее доля во всех случаях существенно выше в лесостепных регионах (49,8 и 27,2% для западной зоны; 8,0 и 61,4% для восточной), нежели в степных (соответствен но - 20,7 и 2,3%; 1,3 и 29,3%). Таким образом, если MPC выступает в качестве преимущественно степного животного, то свинья, наоборот, характеризуется как приоритетно лесостепной вид. Отметим, что в западной зоне с переходом от нео-энеолита к эпохе бронзы общая доля MPC почти что вдвое увеличивается, а доля свиньи при этом вдвое сокращается. Т.е. хронологический фактор по этим видам в западной зоне дает обратное соотношение.

Лошадь. По общим значениям ее показатели близки показателям по свинье (Табл. 35, строка «Итого по зонам»). В западной зоне (Рис. 169) хронологическое соотношение этого вида по эпохам равно приблизительно 1:3 (23,0% против 77,0%), а в восточной-1:5 (16,5% против 83,5%). Судя по этим цифрам, совершенно очевидно, что с переходом от нео-энеолита к эпохе бронзы значение вида, как и в случае с MPC, существенно возрастает. Но что обращает на себя внимание: процентные значения этого вида для нео-энеолита восточной зоны, в сравнении с показателями всех остальных видов, одни из самых высоких - 16,5% (Рис. 169). Значит, применительно к неоэнеолиту этой зоны, лошадь выступает одним из ведущих видов. А это, в свою очередь, косвенно «работает» на то, что это животное было уже домашним видом. Что же касается природных регионов, то, как следует из того же рисунка (Рис. 169), в западной зоне приоритет этого вида связан преимущественно с лесостепными регионами (12,9% и 41,8%)^а не со степными (10,. 1 % и 35,0%). А вот в восточной зоне его значение для неолита-энеолита выше в лесостепной зоне (15,4%, против 1,1%-в степной), а для эпохи бронзы,, наоборот, в степной (62,4%, против 21,1% в лесостепной). И это соотношение полностью согласуется с ранее сформулированным выводом о том, что, будучи доместицированным видом в пору неолита в лесостепных районах (Среднее Поволжье и Юго-Западное Приуралье), лошадь

затем распространилась и на более южные - степные регионы.

Собака. Один из самых малочисленных видов (Табл. 35, строка «Итого по зонам»). Ее распределение по эпохам западной зоны (Рис. 170) дает достаточно близкие показатели (нео-энеолит - 56,0%, поздний энеолит - эпоха бронзы - 44,0%). Но в первом случае она заметно преобладает в степных регионах (34,1 %, против 21,9%), а во втором, с незначительным перевесом - в лесостепных регионах (23,0%, против 21,0%). В восточной же зоне соотношение эпохальных показателей противоположное: на нео-энеолит - 14,6%, а на поздний энеолит - эпоху бронзы - 85,4%. Но, в отличие от западной, в обоих, этих случаях доля собаки выше в степных регионах, нежели в лесостепных (7,7%, против 6,9%), в особенности применительно к эпохе бронзы (66,2%, против 19,2%).

Таково проявление комплекса домашних видов и его составляющих в контексте позональ- ных, хронологических (попериодных и эпохальных) и природных особенностей, если… если следовать их процентным значениям, рассчитанным от общего фонда каждого цз них по отдельности.

А сейчас обратимся к совершенно иным показателям. Показателям по каждому виду, рассчитанным от общего фонда комплекса домашних каждого из культурно-исторических периодов, по культурным зонам и характерным для них природным регионам.

Все необходимые расчеты по каждому из видов домашних животных имеются в оговоренных выше таблицах: для западной культурной зоны - в Таблице 41, для восточной - в Таблице 42 (столбцы 5, 7, 9, И, 13, затененные ячейки). Графическое отображение полученных по всем видам (за исключением собаки) значений

отражено на Рисунке 171 (западная зона) и Рисунке 172 (восточная зона).

Если данные по каждому из видов животных из этих рисунков (Рис. 171-172) сопоставить с ранее уже проанализированными показателями (Рис. 153-161 или Рис.166-170), то легко обнаружить, что, при вполне естественных различиях в процентных значениях, обусловленных разными плоскостями анализа (т.е. разными системами расчета этих показателей), все они в своей основе демонстрируют одни и те же закономерности с точки зрения и зональных, и хронологических и/или природногеографических особенностей. Поэтому, чтобы не повторяться, ограничусь лишь самыми сжатыми комментариями, носящими сугубо констатирующий характер.

Каждая из рассматриваемых нами культурных зон обнаруживает свой собственный набор или свои собственные приоритеты в развитии комплекса домашнего стада. Однако при этом они отличаются как во временной эволюции, так и в пространственном отношении, от одной природной зоны к другой.

Сточки зрения покультурно-зональных особенностей. Из четырех основных — хозяйственного значения видов (Рис. 158-159; 171-172):

для западной культурной зоны главными и приоритетными видами выступают: КРС, MPC и свинья, при второстепенном значении лошади (Рис. 159; 160; 171);

для восточной культурной зоны главными и приоритетными видами выступают; КРС, MPC и лошадь, при второстепенном значении свиньи (Рис. 159; 161; 172).

Сточки зрения хронологических особенностей. При непрерывной изменчивости состава стада от одного культурно-исторического периода к другому и западная, и восточная культур-

ные зоны отчетливо обнаруживают две относительно самостоятельные эпохи в развитии и эволюции домашнего стада, каждая со своими особенностями. Одна из этих эпох приходится на неолит и вплоть до конца среднего - начала позднего энеолита; вторая - на конец энеолита - эпоху бронзы (Рис. 149-150; 165; 171-172):

нео-энеолит западной культурной зоны в целом отличается чрезвычайно высоким уровнем развитости комплекса домашнего животноводства, дополнительно возросшего на переходе от энеолита к эпохе бронзы (Рис. 158-159; 165);

развитие же комплекса домашних видов для нео-энеолита восточной зоны демонстрирует явные отставания, а с переходом от энеолита к эпохе бронзы - его значения резко возрастают, обретая опережающие темпы (Рис. 158-159; 165).

Но при этом:

нео-энеолит западной культурной зоны характеризуется преобладающим значением КРС, свиньи и в меньшей степени MPC, при второстепенном значении лошади, а с периода позднего энеолита и на протяжении эпохи бронзы - преобладающим значением КРС, резко возросшим значением MPC, при сокращении доли свиньи и возросшем значении лОшади (Рис. 160; 166-169; 171);

нео-энеолит восточной культурной зоны характеризуется приоритетным значением лошади, КРС и MPC при второстепенном значении свиньи, а с периода перехода к позднему энеолиту - эпохе бронзы - Приоритетным значением КРС, резко возросшим значение MPC, при резко сократившемся значении лошади и второстепенном значении свиньи (Рис. 161; 166-169; 172).

С точки зрения природных регионов. И западная, и восточная культурные зоны в своей протяженности включают в себя как лесостепные, так и степные массивы, но их значение для развития комплекса домашних видов

было различным и в хронологическом отношении, и в’пла’не видового состава стада (Рис. 163; 166-169; 171-172).

И в западной, и в восточной культурных зонах развитие животноводческого комплекса начинается преимущественно с лесостепных регионов, где, очевидно, й происходила, с одной стороны, адаптация и приручение наиболее приемлемых для каждой из зон местных видов (КРС и свинья - в западной зоне или КРС, лошадь и свинья - в восточной культурной зоне), а с другой стороны, адаптация заимствованного для обеих зон - MPC.

Но при этом в западной культурной зоне, несмотря на ряд временных изменений, с переходом от нео-энеолита к эпохе бронзы (Рис. 171), лесостепные регионы:

в целом, сохраняют свое лидирующее значение в развитии домашнего животноводства в сравнении со свойственными для этой же зоны степными регионами (Рис 165);

полностью сохраняют основной, сформировавшийся на протяжении неолита в лесостепных регионах исходный состав домашнего стада (и их соотношение), в то время как в степных регионах переход от среднего к позднему энеолиту - эпохе бронзы сопровождается резким увеличением значений MPC, отчасти лошади, при одновременном сокращении доли свиньи (Рис 166- 169; 171).

Иное демонстрирует восточная культурная зона (Рис 172). Подобно западной зоне, начавшись преимущественно с лесостепных регионов, развитие комплекса домашнего животноводства с переходом от нео-энеолита к позднему энеолиту-эпохе бронзы:

в целом, резко смещается из лесостепных на степные регионы (Рис. 165);

одновременно с этим происходит и резкое изменение в соотношении видов домашнего стада как в лесостепных, так и в степных регионах: вместо лошади и КРС, приоритетное значение с этого времени приобретают КРС и MPC, отодвигая на вторичные позиции лошадь и по-прежнему редкую, характерную преимущественно для лесостепных регионов, свинью (Рис. 166-169; 172).

Таковы констатации. Как следует из изложенного, независимо от анализируемых признаков и показателей, мы неизменно выходим на одни и те же обстоятельства, главными из которых я бы назвал следующие.

Составляя одну из базовых отраслей социально- экономического развития, рассмотренный в длинной исторической перспективе (от начала неолита до поздней бронзы) комплекс домашних животных проявляет себя как отражающий две относительно самостоятельные эпохи, по сути своей полностью соответствующие основной культурно-исторической канве развития, что западной, что восточной культурных зон.

409

Одна из этих эпох вбирает в себя все комплексы от начала неолита до приблизительно конца среднего - начала позднего энеолита. Это время адаптации и выработки наиболее приемлемых форм домашнего животноводства, его видового состава, адекватно соответствующего местным природным условиям; время постепенного наращивания общего фонда домашних видов, составляющего для западной зоны в среднем около 70%, а для восточной - порядка 50% от всего комплекса палеофауны. Развитие животноводства в эту эпоху связано преимущественно с лесостепными регионами и в меньшей степени со степными. В западной культурной зоне основными приоритетными видами для этой эпохи являются КРС, свинья и MPC при второстепенном значении лошади (начиная с конца раннего энеолита). Для восточной культурной зоны основными приоритетными видами выступают лошадь, КРС и MPC при второстепенном значении свиньи.

Вторая из этих эпох приходится на периоды собственно эпохи бронзы. Она характеризуется резко возросшим общим уровнем домашнего животноводства, составляющим по обеим культурным зонам порядка 90-95% от всего фонда палеофауны. Вместе с тем, это время кардинальных изменений как с точки зрения соотношения видового состава домашнего стада, так и с точки зрения охвата различных природных зон.

С одной стороны. На всем протяжении этой эпохи и в западной, и в восточной культурных зонах лидирующее значение в составе стада обретает КРС. Резко возрастает для обеих зон значение MPC. Но в западной культурной зоне свинья сохраняет за собой третью по значимости позицию, при одновременном некотором увеличении доли лошади. В восточной же культурной зоне лошадь, ранее занимавшая первое место, спускается на третье, а значение свиньи по-прежнему остается второстепенным.

С другой стороны. Переход от нео-энеолита к эпохе бронзы одновременно знаменует собой широкое распространение домашнего животноводства и на малоосвоенные степные регионы. Однако в западной культурной зоне, при широком распространении животноводства в степных регионах, доминирующее значение этой отрасли хозяйства по-прежнему сохраняется за лесостепными регионами. А в восточной зоне доминирующее значение животноводства определенно смещается из лесостепных, главным образом, на степные регионы.

Показательно и принципиально, однако, вот что. Если лесостепные регионы западной и восточной культурных зон дают разные соотношения по значимости видового состава стада (западная: КРС, затем - MPC и свинья; восточная: КРС, затем MPC и лошадь), то степные регионы и западной, и восточной культурных зон дают одни и те же виды, в одной и той же последовательности:

Рис. 171. Процентное распределение основных видов животных (кроме собаки) из расчета от общего фонда домашних (Табл. 41, затененные ячейки) по лесостепным и степным регионам западной культурной зоны. Стрелки - время основных кардинальных перемен.

КРС, затем MPC и лошадь, при крайне низких значениях свиньи. Оценивая это обстоятельство, однозначно можно утверждать, что именно с переходом от среднего к позднему энеолиту и эпохе бронзы степное скотоводство окончательно приобретает свои особые специфические черты, свои особые формы организации и развития (по- луподвижное, отгонное, кочевое скотоводство).

Последнее из заслуживающих внимание обстоятельств - это вопрос о самом переходном периоде, периоде перехода от одних эпохальных показателей к другим и возможных причинах их кардинальных изменений.

Как уже неоднократно отмечалось в процессе анализа разных признаков и их показателей, переход от одних эпохальных характеристик комплекса домашних видов нео-энеолита к комплексу эпохи бронзы приходится на достаточно длительный интервал времени от среднего энеолита

до ранней бронзы. Этот интервал, следуя нашим материалам, включает в себя два относительно самостоятельных этапа. Один из этих этапов по культурно-исторической периодизации соответствует периоду перехода от среднего к позднему энеолиту, а второй - периоду перехода от позднего энеолита к ранней бронзе.

С содержательной точки зрения весь этот переходный период имеет троякое выражение.

Кризисные явления в эволюции общего фонда домашних видов и/или его отдельных составляющих;

Относительно резкие количественные изменения одних приоритетных домашних видов, их смена другими. ‘

Относительно резкое территориальное смещение животноводческого комплекса из лесостепных в степные регионы, в особенности для восточной культурной зоны.

Рис. 172. Процентное распределение основных видов животных (кроме собаки) из расчета от общего фонда домашних (Табл. 42,затененныеячей- ки) по лесостепным и степным регионам восточной культурной зоны. Стрелки - время основных кардинальных перемен.

Все эти обстоятельства неоднократно отмечались в комментариях к проявлению разных признаков, их показателей и графически отражены в многочисленных иллюстрациях (Рис. 149-172).

Показательно, однако, вот что.

Все перечисленные выше радикальные модификации комплекса домашнего животноводства переходного периода, реализуются относительно одновременно, в рамках одних и тех же культурно-исторических периодов (т.ё. с одной стороны - на переходе от среднего к позднему энеолиту, а с другой - на переходе от позднего энеолита к ранней бронзе) и на протяжении всего рассматриваемого нами культурно-исторического пространства: и в восточной, и в западной культурных зонах, и в лесостепных, и в степных, свойственных для них природных регионах.

Все эти радикальные изменения комплекса домашнего животноводства полностью соответствуют одновременным кардинальным изменениям и самой культурной ситуации, что в западной, что в восточной культурных зонах; причем изменениям в рамках одних и тех же культурно-исторических периодов (т.е. на переходе от среднего к позднему энеолиту, а затем на переходе от последнего - к ранней бронзе).

На уровне эпохальных признаков все эти культурные преобразования выражаются в полном, повсеместном исчезновении традиционных «классических» культур нео-энеолита (т.е. культур, отличающихся длительным развитием и генетической преемственностью). Они сменяются на протяжении ранней бронзы фактически единственной и основной культурой или культурной общностью с ямными подкурганными погребениями (имея в виду этап ее предельного, максимального распространения от Волги и Урала до Среднего Подунавья и Фракии). На уровне же поэтапных, попериодных показателей, все эти кардинальные культурные изменения выражаются сначала, на переходе от среднего к позднему энеолиту, в относительно радикальных, существенных преобразованиях в недрах традиционных культур нео-энеолита. А затем, на переходе от позднего энеолита к эпохе бронзы, в возникновении целого ряда относительно недолговременных культурных образований (или типов памятников), достаточно аморфных по своему типологическому и пространственному проявлению. В качестве примера для восточной культурной зоны можно назвать, с одной стороны, резкие преобразования в недрах традиционной для неоэнеолита Среднего Поволжья хвалынской культуры на этапе ее широкого распространения из лесостепных регионов в степные и полупустынные регионы Северного и Северо-Восточного Прикаспия. Сюда же, по времени, вполне вписывается развитие культуры Средний Стог 2 с памятниками квитянского и скелянского типа (по Ю.Я. Рассамакину), вызваших в последнее вре-

мя столько дискуссий. С другой же стороны, это памятники типа Нижней Михайловки, типа Константиновки или репинского типа, о «неуловимости» или фантомности последних из которых справедливо написано А.В. Николовой (2002). В ином выражении, но, по сути, в ту же ситуацию и в те же хронологические лимиты укладываются преобразования, характерные для западной культурной зоны. С одной стороны, это радикальные изменения, отчетливо наблюдаемые на переходе от периода Кукутень А-Триполье В 1 к периоду Ку- кутень АВ-В - Триполье В2 - С1. А с другой, последующее за этим формирование и развитие ранее не свойственных для этой культуры степных локальных вариантов с памятниками типа Усатово-Фолтешть, Серезлиевка и «постмариупольского» типа (по И.Ф. Ковалевой). Совершенно другим был этот сценарий в случае с культурой Гумельница-Варна, которая на переходе к позднему энеолиту (на уровне этапа Кукутень АВ) полностью исчезаете исторической сцены, сменившись памятниками типа Чернавода I - Певец, а последние, в свою очередь, памятниками типа Чернавода II и Чернавода III.

Так вот. Полное соответствие между первыми и последними из оговоренных обстоятельств, касающихся, с одной стороны, качественных изменений комплекса домашних видов, а с другой, качественных изменений самой культурной ситуации, и по культурным зонам, и по культурнохронологическим периодам, выдают то, что, во- первых, все эти кардинальные изменения взаимосвязаны между собой, а во-вторых, что обуславливающие эти эпохальные изменения причины, вне сомнения, связаны с какими-то надкультурными явлениями. А таковыми могли быть лишь общие изменения палеэкологической или палеогеографической среды; изменения, охватившие и лесостепные, и степные регионы обеих из наших культурных зон.

В последние 10-15 лет проблема соотношения палеогеографических факторов и культурноисторических процессов применительно к среднему голоцену юга Восточной и Юго-Восточной Европы интенсивно и плодотворно разрабатывалась множеством разнопрофильных специалистов (Иванов/Васильев 1995; Барыкин 2002; Спиридонова и др. 2001; Кременецкий 1991,1997; Кге- menetski 2003; Bower 2003; Todorova 1995; 1998а; 1998b; 2002; Filipova-Marinova/Bozilova 2003; Voinea 2005; Янушевич 1986; Pashkevich 2003; Александровский и др. 2003; Шилик 1999 и мн., мн. другие). Благодаря этим исследованиям, ныне мы располагаем веером предложений и трактовок. Порой они отличаются достаточно существенными противоречиями, вызванными неравномерной изученностью всего этого огромного пространства, сложностями в хронологической увязке-природных изменений и катаклизмов с модификациями и резкими преобразованиями в культурных явлениях, и многими иными

объективными причинами. Но, что показательно, вопреки существующим разногласиям, все эти разработки по своему основному содержанию сводятся к одному и тому же, а именно: с переходом от среднего к позднему атлантику (?) или, по археологической периодизации, с переходом от среднего к позднему энеолиту и вплоть до раннего суббореала, или конца ранней бронзы (по принятой автором периодизации), все интересующее нас пространство от Волги до Западного Причерноморья было подвержено неоднократно колеблющимся во времени и пространстве, но непрерывноэволюционирующим в сторону аридизации климатическим изменениям.

Последнее из обстоятельств, очевидно, объясняет причины резко возросшего на переходе от среднего энеолита к эпохе бронзы значения MPC, наблюдаемого и для западной, и для восточной культурных зон.

Между тем. Оговоренный выше процесс, его тенденции и основные хронологические вехи, многие специалисты связываются с трансгрессиями Каспийского и Черного морей (Иванов 1985;Иванов/Васильев 1995; Todorova 1995;1998а; 1998b; Шилик 1999 и др.), последние из которых полностью подтверждены и подводными археологическими исследованиями на территории Болгарии в Западном Причерноморье (Lazarov 1993; Angelova/Draganov 2003 и др.; Filipova-Marinova/ Bozilova 2003; Todorova 2002; Voinea 2005 и др.). Специальные исследования, проведенные по выяснению взаимосоотношения между культурноисторическими и трансгрессивно-регрессивными явлениями, привели автора к убеждению, что именно последние, т.е. трансгрессивно-регрессивные процессы, какправило, и выступают главными исходными причинами не только радикальных пал еоклиматических, но и эпохальных культурных преобразований (Дергачев 2005). А это, соответственно, означает - и эпохальных изме-

нений общей структуры и состава комплекса домашнего животноводства, и, следует понимать - радикальных изменений в общей структуре и наборе культивируемых растений, что отчетливо проступает из работ палеоботаников.

Более того, в рамках того же исследования (Дергачев 2005) установлено, что с разливом морей и изменениями уровня Мирового океана, как правило, прямым образом связаны и наиболее крупные миграционные процессы. Применительно к интересующему нас пространству у нас имеются полные основания говорить о двух основных, крупных миграциях. Первая из них приходится на средний энеолит, вторая - на ранний период бронзы. В последнем случае, речь, разумеется, идет о миграции носителей ямной культуры, которая признается всеми специалистами2. Под первой, я, конечно же, подразумеваю носителей памятников типа Новоданиловки (Derga- сЬеу 2003).

Таковы, в самых общих чертах, основные особенности развития домашнего стада в контексте природно-географических факторов.

Следуя принятой схеме анализа, очередным разделом нашего исследования должно было бы быть раскрытие особенностей развития комплекса домашних видов на уровне каждой из культур по отдельности. Но из-за чрезмерно возросшего объема работы мы вынуждены отказаться от этой главы. Это мотивировано еще и тем, что это наиболее простой уровень исследования, и, располагая полным банком данных (Прилож.1 и 3), этот анализ может быть осуществлен самостоятельно каждым из заинтересованных специалистов.

Другое дело - проблема памятников типа Новоданиловки, или, иными словами, проблема отраженных в них исторических процессов. Но раскрытие этой темы - проблема особая. И, как говорят даже неверующие: Бог даст, я еще вернусь к этой теме.

Примечания

’ Напоминаю, неточное?:; з прюс”н; одной-дер: десятых процента, как здесь, так и иных случаях, вызваны округлением сотых и нами не корректировались.

Впрочем, особое и весьма ор!!Г”пяп>.члр мн^инп по этому вопросу высказала в своей недавней работе С. Иванова (2005).

ПРИЛОЖЕНИЯ

. Приложение!.

Сводные данные о коллекциях фаунистических остатков, известных для культур нео тата - раннего и среднего энеолита юга Восточной Европы и Карпато-Подунавья ( См. Карты 5-6)

К 1

416 Приложение 1

418 Приложение I

Приложением L 419

420 Приложение I

422 Приложение 1

Приложение С, „. 423

424 Приложение 1

ts»

СЛ

426 . Приложение 1

428 Приложение J

Приложение / _^__. 429

430 Приложение 1

432 Приложение J

Приложение J

Приложение 2.

Реконверсия остатков костей по деформированным коллекциям

Условные обозначения: * - рекойверсированные значения; ** - индекс (процент) реконверсии; затенены ошибочные данные.

Приложение 3.

Данные о фаунистических остатках, известных для культур позднего энеолита - эпохи бронзы юга Восточной Европы (см. Карту 12)

(Антипина* - данные, любезно предоставленные Е.Е. Антипиной).

442 Приложение 3

Приложение 3 443

444 Приложение 3

445

446 Приложение 3

448

Приложение 3 449

450 Приложение 3

^^ч^^‘

452 Приложение 3

WtMWI-

14 В. Приуралье

454 Приложение 3

Резюме

Работа посвящена верификации миграционной концепции М. Гимбутас относительно прародины индоевропейцев и их экспансии с Востока на Запад в Карпато-Подунавье и на Балканы (археологический аспект).

В книге, помимо первых из ранее опубликованных этюдов (Часть 1-я), дается подробный анализ каменных зооморфных скипетров эпохи энеолита (в контексте общей историографии неоэнеолита Восточной и Юго-Восточной Европы): типология, вопросы происхождения, хронология, территориальное распространение, культурная функция и пр. (Часть П-я).

Основные выводы:

Схематические и реалистические навершия эпохи энеолита, известные от Поволжья и Северного Кавказа до Центральных Балкан, в типологическом отношении — гомогенная, однородная категория, представляющая два разных варианта одного и того же культурного типа (Рис. 38).

В эволюционном отношении они составляют относительно самостоятельные стилистические группы, которые одновременно, параллельно развиваются во времени по одним и тем же канонам (от простого - к сложному, от малых размеров - к относительно крупным), восходя к одним и тем прототипам — предельно обобщенным навершиям, известным по могильникам Хвалынск 1-2 (Рис. 38).

Соответственно, возникновение этих оригинальных изделий связывается с носителями хвалынской культуры Среднего Поволжья, от которых они, через посредство носителей памятников типа Новоданиловки, затем проникли в ареал культур Северного Кавказа, Карпато-Подуна- вья и Балкан (Рис. 39; Карты 1-2).

Хронология этих памятников определяет собой и время бытования и распространения самих наверший, которое по периодизации раннеземледельческих культур Карпато-Подунавья приходится, главным образом, на период Куку- тень А - Триполье В1 или Гумельница А2 (Табл. 20).

В иконографическом отношении и схематические, и реалистические навершия представляют собой изображения лошади в разной степе-

ни стилизации, что легко аргументируется из анализа метрических показателей этих наверший с показателями по изображениям лошади предшествующей (палеолита) или последующих (античности, средневековья) эпох (Рис. 57-67).

В функциональном отношении рассматриваемые навершия, вне сомнения, представляли собой инсигнии власти, причем власти военной. Этими символами были наделены Главные из военНЫХ ПрвДВОДи I с? i^ri ^inv. oyj. иоиоттс>оаплзисю вывода подтверждается (исключительностью» этих изделий, анализом более поздних письменных эпических произведений «гомеровского эпоса», специфическими особенностями археологизации военной символики как таковой (Карта 3-4).

Результаты по анализу и интерпретации конеголовых скипетров полностью вписываются в общую культурно-историческую схему соотношения археологических реалий периода среднего энеолита юга Восточной и ЮгоВосточной Европы и, тем самым, полностью подтверждают концептуальные воззрения М.. Гимбутас касательно первой миграционной волны или экспансии «степного» восточноевропейского населения с востока на запад в ареал древнеземледельческих цивилизаций Карпато-Подунавья и Балкан.

Далее (Часть III, 1) на базе анализа как ар- хеозоологических, так и собственно археологических источников рассматривается проблема возможной идентификации места и времени одомашнения лошади — одной из ключевых проблем в решении индоевропейской проблематики в целом. Для анализа привлечены все доступные автору археозоологические коллекции неолита - среднего энеолита от Тисы и Подунавья до Кавказа и Южного Приуралья (около 190 коллекций с полными или фрагментарными данными - Приложение 1; Табл. 21; Карты 5-6), а также все археологические данные, вбирающие в себя «образ» лошади (изображения лошади, культовые комплексы или погребения с костями лошади и пр. - Рис. 70-71; Табл. 31).

Автономный анализ каждой из этих категорий источников однозначно привел автора к одним и тем же выводам, а именно:

Доместикация лошади - явление, связанное с ареалом степных и лесостепных культур Юга Восточной Европы, а не ареалом древнеземледельческих культур Северного Кавказа или Кар- пато-Подунавья (Табл. 30; Карты 7-10).

Начало приручения и доместикации лошади, вне сомнения, восходит еще к поре раннего неолита, т.е. одновременно с адаптацией иных местных и заимствованных (коза/овца) видов. Но уже для развитого или позднего неолита определенно можно говорить о завершенности этого процесса, выразившегося в возникновении специализированного коневодческого животноводства (Табл. 30; Карты 7-10).

Основным и единственным эпицентром доместикации лошади выступают лесостепные районы Среднего Поволжья и Юго-Западного Приуралья, а культурный контекст этого процесса — носители средневолжской культуры развитого неолита Самарского Поволжья (отчасти и агидельской культуры Юго-Западного Приуралья) (Табл. 30; Карты 7-10).

Значение лошади и специализация коневодческого хозяйства получает максимальное развитие в периоды раннего и среднего энеолита того же региона (самарская и хвалынская кулыуры), что подтверждается численностью остатков этого вида, широким включением образа лошади в духовную - культовую сферу (культовые комплексы и погребения с костями лошади, изображения лошади, особое отношение к путовым костям лошади и пр,), а также появлением военной символики с изображением лошади (конеголовые скипетры на хвалынских могильниках) (Табл. 3334; Карта 11).

Распространение одомашненной лошади из Среднего Поволжья на остальные лесостепные и степные культуры восточноевропейского «блока», вероятнее всего, приходится на конец неолита и, главным образом, на периоды раннего и среднего энеолита.

Распространение одомашненной, верховой лошади в ареал земледельческих культур Северного Предкавказья и Карпато-Подунавья - явление вторичное и связано с влияниями средневолжского фактора.

В Карпато-Подунавье спонтанное, неожиданно резкое увеличение численности лошади приходится на самый конец раннего энеолита (период Прекукутень III - памятники типа Болград- Алдень II) - начало среднего энеолита (Кукутень А1 -2 - Гумельница А2). Этот процесс протекал с востока на запад - от степной периферии к внутренним регионам ареала земледельческих культур (Табл. 29).

По времени этот процесс отчасти совпадает с распространением в этой зоне как конеголовых скипетров, так и памятников новоданиловского типа, что определенно указывает и на носителя этого феномена, и на его проис-

хождение (с востока), ина «искусственный» характер его интродукции (результат военной экспансии).

Выводы, полненные из анализа архео- зоологических и собственно археологических источников, полностью коррелируют с выводами, сформулированными из автономного анализа каменных конеголовых скипетров. А это означает, что, самостоятельно или по отдельности, эти категории источников полностью подтверждают миграционную концепцию М. Гимбутас в ее основных тезисах.

Очередной раздел работы (Часть III, 2) посвящен верификации ранее сформулированных выводов касательно времени доместикации ло: шади, а также общим закономерностям археоло- гизации палеофауны. Решение этих задач основывается на анализе археозоологических данных, известных для неолита - среднего энеолита (Приложение 1), а также археозоологических коллекций позднего энеолита-эпохи бронзы (Приложение 3) - время, для которого доместицированность лошади безусловна (всего около 270 коллекций, из которых 236 с полными данными и по костям, и по особям - Табл. 35).

Выводы по верификации времени доместикации лошади:

Сравнительный анализ эволюции общего фонда фаунистических остатков домашних и диких видов неолита - среднего энеолита по западной (раннеземледельческой) и восточноевропейской культурным зонам полностью подтверждает тезис о доместицированности лошади еще в эпоху неолита. Утверждение обратного означало бы, что, в отличие от западной, в восточной культурной зоне развитие домашнего животноводства с момента его появления и вплоть до среднего энеолита имело сугубо регрессивный характер (Рис. 97-98).

Абсолютно тот же позитивный вывод напрашивается и из сравнительного анализа проявления остатков лошади с учетом особенностей их археологизации: с одной стороны, неолита - среднего энеолита (для которых одомашненность лошади оспаривается), а с другой, позднего энеолита - эпохи бронзы (для которых одомашненность лошади вне сомнения). Обе эти разновременные совокупности материалов обнаруживают одни и те же закономерности, одни и те же группировки (Рис. 147-148), подтверждающие какте- зис об одомашненности лошади в восточной зоне еще с эпохи развитого неолита, так и тезис о раннем сложении в этой зоне специализированного коневодческого хозяйства.

Выводы по общим закономерностям ар- хеологизацни палеофаунистических остатков прошлого. Вопреки широко распространенным среди археозоологов представлениям о неадекватности показателей по костям и особям (Е.Е. Антипина и др.):

Кости — особи выступают в качестве двух разных свойств, но одного и того же отношения (одного и того же исходного целого). Соответственно, в качестве относительно самостоятельных показателей, их процентные выражения носят строго взаимообусловленный характер. Хотя при этом, как показал анализ, их значения зачастую могут определяться множеством вторичных обстоятельств: объемом выборки, условиями отбора коллекций, отработанностью методики и профессионализмом определяющего специалиста и пр.

Детальный анализ «естественного разброса» показателей по костям и особям применительно ко всем использованным коллекциям (Рис. 99) убеждает, что «нормальное» соотношение процентных значений числа особей к числу костей для коллекций, включающих более 1000 определенных костей, приходится на диапазон приблизительно от 1 до 4-5%, а для коллекций, содержащих от 100 до 1000 костей, этот диапазон составляет от 3-4 до 6-7% (Рис. 101-103). Отклонения от этих диапазонов, как выяснилось, обусловлены не столько неотработанностью методов идентификации особей (Рабл. 36), сколько степенью селекции коллекций до их передачи специалистам на определение. Поэтому большинство археозоо- логических коллекций, происходящих из раскопок до 60-х годов прошлого столетия, как и определения румынских специалистов, как правило, несут в себе деформированную информацию (Рис. 104-105).

Основной закон археологизации палео- фаунистических остатков сводится к формуле: многочисленные по костям виды дают понижение числа особей, а малочисленные, наоборот, их (особей) относительное повышение. Иными словами, чем в коллекции, в выборке больше костей, тем больше эти коллекции будут демонстрировать занижение числа особей, т.е. последние будут давать отрицательные, по отношению к показателям по костям, значения. И наоборот: чем в коллекции меньше костей, тем больше эти коллекции будут показывать завышение числа особей, т.е. последние будут давать положительные, по отношению к показателям по костям, значения.

Отмеченный закон-правило имеет универсальный характер и действует как на уровне категорий (домашние + дикие), так и на уровне их составляющих, что категории домашних, что диких форм. Взятые на уровне некоего единого целого (вся археологическая коллекция или совокупность коллекций), численно преобладающие по костям (скажем, домашние) виды, будут демонстрировать занижение числа особей, а численно уступающие им по костям (дикие) виды будут показывать завышение числа особей, и наоборот. Но, поскольку обе эти категории взяты как составляющие единое целое, величина разностей показателей по костям и особям в обоих случаях

будет одна и та же, только с разными знаками: в случае многочисленных (в нашем примере - домашние), особи по отношению к костям будут давать отрицательный знак, а в случае малочисленных (т.е. - диких), особи, по отношению к костям, будут характеризоваться положительным знаком (Рис. 106-109; Табл. 37-38).

Вышесказанное в равной степени касается и проявления остатков отдельных видов домашних и диких, которые в зависимости от контекста - целостного (на уровне памятника, культуры, культурных зон или по периодам, эпохам) могут выступать и в качестве многочисленных, и/или в качестве малочисленных, В первом случае, особи по отношению к показателям по костям, каки естественно, будут давать отрицательные значения, а во втором - положительные. Но поскольку при анализе целостностей, включающих не две, а четыре-пять или более составляющих (видов), понятия «многочисленные» - «малочисленные» обретают относительный характер, то значения разностей показателей по костям и особям, будут определяться как сумма разностей, с одной стороны, отрицательных значений (демонстрируемых относительно многочисленными по костям видами), а с другой - как сумма положительных значений (демонстрируемых относительно малочисленными по костям видами). И сумма этих разностей, как и полагается, должна полностью совпасть, в чем, собственно, и выражает действие оговоренного выше закона (Рис. 106-109 и в особенности-Рис. 111-112).

Наконец, отмеченное правило полностью подтверждает себя и на уровне показателей по каждому из видов по отдельности, которые в разных случаях также могут проявить себя или в качестве многочисленного, или в качестве малочисленного вида. Разница их проявления в этом случае заключается в том, что коллекции с многочисленными костями (данного конкретного вида), по отношению к коллекциям с малочисленными костями (этого же вида), образуют две разные оппозиции, соответственно: с разновеликими отрицательными и разновеликими положительными значениями. Потому в рамках некой единой совокупности специфика соотношения числа костей к числу особей конкретного вида определяется среднеарифметическим показателем, аккумулирующим в себя как крайне отрицательные, так и крайне положительные значения. Для примера: диапазон разброса показателей по костям и особям для крупного рогатого скота (на основе принятой нами выборки) составляет от минус 40- 48% (для коллекций с наиболее высоким числом костей этого вида) до плюс 20% (для коллекций с минимальным числом костей), а их среднестатистический показатель равен приблизительно минус 20% (Рис. 125). А для мелкого рогатого скота, в целом существенно уступающего по нашей выборке КРС, тот же показатель составляет

уже около +10% (Рис. 131); для свиньи - около +7%-(Рис. 136),ит.д. (Рис. 141; 146).

Выявленные закономерности в археологиза- ции палеофауны имеют принципиальное практическое значение, в особенности - в интерпретационном плане:

На основании установленных закономерностей совершенно очевидно, что чем большей была в древности значимость того или иного вида (т.е. чем больше «производилось» костей), тем больше вероятность их вторичной утилизации (искусственной, естественной), что, собственно, определяет сложность идентификации числа особей или их «дефицит». И наоборот, чем меньше «производилось» костей, тем меньшей была их утилизация и, соответственно, тем большей вероятность их идентификации.

Из анализа отчетливо проступают некоторые различия в археологизации «сугубо домашних» - придомных видов (корова, свинья, собака) в отличие от «подвижных» видов, разводимых в условиях отгонного, полуподвижногоскотоводста (овца/коза, корова, лошадь). Эти наблюдения требуют серьезной проверки, поскольку их подтверждение чрезвычайно важно для реконструкции форм животноводческого хозяйства.

Наметившийся в последнее десятилетие отказ многих археозоологов от определения и учета «числа особей» неминуемо приведет к обеднению познавательных возможностей археозоологии как самостоятельной дисциплины; отрицательно скажется на всех остальных науках, пользующихся результатами археозоологических определений, особенно в целях моделирования палеоэконо- мических и палеогеографических явлений и процессов прошлого.

При всей относительности показателей «по костям» и/или «по особям», как следует из установленных закономерностей, характеристика, оценка и интерпретация любых плоскостей осмысления определений остатков палеофауны должна осуществляться по среднеарифметическим значениям этих двух показателей. Аккумулируя, усредняя положительные и/или отрицательные значения по костям и особям, среднеарифметический показатель выступает тоже как «относительный», но относительно - более объективный показатель.

Последний из разделов книги (Часть III, 3) посвящен некоторым из основных вопросов развития домашнего животноводства западной - земледельческой и восточноевропейской культурных зон от неолита до конца эпохи бронзы.

Основные выводы:

Обусловленное близостью к первичным центрам производящего хозяйства, специфичностью природных условий, становление и развитие домашнего животноводства западной, карпа-

то-дунайской, и восточноевропейской культурных зон демонстрирует принципиальные различия по всем основным характеристикам.

В раннеземледельческой, восточно-карпатской зоне, где животноводство, как и земледелие, появляются как результат прямой миграции населения с юга- из Балкан (культура Старчево-Криш- Караново 1-II), комплекс домашних видов начинается с уровня около 65% (от общего фонда палеофауны). С незначительным увеличением (на 5-10%) он сохраняется вплоть до конца энеолита. Затем его доля резко возрастает, достигая к среднему и позднему периодам бронзы 90-95%, практически полностью вытесняя собой потребность в охотничьих промыслах (Рис. 149-150).

В отличие от западной, в восточноевропейской культурной зоне, существенно отдаленной от первичных центров производящего хозяйства, где появление домашнего животноводства и земледелия произошло, очевидно, главным образом за счет заимствований и интродукций, комплекс домашних видов начинается с уровня около 30%. Но зато ритмика или динамика наращивания этого комплекса здесь была несоизмеримо выше, нежели в западной зоне (ранний энеолит-около45%, средний энеолит - около 60%), в результате чего общества этой зоны уже к началу эпохи бронзы вышли на уровень 95% значений фонда домашних видов (Рис. 150-151).

Развитие животноводства и в западной, и в восточной культурных зонах основывалось на разведении четырех основных видов: КРС, MPC, свинья и лошадь. Но если первые два вида выступают в качестве универсальных, общих, основных как для западной, так и для восточной культурных зон, то два вторых - выступают в качестве специфичных: свинья - преимущественно для западной зоны, лошадь - преимущественно для восточной зоны. Соответственно, специфичность основного набора видового состава западной - земледельческой культурной зоны определяется через понятие «общеевропейская триада» (КРС + MPC + свинья), а специфичность восточной зоны через понятие «восточноевропейская триада» (КРС + MPC + лошадь) (Рис. 152).

Развитие животноводческого комплекса в западной культурной зоне начинается с высоких показателей по свинье (около 40% от общего фонда или около 60% от фонда домашних). Однако уже с развитого неолита на первое место по значению выдвигается КРС, сохраняющий свое лидерство (за исключением периода ранней бронзы) вплоть до поздней бронзы. «Конкурируя» на протяжении от позднего неолита до позднегоэнео- лита со свиньей, коза/овца, начиная с ранней бронзы, выдвигается по значению на второе место после КРС (Рис. 152-160).

Иной была динамика видового состава в восточной культурной зоне. На протяжении неолита и вплоть до среднего энеолита (от 15-35% от

общего фонда или от 11-30 до 57% от фонда домашних), лидирующее значение по этой зоне приходится на лошадь (что самостоятельно подтверждает тезис об ее доместицированности и специализации животноводческого хозяйства). Лишь с переходом от среднего к позднему энеолиту лошадь уступает первенство MPC, а с периода ранней бронзы на первое место выходит КРС (Рис. 152-159, 161).

V Развитие ц эволюция ви нового состава комплекса домашних жийотных, что в западной, что в восточной культурных зонах, на всем протяжении от раннего неолита до поздней бронзы носило строго сбалансированный характер: увеличение или уменьшение значения одного из видов, уменьшением или увеличением значения одного или двух других видов. Причем эта замена чаще всего осуществлялась с некоторым дополнительным перекрытием возникшего дефицита, что, очевидно, отражает общую прогрессирующую тенденцию развития комплекса в целом. Но в западной культурной зоне сбалансированность комплекса ооеспечивалась за счет взаимозаменяемости видов, составляющих «общеевропейскую» триаду, а в восточной - за счет видов, образующих «восточноевропейскую» триаду. (Табл. 40).

. Комплекс домашних животных, рассмотренный в длинной исторической перспективе, с учетом природных зон, проявляет себя как отражающий две относительно самостоятельные эпохи. По своей сути они полностью соответствуют основной культурно-исторической канве развития, что западной, что восточной культурных зон, но каждая со своими особенностями. Первая из них вбирает все комплексы от неолита до конца среднего - начала позднего энеолита. Развитие животноводства в эту эпоху связано преимущественно с лесостепными регионами. Но в западной культурной зоне, опережающей по значению животноводства, основными приоритетными видами для этой эпохи являются КРС, свинья и MPC, при второстепенном значении лошади. А в восточной зоне, существенно отстающей по этой отрасли, приоритетными видами выступают лошадь, КРС и MPC при второстепенном значении свиньи (Табл. 41-42; Рис. 164-169).

Вторая из эпох приходится на конец энеолита и всю эпоху бронзы. Она отличается резко возросшим общим значением животноводства, как в западной, так и, в особенности, восточной культурных зонах. Это время кардинальных изменений соотношения видового состава домашних животных и с точки зрения охвата природных зон.

И в западной, и в восточной культурных зонах лидирующее значение обретает КРС. Резко возрастает значение MPC; Но в западной-зоне свинья сохраняет за собой третью позицию при несколько увеличившемся значении лошади. А в восточной зоне лошадь, ранее занимавшая первое место, спускается на третье: Значение свиньи по-прежнему остается второстепенным. С другой стороны, переход к этой эпохе знаменует собой широкое распространение животноводства и на ранее мало освоенные степные регионы. Однако в западной зоне доминирующее значение животноводства по-прежнему сохраняется за лесостепными регионами. А в восточной зоне ее значение определенно смещается, главным об- ..„„„.. .,, ™,„т„ ,„ ^ —~„1 , п^.-поо-грп^ил Одна. ко, то, что, если лесостепные регионы по-прежнему сохраняют свой специфический набор видов (в западной: КРС, затем MPC и свинья; в восточной: КРС, затем MPC и лошадь), то степные регионы, что в западной, что в восточной зонах, дают одни и те же виды, в одной и той же последовательности: КРС, затем MPC и лошадь, при крайне низких значениях свиньи (Табл, hi-42, г нс. 16ч- ю>/

.Развитие животноводства и западной, и восточной культурных зон в своей эволюции об-, наруживает два принципиальных кризисных момента. Они выражаются в кардинальных изменениях видового состава стада, свойственных как для лесостепных, так и для степных регионов этих культурных зон. Один из них приходится на период среднего энеолита, второй - на период перехода от позднего энеолита к ранней бронзе (Рис. 171-172). Эти кризисные моменты полностью коррелируют с кризисными явлениями, наблюдаемыми в развитии культурных сообществ как западной, так и восточной культурных зон. Учитывая их характер и территориальные масштабы, на взгляд автора, эти 1физисные явления, вероятнее всего, связаны с трансгрессиями Черного моря, вызывавшими существенные изменения палеоклиматических условий обитания и растительного покрова.

Исследование не закончено. Впереди анализ всей совокупности археологических источников (включительно памятников типа Новоданиловки), раскрывающих экспансионистский характер первой из крупных миграционных волн восточноевропейского населения в ареал древнеземледельческих культур Карпато-Подунавья и Балкан. Однако уже полученные результаты, думаю, не оставляют особых сомнений относительно окончательной оценки правомерности концепции М. Гимбутас.’

Summary

The monograph is devoted to the verification of the Migration Concept by M. Gimbutas on the ancient motherland of the Indo-Europeans and their expansion from East to West into the Carpathian- Danubian zone and into the Balkans (the archeological aspect).

The book gives a detailed analysis of the stone zoomorphous Eneolithic scepters of the East and the Southeastern Europe: typology, origin issues, chronology, territorial dissemination, cultural function and so on (Part Two) in addition to the previously published etudes (Part One).

The main conclusions:

The schematic and realistic tops of the Eneolithic epoch, known from the Volga region and the Northern Caucasus up to the central Balkans, is a homogeneous category, representing two variants of one and the same cultural type from the typological viewpoint (Fig. 38).

From the evolution point of view they constitute relatively independent stylistic groups, which developed simultaneously in the time and according to the same canons (from the simple to the complicated, from small sizes to the relatively big ones), originating from the same prototypes: extremely generalized tops, known from the Hvalynsk cemeteries 1-2 (Fig. 38).

Accordingly, the origin of these original pieces is associated with the carriers of the Hvalynsk culture of the Middle Volga zone, from which they were transferred through the carriers of the Novodarulovka type sites to the area of the cultures of the Northern Caucasus, the Carpathian-Danubian region and the Balkans (Fig. 39; Maps 1-2).

The chronology of these sites determines also the period of the existence and the dissemination of the very tops, which falls, mainly, on the Cucuteni A - Tripolye B I or Gumelnitsa A 2 in accordance with the division in periods of the early farming cultures the Carpathian-Danubian region (Table 20).

From the iconographic viewpoint both the schematic and the realistic tops represent the images of horses on the different stylization extent that is clearly proved on the basis of the analysis of the metric parameters of these tops, compared with Jthe

horse images of the preceding (Paleolithic) or the successive (antic, medieval) epochs (Fig. 57-67).

In the functional relation the tops in question represented undoubtedly the ensigns of military power. The main military leaders were endowed with these symbols (Fig. 69). The validity of this conclusion is confirmed “exclusively” by the “exclusive character” of these pieces, by the analysis of the later written epic works of the “Homer Epos”, the specific features in the archeologization of the military symbols as such (Maps 3-4).

The results of the analysis and the interpretation of the horse head scepters pass completelymto the general cultural-historical scheme of the correlation of the archeological realities of the Middle Eneolithic of the south of the Eastern and the Southeastern Europe and therefore they completely confirm the conceptual views of M. Gimbutas, in the relation to the first migration wave or the expansion of the “steppe” East-European population from East to West into the area of the ancient farming civilizations of Carpathian-Danubian region and the Balkans.

Further (Part III, 1) the paper considers the problem of the possible identification of the time and the place of the horse domestication - one of the key problems in the solution of the Indo-European topics on the whole on the basis of the analysis of both the archeozoological and the very archeological sources. We attract for the analysis all the available archeozoological Neolithic collections - from the Middle Eneolithic to the Middle Eneolithic from the Tisza and the Danubian zone to Caucasus and the Southern Ural mountains (about 190. collections, containing complete or fragmentary data - Annex 1; Table 21; Maps 5-6), as well as all the archeological data, embodying the horse image (pictures of horses, cultural complexes or burials, containing horse bones and so on - Fig. 70-71; Table 31).

The autonomous analysis of each of these categories made the author make unambiguously the same conclusion, namely:

The domestication of the horse is a phenomenon, connected with the area of the steppe and the forest-steppe cultures of the South of the Eastern Europe, but not with the area of the early farming

cultures of the Northern Caucasus or the Carpathian- Danubian region (Table 30; Maps 7-iG;.

The beginning-of the horse domestication dates undoubtedly back into the Early Neolithic period (that is to say, simultaneously with the adaptation of the local and the borrowed (goat/sheep species). However, one can surely speak about the completeness of this process in the connection with the Developed or Late Neolithic that was expressed in the emergence of the specialized horse breeding (Table 30; Maps 7-10).

The main and only epicenter of the horse domestication are the forest-steppe regions of the Middle Volga zone and the Ural and the cultural context of this process are the carriers of the Middle Volga culture of the Developed Neolithic of the Samara Volga region (including partly the Agidel culture of the Southwestern Ural) (Table 30; Maps , -10).

The significance ofhorse and the specialization of the horse breeding acquires the maximal development during the period of the Early and the K4iHHlp Pneolithic of th^ ^nrro rpojnn (the Samara and the Hvalynsk cultures) that is confirmed by the number of the remains of this species, the wide involvement of the horse image in the spiritual-cult sphere (cult complexes and burials, containing horse bones and so on), as well as the emergency of the military symbols, bearing a horse image (horse head scepters on the Hvalynsk cemeteries) (Table 33-34; Map 11).

The spread of the domesticated horse from the Middle Volga zone into the remaining forest-steppe the steppe cultures of the East-European “bloc” falls most probably on the end of the Neolithic, mainly, on the periods of the Early and Middle Eneolithic.

The spread of the domesticated saddle-horse into the area of the farming cultures of the foreCaucasian zone and the Carpathian-Danubian region is a secondaiy phenomenon and is due to the influence of the Middle Volga factor.

The spontaneous unexpected abrupt increase in the number of horses in the Carpathian-Danubian region fell on the veiy end of the Early Eneolithic (the Precucuteni III - the Bolgrad-Alden II type sites) - the beginning of the Middle Eneolithic (Cucuteni A1 -2 - Gumelnitsa A 2). This process proceeded from East to West (from the steppe marginal regions to the internal regions of the area of farming cultures) (Table 29).

In the time this process coincides partly, with the spread of the stone head scepters in this zone and the sites of the Novodanilovka type that also points out clearly to the carriers of this phenomenon and its origin (from East) and on the “artificial” character of its introduction (the result of the military expansion).

The conclusions, resulted from the analysis of the archeozoological and the very archeological sources correlate completely with the conclusions, formulated on the basis of the autonomous analysis of the stone horse head scepters. And it means that

these categories of the sources completely confirm div Uugra’uon voucept ofM. Gimbutas independently or separately urits main theses.

The next section of this paper (Part III, 2) is devoted to the verification of the earlier formulated conclusion in respect of the horse domestication and the general-regularities in the” archeologization of the paleofauna. The solution of these tasks is based on the analysis of archeozoological data, known for the Neolithic - the Middle Eneolithic (Annex 1) and the collections of the Late Eneolithic - the Bronze Age (Annex 3) - the period for which the domestication ofhorse is undoubted (all in all about 270 collections, 236 of them include the complete data on bones and animals - Table 35).

The conclusions on the verification of the time of the horse domestication:

The comparative analysis of the evolution of

and the wild species of the Neolithic - the middle Eneolithic of the Western (early farming) and the East-European cultural zones confirms completely the thesis on the horse domestication during the Neolithic period. The assertion of the reverse would signify that in contrast to the Western zone in the Eastern cultural zone the development of the domestic horse breeding had an exclusively regressive character from the moment of its emergence to the very Middle Eneolithic (Fig. 97-98).

The same absolutely positive conclusion results from the comparative analysis of the revelation of the horse remains with taking into consideration the archeologization specific features: on the one hand, the Neolithic - the Middle Eneolithic (for which the domestication ofhorSe is disputed), and, on the other hand, the Late - the Bronze Age (for which the horse domestication is undoubted). These two set of materials, which vary in time, have the same regularities and the same groupings (Fig. 147-148), confirming the thesis on the horse domestication in the Eastern zone from as far as the Developed Neolithic epoch and the thesis on the early emergency of the specialized horse breeding in this zone.

The conclusions on the general laws in the archeologization of the paleofauna remains of the past. Despite the ideas of the inadequate character of the data on bones and animals, which ideas are widespread among the archeozoologists. (E.E. Antipina and others):

The bone - animals represent two different qualities, however, of one and the same relation (one and the same initial integrity). Accordingly in the quality of the relatively independent indicators, their percentage ratio is of a strictly mutually conditioned character. Though, as the analysis showed, their values can be often predetermined by many secondary circumstances: the volume of the selection, the conditions of selecting the collections, the perfection extent of the methods and the professional skills of the expert and so on.

The detailed analysis of the “natural range” of the data on the bones and animals of all the used collections (Fig. 99) convinces that the “normal” correlation of the percentage values of the number of animals to the number of bones, including more than 1000 of certain bones is within the range from 1 to 4-5% and for the collections, containing from 100 to 1000 bones this range constitutes from 3-4 to 6- 7% (Fig. 101-103). As it was cleared out, the deviations from these ranges are conditioned not rather by the non-perfection of the identification methods of the animals (Table 36) than by the selection extent of the collection before their transfer to the experts for defining them That is why the majority of the archeozoological collections from the excavations of the 60-ies of the past century and the definitions of the Romanian experts bear, as a rule, the deformed data (Fig. 104-105).

The main law of the archeologization of the paleofauna remains is reduced to the following formula: the species, represented by a big number of bones, give the reduction in the number of animals and those, represented by a small number of bones, gives on the contrary their relative increase. To put it otherwise, the more bones the collections contain, the more these collections will demonstrate the reduction in the number of animals, that is to say, the latter ones will give the negative values on bones. And on the contrary: the less bones the collections contain, the more these collections will show the increase in the number of animals, that is to say, the latter ones will give the positive values on bones.

The noted law-rule has a universal character and covers both the animal categories (domestic + wild), and their components - both the domestic and wild forms. Taken as a certain single whole (all the archeological collection or the aggregate of the collections), the species, which prevail in the number of bones (for example domestic ones), will demonstrate the reduction in the number of animals — and the species, which cede them in the number of bones (the wild ones) will show the increase in the number of animals. And vice versa. But, since these both categories are taken as the single whole, the value in the difference of their data on bones and animals will be the same in the both cases, only different in their values: in the case of numerous ones (in our case - the domestic ones), the animals will show a negative value in relations to bones and in the case of the non-numerous ones (that is to say, the wild ones), the animals will be characterized by a positive value in the respect of the bones, (Fig. 106-109; Table 37-38).

The above said refers equally to the remains of the domestic and the wild species, which, depending on the context, is integral (on the level of site, culture, cultural zones or periods, epochs) and can be presented in the quality of the numerous and/or the non-numerous ones. In the first case, the animals will

naturally give the negative values in relation to bones and in the second case the values will be positive. However, since, the notions of “numerous” - “non- numerous” acquire a relative character in the analysis of the aggregates, including not two, but four-five or more components (species), the values of the data difference will be determined as a sum of the difference, on the one hand, the negative values (demonstrated in relation to the species, which are relatively not numerous in bones) and, on the other hand, as a sum of positive values. And, as it must be, the sum of these differences must coincide completely that is expressed properly by the action of the above mentions law (Fig. 106-109 and particularly-Fig 111-112).

Finally, the observed rule is also confirmed completely on the level of the data separately on each of the species, which can reveal themselves both in the quality of a numerous or a non-numerous species in different cases. In this case their difference lies in the fact that the collections, including numerous (of the given concrete species), form two different oppositions in relation to the collections, containing a small number of bones (of the same species): having different negative and different positive values. That is why, taken in the frames of certain single aggregate, the specific relation of the number of bones to the number of animals of a concrete species is determined by the average arithmetic value, accumulating both the extreme negative and the extreme positive values. Here are two examples: the difference range of the data on bones and animals for the cattle (if we follow the accepted selection) constitutes from minus 40-48% (for the collections, containing the most considerable number of bones of this species) to plus 20% (for the collections, containing the minimal number of bones), and their average statistic value is equal to about minus 20% (Fig. 125). And for the small cattle, which cede considerably to large cattle in our selection, this value constitutes already about +10% (Fig. 131); pigs - about+7% (Fig. 136) and so on (Fig. 141; 146).

The revealed regularities in the archeologization of the paleofauna have a principal practical significance, particularly - in the interpretation plan:

When we follow the revealed regularities, it is it is absolutely obvious that the more was the significance of one or other species in the ancient time that is to say, the more bones “were produced”), the more was the probability of their secondary utilization (artificial, natural), that properly predetermines the difficulty of the identification of the number of animals or their “deficit”. And on the contrary, the less bones “were produced”, the less was their utilization and the more was the probability of their identification accordingly.

The analysis reveals clearly certain differences in the archeologization of the “especially domestic” -. house species (cow, pig, dog) in contrast to the “movable” species, which were bred under the

conditions of distant semi-movable livestockbreeding (sheep/goat, cow, horse). These observations call for a very serious verification, because their confirmation is extremely important for the reconstruction of the forms of the livestock breeding.

The refusal, manifested in the latest period, on the part of many archeologists from thè determination and the accounting of the “number of animals” will inevitably result in the impoverishment of the cognitive possibilities of the archeozoology as an independent subject; it will have a negative effect on the remaining sciences, using the results of the archeozoological definitions, particularly, for the purpose of modeling the paleoeconomic and paleographical phenomena and the process of the past.

Despite all the relativity of the data “on bones» and/or “on animals”, it follows from the discovered regularities that the characteristic, the evaluation and the interpretation of any plans in the understanding of the paleofauna remains must be made on the basis of the average arithmetic values of these two aspects. Accumulating, averaging the positive and/or the negative values on bones and animals, the average arithmetic value comes out also “relative”, but it is relatively more objective.

The last section of the book (Part III, 3) is devoted to some of the main problems of the development of the domestic livestock breeding in the Western farming and the East-European cultural zones in the period from the Neolithic to the end of the Bronze Age.

The main conclusions:

The establishment and the development of the domestic livestock breeding, conditioned by the closeness to the primary centers of the productive economy, and specific natural conditions, in the Western Carpathian-Danubian and the East- European cultural zones show principal differences on all the main characteristics.

In the early farming East-Carpathian zone, where livestock breeding and farming emerge in the result of the direct migration of the population from the Southern Balkans (the Starchevo-Krish-Karanovo I-II culture), the set of domestic species begins from the level of about 65% (of the total paleofauna aggregate). It is preserved with an insignificant increase (by 5-10%) until the very end the Eneolithic. Then its share is increased abruptly and reaches 9095% by the Middle and Late Bronze and practically ousts the need in hunting (Fig. 149-150).

In contrast to the Western zone, in the East- European cultural zone, which is considerably remote from the primary centers of the productive economy, where the emergence of the domestic livestock breeding and farming was, mainly, owing to borrowings and introductions, the set of the domestic species begins from the level of about 30%. However, the rhythmus and the dynamics in the increase of this set was considerably higher than in the Western zone

(the Early Eneolithic - about 45%, the Middle Eneolithic - about 60%), in the’result of it the communities of this zone reached the level of 95% . already by the beginning of the Bronze Age (Fig. 1 SO- 151).

The development of the livestock breeding in the Western and in the Eastern cultural zones’was- based on the breeding of four main species: large cattle, small cattle, pig and horse. But if the first two specifies were universal and common, both for the Western and the Eastern cultural zones, the second two species were specific; pig, mainly for the Western zone and horse - for the Eastern cultural zone. Accordingly, the specific features of the main set of species of the Western farming cultural zone is defined by the notion of “the common European triad” (large cattle+small cattle+pig), and the specific features of the Eastern zone by means of the notion - “the East-European triad” (large cattle+small cattle+horse) (Fig. 152).

The development of the livestock breeding complex begins from high values (about 40% of the total aggregate or about 60% of all the domestic animals) in the Western cultural zone. However, beginning from the Developed Neolithic, large cattle takes the first place in its importance and preserves its leadership (excluding only the Late Bronze period) until the Late Bronze Age. “Competing” with pig and sheep/goat in the course of the Late Neolithic up to the Late Eneolithic, sheep/goat occupies the second place beginning from the Early Bronze Age (Fig. 152-160).

The dynamics of the species composition was different in the Eastern cultural zone. In the course of the Neolithic and up to the Middle Eneolithic (from 15-35% of the aggregate or from 11-30 to 57% of all the domestic animals), the horse was the leading animal in this zone (that is independently confirmed by the thesis of its domestication and the specialization of livestock breeding). Only from the transition from the Middle to the Late Eneolithic, the horse cedes the leadership to small cattle and from the Early Bronze Age large cattle takes the first place (Fig. 152-159,161).

The development and the evolution of the species composition of the set of domestic animals breeding in the Western and in the Eastern cultural zones was of a strictly balanced character: the increase or the decrease of one of the species was inevitably accompanied by the respective decrease or the increase in the value of some or other species. Alongside with it, this substitution was most often accompanied by an additional overlap of the existing deficit that obviously reflects the general progressive trend in the development of the total set. But if in the Western cultural zone the balance of the set was maintained at the cost of the reciprocal compensation of the species, constituting the “common European triad”, so in the Eastern zone - at the cost of the species, constituting “the East-European triad”. (Table 40).

The set of domestic animals, reviewed in the ■long historical perspective with taking into consideration the natural zone, reflects two relatively independent epochs. In their character they completely correspond to the main cultural-historical development vector in the Western and in the Eastern cultural zones, but each of them has its specific features. The first one includes all the sets from the Neolithic to the end of Middle-the beginning of the Late Eneolithic. The development of livestock breeding is connected in this epoch, mainly, with the forest-steppe regions. But in the Western cultural zone, where the livestock breeding was the leading one in its importance, the priority species in this epoch were large cattle, pig and small cattle, whereas the horse has the secondary importance. And in the Eastern cultural zone, which lagged considerably behind in this aspect, the priority species in this epoch were horse, large cattle and small cattle whereas pig has the secondary importance (Table 41-42; Fig. 164-169).

The second of these epochs falls on the end of the Eneolithic and the entire Bronze Age. It differs considerably by the dominant importance of livestock breeding both in the Western and, in particular, in the Eastern cultural zones. This is the time of cardinal changes in the relation of domestic animal species and from the viewpoint of the coverage of the natural zones. The large cattle acquire the leading importance in the Western and in the Eastern cultural zones. The importance of small cattle is increased. But in the Western zone the pig preserves the third place, whereas the importance of the horse is somewhat increased. And in the Eastern cultural zone the horse, which took the first place before, occupies the third place. The importance of the pig is secondary, as before. On the other hand, the transition to this epoch signifies a wide spread of livestock breeding onto the earlier poorly developed steppe regions. However, in the Western cultural zone the livestock breeding preserves its dominant importance in the forest-steppe

regions. And in the Eastern cultural zone its importance clearly shifts mainly onto the steppe regions. It is notable, however, if the forest-steppe regions preserve their specific set of species (vector in the Western zone: large cattle, followed by small cattle and then pig; in the Eastern cultural zone: large cattle, followed by small cattle and then horse), so in the steppe regions both the composition of the order of species set is the same: large cattle, followed by small cattle and then horse, whereas the pig importance is very low (Table 41-42; Fig. 164-169).

The development of livestock breeding importance in the Western and in the Eastern cultural zones reveals two principal critical moments in their evolution. They are expressed in the cardinal changes of the species composition of the livestock that is characteristic of the both forest-steppe and the steppe regions of these cultural zones. One of them falls on the Middle Eneolithic, the second one - on the transition period from the Late Eneolithic to the Late Bronze Age (Fig. 171-172). The critical moments correlate completely with the crisis phenomena, observed in the development of cultural communities in the Western and in the Eastern cultural zones. Taking into consideration their character and the tenitorial scale, in the author’s opinion, these crisis phenomena are most probably connected with the Black Sea transgressions, which caused considerable paleoclimatic changes in the environment conditions and in the plant composition.

The research is not completed. All the aggregate of the archeological sources (including the Novo- danilovka), revealing the expansion character of one of the large migration waves of the East-European population into the area of the ancient farming cultures of the Carpathian-Danubian region and the Balkans, will have to be analyzed. However, the already obtained results leave no doubt in the final assessment of the rightfulness of the concept by M. Gimbutas.

Rezumat

Lucrarea este consacrata verificarii conceptiei migrationiste a M.Gimbutas referitor la originea indoeuropenilor §i expansiunea lor din est spre vest in zona carpato-dunareana §i in Balcani (aspectul srheNooicY

In carte, pe langa schitele publicate anterior (Partea I-i), se face o analiza detaliata a sceptrelor zoomorfe de piatra din epoca eneoliticului (in contextul istoriosrafiei aenerale a neo-eneoliticului Europei de bst §1 bua-nsty upoiogia, proolematica originii, cronologia, raspandirea teritoriala etc. (Partea a Il-a).

Concluziile de baza:

Sceptrele zoomorfe realiste §i stilizate din epoca eneoliticului, cunoscute din zona fluviului Volga §i Caucazul de Nord pana in Balcanii Centrali, constituie- sub aspect tipologic - o categoric omogena, identica, reprezentand doua variantediferite ale aceluia$i tip cultural (Fig. 38).

Din punct de vedere evolutiv, ele alcatuiesc grupe stilistice relativ independente, care se dezvolta in timp concomitent §i paralei dupa acelea$i canoane (de la simplu la compus, de la dimensiuni reduse - la dimensiuni relativ mari), care descind din acelea§i prototipuri: sceptre extrem de stilizate, cunoscute dupa descoperirile din necropolele Hvalynsk 1-2 (Fig. 38).

Respectiv, aparitia acestor piese originale se leaga depurtatorii culturii Hvalynsk din cursuldemijloc al Volgai, de la care ele, prin intermediul purtatorilor culturii de tip Novodanilovka, s-au transmis ulterior in arealul culturilor din Caucazul de Nord, spapul carpato-danubian^i Balcani (Fig. 39; Hartile 1-2).

Cronologia acestor monumente determina §i perioada de existenta §i raspandire a sceptrelor propriu-zise, care conform periodizarii culturilor timpurii de agricultorilor din zona carpato-dunSreana corespunde, in principal, perioadei Cucuteni A - Tripolie B 1 sau Gumelnita A 2 (Tab. 20).

Sub aspect iconografic, p sceptrele stilizate, §i cele realiste reprezinta imaginea schematizata a calului, in masurSmai mare sau mai mica. Constatarea este u§or de argumentat reie§ind din analiza indicilor metrici ai acestor sceptre cu indicii utilizati pentru reprezentarea calului in epocile anterioare (paleolitic) sau ulterioare (antichitate, evul mediu) (Fig. 57-67).

Din punct de vedere al funcponalitâtii, sceptrele in discutie, farâ îndoialâ, reprezentau insemne ale puterii, de remarcat - ale puterii militare. Cu aceste simboluri erau dotati principalii conducàtori militari (Tie. 69). Veridicitatea concluziei se bazeazâ ne „exclusivitatea” acestor articole, pe analiza operelor epice scrise mai târzii din séria „Poemelor homerice” §i particularitâtile specifice de arheologizare a simbolisticii militare ca atare (Hartile 3-4).

Kezuuaieie anaiizei $i нксгргеыш sccpucioi zoomorfe cu cap de cal se încadreazâ exact in schema cultural-istoricâ generalà a corelârii realitâtilor arheologice din perioada eneoliticului mij lociu in sudul Europei de Est §i Sud-Est §i, prin aceasta, confirma intru totul ideile conceptuale ale M. Gimbutas referitor la primul val migrator sau expansiunea populatiei ”de stepâ” din estul Europei de la est spre vest, in arealul civilizatiilor de vechi agricultori din regiunea càrpato- danubianà §i Balcani.

în continuare (Partea a III, 1), pe baza anaiizei izvoarelor atât arheozoologice, cât §i propriu-zis arheologice, este examinatâ chestiunea eventualei identificàri a spatiului §i timpului domesticirii calului - una din problemele-cheie in solutionarea problematicii indoeuropene in general. Pentru cercetare au fost utilizate toate colectiile arheozoologice accesibile autorului din neolitic- eneolitic mijlociu de la Tisa §i Dunare pânâ in Caucaz §i Uralul de Sud (cca 190 colecfii continând date complete sau fragmentare - Anexa 1; Tab. 21; Hartile 5-6), de asemenea toatâ informatia arheologicâ, continând „imaginea” calului (reprezentâri de cai, complexe de cult sau morminte cu oase de cai §.a. - Fig. 70-71 ; Tab. 31).

Analiza autonomâ a fiecàrei dintre aceste categorii de izvoare a condus autorul spre unele çi aceleaçi concluzii, $i anume:

Domesticirea calului reprezintà un fenomen légat de arealul culturilor de stepâ §i silvostepâ din sudul Europei de Est, §i nu de arealul culturilor vechilor agricultori din Caucazul de Nord sau zona carpato- danubianâ (Tab. 30; Hartile 7-10).

începutul îmblânzirii §i domesticirii calului, tara îndoialâ, porneçteîncâ din neoliticul timpuriu (adicâ concomitent cu adaptarea altor specii, locale sau preluate - capra/oaia). Dar deja pentru neoliticul

mijlociu sau târziu se poate vorbi cu certitudine despre desàvârçirea acestui procès, exprimât prin aparitia creçterii specializatea cailor(Tab. 30; Hartite 7-10).

In calitate de principal çi unie epicentru de domesticire a calului se profileaza regiunile de silvostepâ a cursului de mijloc al Volgâi çi Uralul de sud-vest, iar contextul cultural al procesului este reprezentat de purtatorii culturii depe Volga de mijloc (regiunea Samara) din neoliticul dezvoltat (partial çi cultura Agidelskaja din Uralul de sud-vest) (Tab. 30; Hartile7-10).

Importanta calului çi specializarea crescàtoriilor de cai capStâ o dezvoltare maximalâ in perioada eneoliticului timpuriu çi mijlociu din aceeaçi zona (culturile Samara çi Hvalynsk), ceea ce se confirma prin cantitatea ràmâçitelor acestei speed, introducerea larga a imaginii calului in sfera spirituals çi de cult (complexe de cult çi înmormântàri cu oase de cai, reprezentari ale calului, o atitudine deosebitâ faja de oasele de piedicS ale calului ç.a.), precum çi prin aparitia simbolicii militare cu reprezentarea calului (sceptrele zoomorfe cu cap de cal in necropolele Hvalynsk) (Tab. 33-34; Harta 11).

Ràspândirea calului domesticit de pe Volga de Mijloc in alte culturi de silvostepâ çi stepa din „blocul” est-european are loc cel mai mult probabil la sfarçitul eneoliticului çi, in principal, in perioadele eneoliticului timpuriu çi mijlociu.

Ràspândirea calului domesticit, de cSlSrie, in arealul culturilor de agricultori de la nord de muntii Caucaz çi din regiunea carpato-dunSreana reprezinta un fenomen secundar, fiind legat de influentele factorului de pe cursul de mijloc al Volgai.

în zona carpato-danubianS creçterea spontana, neaçteptat de bruscâ a numarului de cai revine sfarçitului eneoliticului timpuriu (perioada Precucuteni III - monumentele de tip Bolgrad - Aldeni II) - inceputului eneoliticului mijlociu (Cucuteni A 1-2 - Gumelnita A 2). Acest procès decurgea dé la est la vest (de la periferia de stepa spre regiunile interne ale arealului culturilor de agricultori) (Tab. 29).

Cronologic procesul in discutie coincide cu ràspândirea în zona nominalizatà atât a sceptrelor cu cap de cal, cât çi a monumentelor de tip Novodanilovka, ceea ce indicà sigur çi purtatorul acestui fenomen, çi originea lui (din est), ^i caracterul „artificial’’ de introducere a lui (rezultat al expansiunii militare).

Concluziile reieçite din analiza izvoarelor arheozoologice çi arheologice propriu-zise se coreleaza pe deplin cu cele formulate din analiza independents a sceptrelor zoomorfe cu cap de cal. Iar aceasta înseamnS, cS, independent sau izolat, aceste categorii de izvoare confirms întru totul conceptia migrajioniStS a M. Gimbutas în tezele ei principale.

Compartimentul urmStor al lucrârii (Partea a Ill-a, 2) este consacrât verificàrii concluziilor emise anterior cu referire la spatiul temporal al domesticirii calului çi legitajilor generale de arheologizare a paleofaunei. Rezolvarea acestor problème se bazeazS

pe analiza datelor arheozoologice, cunoscute pentru neolitic - eneolitic mijlociu (Anexa 1), eneolitic târziu - epoca bronzului (Anexa 3) - perioada, pentru care domesticirea calului este sigurâ (în total сса 270 colectii, dintre care 236 cu informatii complete çi pentru oase, çi pentru indivizi - Tab. 35).

Concluzii referitoare la verificarea timpului domesticirii calului: •

Analiza comparativa a evolutiei fondului general al resturilor faunistice de speed domestice çi salbatice din neolitic - eneolitic mijlociu dupa zona culturala vestica (a agricultorilor timpurii) çi est-europeanà confirma în totalitate teza despre domesticirea calului încS din epoca neoliticului. Afirmarea contrariului ar însemna cS, spre deosebire de cea vesticS, în zona culturalS esticS dezvoltarea vitSritului domestic din momentul aparijiei çi pânSîneneoliti cul mijlociu a avut un caracter strict regresiv (Fig. 97-98).

Absolut aceeaçi concluzie pozitiva se impune çi din analiza comparativS a manifestSrilor de resturi osteologice cabaline tinând cont de particularitatile de arheologizare a lor: pe de о parte, din neolitic - eneolitic mijlociu (pentru care domesticirea calului este discutabilS), iar, pe de alta parte, eneolitic târziu - epoca bronzului (când domesticirea calului nu trezeçte îndoieli). Ambele aceste acumulâri de materiale din perioade diferite dezvàluie unele çi aceleaçi legitati, unele çi aceleaçi grupari (Fig. 147-148), ce confirma atât teza domesticirii calului în zona de est ÎncS din epoca neoliticului évoluât, cât çi teza despre constituirea în aceasta zona a unei gospodarii specializate în creçterea cailor.

Concluzii cu privire la legitStile generale de arheologizare a ramSçitelor paleofaunistice din trecut:

în pofida reprezentàrilor larg ràspândite printre arheozoologi despre neconcordanta indicilor de oase çi indivizi (E.E. Antipina ç.a.):

Oase-indivizi apar în calitate de douS particular! tàti diferite, însâ - ale unei çi aceleiaçi relatii (ale unui çi aceluiaçi - întreg initial). Corespunzâtor, în calitate de indici relativ independenti, exprimarea lor procentualà poartà un caracter interconditionat. Cu toate ca în acelaçi timp, dupa cum a arâtat analiza, importanta lor poate fi deseori prédétermina ta de о sumedenie de împrejuràri secundare: volumul selectiunii, conditiile de alegere a colectiilor, utilizarea metodicii corespunzàtoare çi profesionalismul specialistului care le détermina ç.a.

Analiza detaliatâ a „dispersarii naturale” a datelor despre oase çi indivizi aplicate tuturor colectiilor utilizate (Fig.99), convinge ca corelarea „normals” a procentajului numarului ae indivizi la numSrul de oase pentru colectii, incluzând mai mult de 1000 oase determinate, revine unui diapazon aproximativ de la 1 la 4-5%, iar pentru _colectii con|inând de la 100 la 1000 oase acest diapazon alcàtuieçte de la 3-4 pânâ la 6-7% (Fig. 101-103). Devierea de la aceste diapazoane, dupa cum s-a- constatat, este conditionatà nu atât de lipsa de uzitare a metodelor de determinare a indivizilor (Tab. 36),

cat de gradul de selectare a colectiilor pänä la transmiterea lor speciali§tilor pentru determinare. Deaceea, majoritatea colectiilor arheozoologice, provenite din säpäturile de pänä in anii ’60 ai secolului trecut, la fei ca in cazul determinärilor speciali$tilor romäni, de regulä, poartä in sine informatie deformata (Fig. 104-105).

Legea de baza a arheologizärii resturilor arheofaunistice se reduce la formula: speciile numeroase dupä oase dau mic^orarea numärului de indivizi, iar cele putin numeroase, din contra, märirea lor relativä. Cu alte cuvinte, cu cat in colectie, in selectie sunt mai multe oase, cu atet mai mult aceste colectii vor demonstra mic^orarea numärului de indivizi, adicä ultimii vor indica vaion negative, comparativ cu numärul de oase. §i invers: cu cät mai putine oase contine colectia, cu atät aceste colectii vor aräta o märire a numärului de indivizi, cu alte cuvinte ultimele vor indica valori pozitive, in raport cu indicii de oase.

Legea-regulä amintitä are un caracter universal ?i se extinde atat la nivel de categorii (domestice - sälbatice), cat si la nivel de componente ale lor. fie dm categona domesticä, ne ue torme sälbatice. Luate la nivelul unui oarecare intreg unitar (toatä colectia arheologicä sau un lot de colectii), speciile preponderente cantitativ dupä oase (sä zicem, domestice), vor demonstra mic$orarea numärului de indivizi, iar cele inferioare ca numär de oase (sälbatice) - märirea numärului acestora. §i invers. Insä, deoarece ambele aceste categorii sunt luate dr ept componente ale unei singure intregritäti, märimea diferentelor de indicii dupä oase §i indivizi in ambele cazuri va fi aceeasi, numai cu semne diferite: in cazul celor numeroase (in cazul nostru - domestice), indivizi! in raport cu oasele vor avea semn negativ, iar, in cazul celor putine (adicä - sälbatice), indivizii, in raport cu oasele, se vor caracteriza prin semn pozitiv (Fig. 106- 109; Tab. 37-38).

Cele expuse mai sus in aceea $im \overset{a}{¨} s u r \overset{a}{¨} ser e f er \overset{a}{¨}$ i la manifestärile rämä $i t e l or os t eo l o g i ce a l e u n or an u mi t or s p ec ii d o m es t i ce § i s \overset{a}{¨} l ba t i ce, c a r e in d e p e n d e n t s d eco n t e x t - u ni t a r (l ani v e l d e m o n u m e n t, c u l t u r e, z o n \overset{a}{¨} c u l t u r a l \overset{a}{¨} s a u d u p \overset{a}{¨} p er i o a d e, e p oc i) p o t s \overset{a}{¨} se mani f es t e$ i in calitate de numeroase, ji/sau in calitate de pupn numeroase. In primul caz, indivizii in raport cu datele despre oase, natural, vor indica valori negative, iar in cel de-al doilea - pozitive. Insä intrucät, la analiza integritätilor, ce insumeazä nu douä, ci patru-cinci sau mai multe componente (specii), notiunile „numeroase” - „putin numeroase” capätä un caracter relativ, atunci scmnificatiile diferentelor datelor despre oase $iin d i v i z i, v or f t d e t er mina t e, p e d eo p a r t e, c a s u m \overset{a}{¨} a d i f er e n t e l or v a l or i l or n e g a t i v e (d e m o n s t r abi l e p r in s p ec ii r e l a t i v n u m er o a se d u p \overset{a}{¨} o a se), ia r p e d e a l t \overset{a}{¨} p a r t e - c a s u m \overset{a}{¨} a v a l or i l or p oz i t i v e (d e m o n s t r abi l e p r in s p ec ii r e l a t i v p u t inn u m er o a se d u p \overset{a}{¨} r es t u r i l cos t eo l o g i ce) .$ i suma acestor diferente, dupä cum se cere, trebuie sä

corespundâ exact, prin ce çi exprima, de fapt, actiunea legii anterior mentionate (Fig. 106-109 çi mai aies-Fig. 111-112).

în sfârçit, regula stabilité se confirma $i la nivelul datelor pentru fiecare specie în parte, care în diferite cazuri la fel se pot releva sau în calitate de specie numeroasâ, sau în calitate de specie putin numeroasâ. Diferente manifestérii lor în acest caz consté în aceca, cà colectii le continând multe oase (ale unei specii concrète), în raport cu colectiile eu putine oase (ale aceleiaçi specii), formeazâ doua opozipi diferite, corespunzâtor: cu valori diferentiate négative çi cu valori diferentiate pozitive. De aceea, luate în cadrul unei oarecare integritàti, specificul coraportùlui numàrului de oase la numarul de indivizi ai unei specii concrète se détermina dupa exponentul mediei aritmetice, acumulând în sine valori atât extrem négative, cât çi extrem pozitive. Drept exemplu: diapazonul dispersârii exponenti lor dupa oase çi indivizi pentru vitele cornute mari (urmând selectia acceptatà de noi) alcàtuieçte de la minus 40-48% (pentru colectiile cu cel mai mare numar de oase ale acestei specii) pânâ la plus 20% (pentru colectiile cu numarul mnumde oase), lar exponentul lor mediu statistic este égal cu cca minus 20% (Fig. 125). lar pentru ovicaprine, care în general cedeazâ esençial vitelor mari cornute, acelaçi exponent constituie déjà - cca + 10% (Fig. 131); pentru porcine-cca+7% (Fig. 136 ç.a.m.d. (Fig. 141; 146).

Legi tapie elucidate în arheologizarea paleofaunei au o importants practicà principialâ, îndeosébi - în plan interpretativ:

Urmând legitétilor stabilité, este cu totul évident cà cu cât mai mare era în vechime importante unei sau altei specii (adicâ, cu cât se „produceau” mai multe oase), cu atât mai mare era probabilitatea utilizârii lor secundare (artificialâ, naturels), ceea ce de fapt çi détermina caracterul dificil al identificàrii numàrului de indivizi sau „deficitul” lor. Çi invers, cu cât mai putine oase se „produceau”, cu atât mai redusâ era utilizarea lor, çi, respectiv,cu atât mai mare probabilitatea de identificare a lor.

Din analizà se profileazà clar câteva deosebiri în arheologizarea speciilor „strict domestice” - de pe lângà casa (vaca, porcul, câinele) spre deosebire de speciile „mobile”, crescute în conditiile vitàritului de itnaç, seminomad (oaia/capra, vaca, calul). Aceste observatii necesità o verificare serioasâ, întrucât confirmarea lor este extrem de importants pentru reconstituirea formelor vitàritului.

Refuzul multor arheozoologi de determinare çi evidentà a „numàrului de indivizi”, -tendintâ conturata în ultimul deceniu - va conduce inevitabil la reducerea posibilitàfilor cognoscibile ale arheozoologiei ca disciplina de sine stàtâtoare; va avea repercusiuni négative asupra tuturor celorlalte ramuri ale çtiintei, care utilizeazâ rezultatele determinârilor arheozoologice, mai aies în scopul modelàrii fenomenelor çiproceselor paleoeconomice çi paleogeografice din trecut.

Cu toatâ relativitatea indicilor „dupa oase” çi/sau „dupa indivizi”, dupa cumreiese din legi tâti le stabilité, caracterizarea, evaluarea fi interpretarea oricàror aspecte ale con^tientizdrii deterntinarii ràmâ^itelor paleofaunistice trebuie sa se realizeze dupa valorile mediilor aritmetice ale acestor doi exponenti. Acumulând, gàsind valoarea medie pozitivâ çi/sau negativâ dupa oase çi indivizi, exponentul mediu aritmetic apare tot drept „relativ”, însà relativ mai obiectiv, totuçi.

Ultimul dintre compartimentele càrtii (Partea a III, 3) reflects câteva dintre chestiunile de baza ale dezvoltàrii vitàritului din zonele culturale de vest - de agricultori - §i din estul Europei din eneolitic pana la sfârçitul epocii bronzului.

Concluziile de baza:

Constituirea çi dezvoltarea vitàritului in zona de vest, carpato-danubianâ, fiind determinate de apropierea de centrele initiale de producere, de specificul conditiilor naturale, çi est-europeanâ, prezintâ deosebiri principiale dupa toate caracteristicile principale.

Ln zona agriculturii timpurii, est-carpaticà, unde vitàritul, ca çi cultivarea pâmântului, apare in rezultatul migiatiei directe a populatiei din sud - din Balcani (cultura Starcevo-Cris-Karanovo l-II), complexul speciilordomesticeincepe cu nivelul decca 65% (din fondul general al paleofaunei). Cu o majorare nesemnificativa (cu 5-10%) el se pâstreazà pânà la sfârçitul eneoliticului. Dupa aceea aceastà cotâ-parte creçte brusc, atingând in perioadele mijlocie çi târzie a bronzului 90-95%, înlàturând practic necesitatea vânâtorii (Fig. 149-150).

Spre deosebire de cea vesticà, in zona culurala est-europeanà, destul de îndepârtatà de centrele initiale ale economiei producàtoare, unde aparitia vitàritului çi cultivàrii pâmântului a avut loc, se pare, in principal pe contul împrumuturilor çi introducerilor, complexul speciilor domestice începe eu nivelul de cca 30%. In schimb, ritmica sau dinamica majoràrii acestuia aici a fost mult mai ridicata decât in zona de vest (eneoliticul timpuriu - cca 45%, eneoliticul mijlociu - cca 60%), drept rezultat societàtile zonei respective déjà cître începutul epocii bronzului a.ting nivelul de 95% al fondului de specii domestice (Fig. 150-151).

Dezvoltarea vitàritului atâtînzona culturalà de vest, cât çi în cea de est s-a bazat pe creçterea a patru specii de bazà: vite cornute mari, vite cornute mici, porcul çi calul. însà, daeà primele doua specii _sunt universale, comune, de bazà atât pentru zona de vest, cât çi pentru cea de est, ultimele douâ au un anumit specific: porcul - prioritar în zona de vest, calul - majoritar zonei estice. Respectiv, specificul çeptelütui de bazà à zonei culturale vestice, agricole, se détermina prin notiunea de „triadà general- europeanâ” (vite cornute mari + vite cornute mici +porcul), iar specificul zonei estice - prin notiunea „triadà est-europeanâ” (vite cornute mari + vite comutë mici + calul) (Fig. 152).

în zona culturalà de vest dezvoltarea vitàritului începe cu indici sporiti pentru porc (cca 40% din fondul general çi cca 60% din fondul domestic). Insà, déjà din neoliticul évoluât, pe primul loc dupa importante înainteazâ vitele cornute mari, care-çi pâstreazà rolul de lider (cu exceptia perioadei bronzului timpuriu) pânà în bronzul târziu. „Concurând” pe parcursul neolitic târziu - eneolitic târziu cu porcul, capra/oaia, începând din perioada bronzului timpuriu, iese ca însemnà ta te pe locul al doilea dupa vitele cornute mari (Fig. 152-160).

Alta a fost dinamica componentei dupa specii în zona culturalà de est. Pe parcursul neoliticului çi pânà în eneoliticul mijlociu (de la 15-35% din fondul general sau de la 11-30% pânâ la 57% din fondul domestic), importanta primordialà în aceastà zonà revine calului (fapt care independent sustine teza despre domesticirea lui çi specializarea creçterii animalelor). Doar cu trecerea de laeneoliticul mijlociu la cel târziu, calul cedeazà întâietatea vitelor cornute mici, iar din perioada bronzului timpuriu pe primul loc se plaseazà vitele cornute mari (Fig. 152-159, 161).

Dezvoltarea çi evolutia componentei dupa specii a complexului de animale domestice, atât în zona culturalà de vest, cât çi în cea de est, în decursul întregii perioade din neoliticul timpuriu pânâ în bronzul târziu, a avut un caracter strict echilibrat: majorarea sau reducerea semnificatiei unei specii era însotità inevitabil, corespunzàtor, de reducerea sau majorarea importante! alteia sau altor doua specii. Totodatà, aceastà schimbare, de cele mai multe ori, se realiza cu o oarecare depâçire adàugàtoare a deficitului apârut, ceea ce, evident, reflectâ tendinta generalâ progresivà de evolutie a complexului în general. însà, în zona culturalà de vest echilibrul era asigurat din contul schimbului intern de specii care aleâtuiau „triada general-europeanâ”, iar în cea de est - ne seama speciilor „triadei est-europene” (Tab. 40).

61 Complexul animalelor domestice, examinât într- o largâ perspectivâ istoricâ, tinând cont de zonele cbmaterice, se manifestà reflectând doua epoci relativ independente. în esentâ, ele corespund întru totul directiei principale de dezvoltare cultural-istoricà, çi a zonei culturale de vest, çi a celei de est, însà fiecare cu particularitàtile sale. Prima dintre ele include toate complexele de la neolitic pânà la sfârçitul eneoliticului de mijloc-începutul eneoliticului târziu. Dezvoltarea vitàritului în aceastà epoeà este legatâ prioritar de regiunile de silvostepà. însà, în zona culturalà de vest, în care aceastà ramurà era în creçtere, speciile prioritare de bazà din epoeà sunt vireie cornute mari, porcul çi vitele cornute mici, calul plasându-se pe planul al doilea. Iar în zona de est, care céda simptor în ramura vitàritului, în balitate de specii prioritare apar calul, vitele cornute mari çi vitele cornute mici, cu roi secundar al porcului (Tab. 41 -42; Fig. 164-169).

A doua epoeâ revine sfârçitului eneoliticului çi întregii epoeî a bronzului. Ea se deosebeçte prin creçterea bruscâ a importantei generale a vitàritului, atât în zona culturalà de vest, cât çi, mai aies, în cea

de est. Acesta este timpul unor schimbari cardinale în coraportul componentei dupa specii a animalelor domestice çi din punct de vedere al cüprinderii zonelor climaterice. Çi în zona culturalâ de vest, çi în cea de est rolul primordial revine vitelor cornute mari. Brusc creçte importanta vitelor cornute mici. însâ în zona vesticâ porcul pâstreazâ dupa sine pozitia a treia, calul câpàtând o oarecare majorare a semnificafiei salé. lar în zona de est calul, care ocupa anterior locul întâi, coboarâ pe pozitia a treia. Importanta porcului ràmâne ca ?i în trecut secundara. Pe de âltâ parte, trecerea la aceasta epocâ marcheazâ o largâ râspândire a vitàritului ji în regiunile de stepâ, anterior putin valorificate. însâ, în zona de vest, importanta dominante a creçterii animalelor se pâstreazâ ca ^i mai mainte în regiunile de silvostepà. lar înzona esticà semnificatia ocupatiei se deplaseazâ clar, mai aies, spre regiunile de stepâ. Importantînsâ este faptul, câ dacâ în zona silvostepei se pâstreazâ setul spécifie de specii (în vest: vitele cornute mari apoi vitele cornute mici çi porcul; în est: vitele cornute mari, apoi vitele cornute mici çi ca lui), atunci în stepâ, çi în zona de vest, çi în cea de est se regâsesc unele çi aceleaçi specii, în una çi aceeaçi consecutivitate: vitele cornute mari, apoi vitele cornute mici çi calul, eu semnificatii extrem de mici pentru porc (Tab. 41-42; Fig. 164-169).

. Dezvoltarea creçterii animalelor çi în zona culturalâ vesticâ, çi în cea esticâ dezvàluie în evolutia sa doua momente principiale de crizâ. Ele se manifesta prin schimbari cardinale în componenta dupa specii a çeptelului, specifice atât regiunilor de silvostepà, cât çi celor de stepâ ale acestor zone culturale. Primul moment revine perioadei eneoliticului mijlociu, cel de-al doilea - perioadei de trecere de la eneoliticul târziu la bronzul timpuriu (Fig. 171-172). Aceste momente critice se coreleazâ pe déplin cû fenomenele de crizâ, observate în dezvoltarea comunitâtilor culturale din ambele zone culturale. Tinând cont de caracterul lor çi proportiile teritoriale, în viziunea autorului, aceste fenomene critice mai degrabâ sunt legate de transgresiile Mârii Negre, care au suscitât schimbari cscmialc ale ccnditiilcr paleoclimaterice ale habitatului çi stratului vegetal.

Cercetarea nu este finisatâ. în perspectivâ ur- meazâ analiza întregului volumde izvoare arheologice (inclusiv ale monumentelor de tip Novodanilovka), care dezvàluie caracterul expansionist alprimului dinmarile valuri de migratie a populatiei est-europene înarealul culturilor vechi de agricultori din regiunea carpato- dunârèana çi Balcani. Cu toate acestea, însâ, rezul- tatele déjà obtinute, cred, nu lasâ loc unor dubii serioase în privinta evaluârii finale a veridicitâtii conceptiei M. Gimbutas.

Литература

Агапов С.А., Васильев И.Б., Пестрикова В.И., 1979. Раскопки энеолитических могильников в Хвалынском районе Саратовской области// АО (1978). 150-151.

Агапов и др., 1990-Агапов С. А., Васильев И.Б., Пестрикова В.И. Хвалынский энеолитический могильник. Куйбышев: Изд-во Саратовского университета.

Александровский и др., 2003 - Александровский А., Балабина В., Мишина Т. Материалы к истории палеоландшафта верхнего-течения реки Марины в среднем голоцене // Добруджа. 21. Варна (2004). 292-308.

Алексеева И.Л., 1976. О древнейших энеолитических погребениях Северо-Западного Причерноморья // : МАСП-Вып. 8.176-186.

Алексеева И.Л., 1992. Курганы эпохи палеометалла в Северо-Западном Причерноморье. Киев: «Науко- ва думка».

Амирханов Х.А., 1987. Чохское поселение. М.

Андреев Ю.В., 1976. Раннегреческий полис (гомеровский период). Л.: Ленинградский университет.

Андреев Ю.В., 1998. История и миф в предании о Троянской войне // Шлиман, Петербург, Троя. СПб. 94-119.

Андреев Ю.В.,2002. От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (111 - начало 1-готыс. до н.э.). СПб..

Антипина Е.Е., 1997. Методы реконструкции особенностей скотоводства на юге Восточной Европы в эпоху бронзы// Рос. Арх. № 3. М. 20-32.

Антипина Е.Е., 1999. Костяные остатки животных из поселения Горный (биологические и археологические аспекты исследования) // Рос. Арх. № 1. М. 103-116.

Антипина Е.Е., 2003. Методические проблемы остатков животных из археологических памятников // Новейшие археозоологические исследования в России. К столетию со дня рождения В.И. Ц.’..::.:::а.М.: «Языки славянской культуры». 7-33.

Антипина Е.Е., Маслов С.П., Мусатова С.И., 1989. О репрезентативности выборок остеологического материала, получаемых путем отбора «определимых» фрагментов костей // Комплексные методы исследования археологических источников. М.

Антипина Е.Е., Ольховский В.С., 2000. Археозоологические материалы из главной культовой конструкции святилища Байте III // Археология, палеоэкология и палеодемография Евразии. М.: «Геос». 79-88.

Антонова Е.В., 1984. Очерки культуры древних земледельцев Передней и Средней Азии. М.: «Наука».

Артог Ф., 1997. Возвращение Одиссея // Одиссей. М. 71-95.

Арутюнов С. А., 1982. Этнические общности доклассовой эпохи // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. М. 55-82.

Астафьев А.Е., Баландина Г.В., 1998. Энеолитические памятники хвалынского типа полуострова Мангышлак // Проблемы древней истории Северного Прикаспия. Самара. 129-159.

Байбурин А.К., 1991. Ритуал в системе знаковых средств культуры // Этнознаковые функции культуры. М.: «Наука». 23-42.

Барыкин П.П., 2002. Культурно-хозяйственная традиция и экологические процессы степного Поволжья в период 10-5 тыс. лет назад//Вопросы археологии Поволжья. 2. Самара. 50-58.

Бейлекчи В.С., 1978. Ранний энеолит низовьев Прута и Дуная. Кишинев.

БелановскаяТ.Д., 1995. Из древнейшего прошлого Нижнего Подонья. Спб.: С.-Петербургский университет.

Берчу Д., 1962. Два глиняных «якоря» и вопросы в связи с культурами Коцофень и Чернавода //Dacia N.S. VI. Bucure?ti. 387-396.

Бибикова В.И., 1967. К изучению древнейших домашних лошадей Восточной Европы//Бюллетень Московского общего.. .^х,ш1а.^,1Си >.н..н^„., _.,

отд. биолог., № 3. М. 106-118.

Б!б!кова B.I., 1969. До icropii доместикац!! коня на п!вденномусход! Европи// Археолог!я. XXII. Кшв. 55-67.

Бибикова В.И., 1970. Фауна из поселения у с. Кирово// Древности Восточного Крыма. Киев. 97-112.

Бибикова В.И., 1972. О доместикации лошади на Юго- Востоке Европы // Matepiann XIII конференц!! 1нститугу археолог!! АНУРСР. (1968). Ки’!в. 1972. 106-110.

Б!б!кова В.1., Шевченко А.I., 1962. Фауна Михайл!вського поселения // Лагодовська О.Ф., Шапошникова О.Г., Макаревич М.Л. Михайл!вськепоселения. 206-246.

Блаватская ТВ., 1966. Ахейская Греция. М.

Богаевский Б.Л., 1937. Орудия производства и домашние животные Триполья. Ленинград.

Богданов С. В., 1992. Токский жезл //Древняя история населения Волго-Уральских степей. Оренбург. 195-205.

Богданов С.В., 2000. Материалы типа Касимча-Суворо- во из окрестностей Новоорска в системе энеолитических древностей Восточной Европы // Культурное наследие степей Северной Евразии. Вып. 1. Оренбург: Изд. «Оренбургская губерния». 8-28.

Бочкарев В.С., 1975. К вопросуо системе основных археологических понятий // Предмет и объект археологии и вопросы методики археологических исследований. Материалы симпозиума. Ленинград. 3442.

Бочкарев В.С., 2002. Проблема интерпретации европейских кладов металлических изделий эпохи бронзы // Клады: состав, хронология, интерпретация. СПб. 45-54.

Брюсов А.Я., 1940. История древней Карелии. М.

Брюсов А.Я., 1952. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху. М.

Бунятян Е.П., 1985. Методика социальных реконструкций в археологии. На материале скифских могильников IV-I11 вв. до н.э. Киев.

Бурдо Н.Б., Вщейко М.Ю., 1998. Основи хронологи Тригплля-Кукутеш //Археолопя. 2. Китв. 17-30.

Бурдо Н.Б., Станко В.Н., 1981. Энеолитические находки на стоянке Мирное//Древности Северо-Западного Причерноморья. Киев. 17-22.

Василев В.,1982. Сравнительные исследования роли животноводства и охоты для преисторических поселений Болгарии // Thracia Praehistorica. Sup. Pulpudeva 3. Sofia (1978). 301-310.

Васильев И.Б., 1981. Энеолит Поволжья. Куйбышев: Куйбышевский пединститут.

Васильев И.Б., 1985. Могильник мариупольского времени в Липовом Овраге на севере Саратовской области //Древности Среднего Поволжья. Куйбышев. 3-19.

Васильев И.Б., 2002. Некоторые проблемы изучения хва- лынскойэнеолитическойкультуры //ИзвестияСамарского научного центра Российской академии наук. Специальный выпуск. Самара. 63-72.

Васильев И.Б., Выборнов А. А., 1988. Неолит Поволжья: степь и лесостепь. Куйбышев: Куйбышевский пединститут.

Васильев и др., 1980 - Васильев И.Б., Выборнов А.А., Габяшев Р.С., Моргунова Н.Л., Пенин Г.Г. Вилова- товская стоянка в лесостепном Заволжье // Энеолит Восточной Европы. Куйбышев: Куйбышевский пединститут. (№ 23 5). 151 -189.

Васильев И.Б., Кузнецов П.Ф., Турецкий М.А., 2000. Ямная и полтавкинская культуры // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Бронзовый век. Самара. 6-64.

Васильев И.Б., Матвеева Г.И., 1979. Могильник ус. Съезжее на р. Самаре//Сов. Арх. 4. 147-166.

Васильев И.Б., Овчинникова Н.В.,2000. Энеолит//История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Каменный век. Самара. 218-277.

Васильев И.Б., Синюк А.Т., 1985. Энеолит ВосточноЕвропейской лесостепи. Куйбышев: Куйбышевский пединститут.

Виноградова Н.М., 1983. Племена Днестровско-Прут- ского междуречья в период расцвета трипольской культуры. Кишинев.

Вишняцкий Л.Б., 2002. Введение в преисторию. Проблемы антропогенеза и становления культуры. Курс лекций. Кишинев: ВАШ.

Воронин А., 1998. Гребенчатый комплекс стоянки Че- калино 4 и некоторые проблемы неолита лесостепного Волго-Уралья // Материалы XXX Урало-Поволжской археологической конференции молодых ученых. Самара. 56-58.

Выборнов А.А., 2000. Средневолжская культура // Ис-

тория Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Каменный век. Самара. 177-215. ~

ГамкрелидзеТ.В., Иванов В.В., 1984. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 1-2. Тбилиси.

Гарашанин М., Симовска Д., 1976. Контролни ископу- ваньа на Шуплевец-Бакарно гумно // Macedoniae Acta Archaeologica. N2. Prilep-Skoplje. 9-41.

Гей A.H., 1999.0 некоторых проблемах изучения бронзового века на юге европейской России // Рос. Арх. № 1.М. 34-50.

Гей А.Н., 2000. Новотиторовская культура. М.

Геродот. 1972. История. Серия «Памятникиисторической мысли». Л.: «Наука». -

Гершкович Я.П., Журавлев О.П., 1999. Животноводство населения сабатиновской культуры Нижнего Под- непровья (по материалам Новокиевского поселения) // Старожитност! Пiвнiчного Причерномор’я i Криму. Запор!жжя. 49-75.

Гольцева Н.В., 1996. Гравированный топор-молот из Шолданештского района Молдовы // Археолог!я. №З.Кив. 141-144.

Громова В., 1949. История лошадей (рода Equus) в Старом Свете // Труды Палеонтологического института. Том XVII, Вып. 1-2. Часть 1-2.М.-Л.

Гуцкова А.В. и др., 1991 - Гуцкова А.В., Охотников С.Б., Субботин Л.В., Черняков И.Т, Археологические памятники Одесской области (Справочник). Одесса.

Гурина Н.Н., 1967. Мир глазами древнего художника Карелии. Л.: «Наука».

Гусев С.О., 1995. Трип!льська культура Середнього По- бужжя рубужу IV-111 тис. до н.е. В!нниця. .

Давид А.И., 1982. Формирование териофауны Молдавии в антропо гене. Кишинев: «Штиинца».

Давид А.И., 1997. Фауна млекопитающих мезолитических и неолитических поселений республики Молдова // Vestigii arheologice din Moldova. Chisinau. 111-121.

Даниленко В. H., 1969. Неолит Украины. Киев: «Наукова думка».

Даниленко В.Н., 1974. Энеолит Украины. Киев.

Даниленко В.М., Шмаглш М.М., 1972. Про один пово- ротний момент в icropii енеолпичного населения Швденно! Европи //Археолопя. 6. КиУв. 3-20.

Даниленко ТА., 1985. Костяной инвентарь поселения Ботай // Энеолит и бронзовый век Урало-Иртышского междуречья. Челябинск. 34-47.

Дергачев В.А., 1980. Памятники позднего Триполья (Опытсистематизации). Кишинев.

Дергачев В. А., 1986. Молдавия и соседние территории в эпоху бронзы. Кишинев.

Дергачев В. А., 1989. Молдавия и соседние территории в эпоху энеолита-бронзы. Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук (рукопись). Л.

Дергачев В.А., 1998. Карбунскийклад. Кишинев: «Штиинца».

Дергачев В.А., 1999. Особенности культурно-исторического развития Карпато-Поднестровья. К проблеме взаимодействия древних обществ Средней, ЮгоВосточной и Восточной Европы // Stratum plus. 2. С. Петербург - Кишинев - Одесса. 169-221.

Дергачев В.А., 2000. Два этюда в защиту миграционной концепции //Stratum plus. 2. СПб.-Кишинев-Одес- са-Бухарест. 188-236.

Дергачев В. А., 2001-2002. Культурная функция скипет-

ров и модель их возможной археологизации (по данным гомеровского эпоса) // Stratum plus. 2. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест. 335-369.

Дергачев В.А., 2003. Типология и интерпретация зооморфных скипетров энеолита Восточной Европы // Степи Евразии в древности и средневековье. Тезисы конференции посвященной 100-летию со дня рождения М.П. Грязнова. Ч. 2. СПб. 37-40.

Дергачев В.А., 2004. Культурная функция скипетров и модель их возможной археологизации (по данным гомеровского эпоса) // Археолог: детектив и мыслитель. К 77-летию Л.С. Клейна. СПб.: Санкт-Петербургский университет. 338-384.

Дергачев В. А., 2005. Неолитизация Северо-Понтийекой зоны и Балкан в контексте разливов морей// Revista arheologici. 1:1. Chisinau. 4-33.

ДергачевВ. А., Сорокин В.Я., 1986.0 зооморфном скипетре из Молдавии и проникновении степных эне- олитических племен в Карпато-Дунайские земли // Известия АН МССР. 1. Кишинев. 54-65.

Древние культуры 1991 - Древние культуры Прикубанья. Л. 1991.

Дремов И.И., Юдин А.И., 1992. Древнейшие подкурганные захоронения степного Заволжья // Рос. Арх. 4. 18-31.

Дубягинидр.,1982-Дубягин П.С., ЧикризовФ.Д., Чуриков В. А., Васильев И.Б., Выборнов А.А. Новые материалы неолита - бронзы из Северного Прикас- пия // Волго-Уральская степь в эпоху раннего металла. Куйбышев: Куйбышевский пединститут. 95-134.

Журавлев О.П., 1991. Домашние и дикие млекопитающие по костным остаткам из поселения катакомбной культуры Матвеевка 1 // Древности Степного Причерноморья и Крыма. Т. II. Запорожье. 188-199.

Журавлев О.П., 2001 .Остеологические материалы из памятников эпохи бронзы лесостепной зоны Днепре-Донского междуречья. Ки!в.

Журавлев О.П., 2002. Домашние и дикие животные из поселений сабатиновской культуры на территории Украины // 1сторична наука: проблеми розвитку. Матер1али конференцп. Луганськ. 75-82.

Журавлев О.П., 2003. Археозоологические исследования поселений сабатиновской культуры Виноградный Сад и Щуцкое 1 // Археолопчш вщкриття в Украш! (2001-2002 рр.). Кюв. 283-287.

Журавльов О.П., Ам1рханов А.Ш., Губська О.В., 1985. Фауна поселень епохи бронзи Олександргвськ та Провалля Ворошиловградсько! область Археолопя. 49. Кшв. 57-63.

Журавлев О.П., Котова Н.С., 2002. Каталог остеологических материалов неолитических памятников Украины // Котова Н.С. ‘2002. Неолитизация Украины. Луганськ: Шлях. Приложение 3.111-119.

Журавльов О., ОхргменкоГ, 1994. Палеозоопогичш дан!

пам’яток КЛСК Волгой // Археолопчш пам’ятки та icropia стародавнього населения Украши. № 1. Вежа. 144-167.

Журавлев О.П., Сычева Л.В., 1989. Палеозоологические исследования поселения катакомбной культуры Матвеевка 1 //Сов. Арх. № 2.150-152.

Заец И.И., Рыжов С.Н., 1992. Поселение трипольской культуры Клищев на Южном Буге. Киев.

Збенович В.Г. 1973. Енеолп-Птвшчно-ЗахщногоПричор- номор’я//Матёр1ализангрополбгиУкра!ни. 7. КиТв. 71-80.

Збенович В.Г., 1974. Позднетрипольские племена Се

верного Причерноморья. Киев.

Збенович В.Г, 1975. Оборони! споридита зброя у племен тришльсью купьтури// Археолопя. 15. Кшв. 3240.

Збенович В.Г, 1976. К проблеме связей Триполья с энео- литическими культурами Северного Причерноморья // Энеолит и бронзовый век Украины. Киев. 57-69.

Збенович В.Г, 1980. Послеление Бернашевка на Днестре. Киев: «Паукова думка».

Збенович В.Г, 1989. Ранний этап трипольской культуры на территории Украины. Киев: «Паукова думка».

Збенович В.Г, Шумова В.А., 1989. Трипольская культура Среднего Поднестровья в свете новых исследований // Первобытная археология. Киев. 97-106.

Зирра В., 1960. Культура погребений с охрой в Закарпатских областях PHP // Материалы и исследования по археологии Юго-Запада СССР и Румынской Народной Республики. Кишинев. 97-127.

Зданович В.Ф., 1985. Поселение Ботай и задачи исследования энеолита Северного Казахстана// Энеолит и бронзовый век Урало-Иртышского междуречья. Челябинск. 3-17.

Иванов И.В., 1985. Изменение климата Южной Украины в голоцене// Проблемы археологии Поднепро- вья. 2. Днепропетровск. 27-32.

Иванов И.В., Васильев И.Б., 1995. Человек, природа и почвы Рын-песков Волго-Уральского междуречья в голоцене. М.: «Интеллект».

Иванов В.В., 2004. Двадцать лет спустя. О доводах в пользу расселения носителей индоевропейских диалектов из древнего и Ближнего Востока // У истоков цивилизации. Сборник к 75-летию В.И. Сари- аниди. М. 41-67.

Иванова С., 2005. Эпоха ранней бронзы причерноморских степей // Revista arheologica. 1:1. Chisinau. 3443.

Иессен А. А., 1941. Археологические памятники Кабардино-Балкарии// МИАЗ. 7-50,

Иессен А.А., 1941а. Каменная скульптура медведя из Туркмении // Гос. Эрмитаж. Тр. отдела истории первобытной культуры. Т. 1. Л. 1941.9-16.

Иессен А. А., 1952. К вопросу о древних связях Северного Кавказа с западом// КСИИМК. 44.48-53.

Иессен А.А., Деген-Ковалевский Б.Е., 1935. Из истории древней металлургии Кавказа // Известия ГАИМК. Выл. 120.1935.

Каган М.С., 1972. Морфология искусства. Л.: «Искусство».

Каменецкий И.С.,МаршакБ.И.,ШерЯ.А., 1975. Анализ археологических источников (возможности формализованного подхода). М. Наука.

Кардини Ф., 1987. Истоки средневекового рыцарства. М.

Килейников В.В., Юдин А.И., 1993. Костяные орудия и изделия Варфоломеевской стоянки // Археологические вести. Вып. 1. Саратовский университет. 63-86.

Кияшко В.Я., 1980. Константиновское поселение и памятники степного энеолита // Проблемы эпохи энеолита степной и лесостепной полосы Восточной Европы. Оренбург. 25-32.

Кияшко В.Я., 1987. Многослойное поселение Раздор- ское 1 на Нижнем Дону//КСИА 192.73-80.

Кияшко В.Я., 1988. Энеолитические скипетры из Ростовского областного музея краеведения // Извес-

тия Ростовского областного музея краеведения. Вып.5. Ростов на Дону. 141-1437

Кияшко В.Я., 1994. Между камнем и бронзой (Нижнее _ Подонье в V-1I1 тысячилетиях до н.э.) // Донские древности. Вып. 3. Азов.

Кияшко В.Я., Поплевко Г.Н., 2000. Кремневые наконечники стрел Константиновского поселения,// Историко-археологические исследования в Азове и на Нижнем Дону в 1998 г. Вып. 16. Азов: Азовский краевед, музей. 241-258.

Классификация…, 1990-Классификацияв археологии. Терминологический словарь-справочник. Под ред. В.С. Бочкарева. Институт археологии АН СССР. М.

Клейн Л.С., 1975. К разработке процедуры археологического исследования // Предмет и объект археологии и вопросы методики археологических исследований. Л. 42-44.

Клейн Л.С., 1978. Археологические источники. Л.

Клейн Л.С., 1990. О так называемых зооморфных скипетрах энеолита //Проблемы древней истории Северного Причерноморья и Средней Азии (эпоха бронзы и раннего железа). Тезисы конференции, посвященной 90-летию Б.А. Латынина. Л.: Гос. Эрмитаж. 17-18.

Клейн Л.С., 1991. Археологическая типология. Л.

Клейн Л.С., 1993. Феномен советской археологии. ФАРН. СПб.

Клейн Л.С., 1995. Археологические источники. Издание 2-е. ФАРН. СПб.

Клейн Л.С., 1998. Анатомия «Илиады». СПб.: Санкт-Петербургский университет.

Клейн Л.С., 1999. Миграция: археологические признаки // Stratum plus. № 1. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест52-71.

Клейн Л.С., 2000. Каталог кораблей: структура и стратиграфия // Stratum plus. № 3. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест. 17-51.

Клепиков В.М., 1994. Погребения позднеэнеолитичес- кого времени у хутора Шляховской в Нижнем Поволжье//Рос. Арх. 3. М. 97-102.

Кнабе Г.С., 1959. Вопрос о соотношении археологической культуры и этноса в современной зарубежной литературе //Сов. Арх. 3. 243-257.

Ковалевская В.Б., 1977. Коньи всадник. М.: «Наука».

Козинцев А.Г., 1980. Переход к земледелию и экология человека // Ранние земледельцы. Л. «Наука». 6-33.

Колесников А.Г., 1993. Трипольское общество Среднего Пбднепровья. Опыт социальных реконструкций в археологии. Киев.

Кореневский С.Н., 1993. Древнейшее оседлое население на Среднем Тереке. М.

Кореневский С.Н., 1995. Галюгаи 1 - поселение майкопской культуры. М.

Кореневский С П.. 1998. Новые исследования на поселении «Замок» у Кисловодска // Проблемы древней истории Северного Прикаспия. Самара. 106-128.

Кореневский С.Н.. 1998а. Поселение «Замок» у города Кисловодска (нижний слой) // Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. Вып. [.Ставрополь. 96-147.

Кореневский С.Н., 2001. Палеосреда и динамика хозяйственно-культурного типа археологических культур в предгорно-степной зоне Северного Кавказа в эпоху энеолита - раннего бронзового века по материалам Западного и Центрального Предкавказья (к

473

постановке вопроса) // Бронзовый век Восточной Европы. Тезисы конференции. Самара. 94-99;

Коробкова Г.Ф., 1987. Хозяйственные комплексы ранних земледельческо-скотоводческих обществ Юга СССР. Л.

Котова_Н.С., 1994. Мариупольская культурно-историческая область // Археолопчн! памгяткита icropia стародавнього населения Укра1ни. № 1. Вежа. 4-143.

Котова Н.С., 2002. Неолитизация. Украины. Луганськ: Шлях

Котова Н.С., КовалюхН.Н., 2002. Каталог радиоуглеродных дат неолитических памятников Украины // См.: Котова 2002, Приложение 1.85-105.

Кравець В.П., 1954. Ранньотришльське поселения в Городниц! на Днестре // Матергали i досл!дження по археологи УРСР. 2. КиТв. 49-66.

Крайнов Д.А., 1972. Древняя история Волго-Окского междуречья. М.: «Наука».

Крайнов Д.А., 1987а. Волосовская культура // Эпоха бронзы лесной полосы СССР. Археология СССР. М.: «Наука». 10-28.

Крайнов Д.А., 19876. Фатьяновская культура // Эпоха бронзы лесной полосы СССР. Археология СССР. М.: «Наука». 58-76.

Кременецкий К.В., 1991. Палеоэкология древнейших земледельцев и скотоводов Русской равнины. М.

Кременецкий К.В., 1997. Природная обстановка голоцена на Нижнем Дону и в Калмыкии // Степи и Кавказ (культурныетрадиции). М. 30-47.

Круглов А.П., Пиотровский Б.Б., Подгаецкий Г.В., 1941. Могильниквг. Нальчике//МИАЗ. 67-146.

Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1935. Родовое общество степей Восточной Европы //Известия ГАИМК. 119.

Круц В. А., 1977. Позднетрипольские памятники Среднего Поднепровья. Киев.

Круц В. А., 1989. К истории населения трипольской культуры в междуречье Южного Буга и Днепра // Первобытная археология. Клев. 117-132.

Круц В.О., 1998. Роль тваринництва в економцц трип!льсько1 купьтури//Археолопя. 4. Кш’в. 134-144.

Круц В.О., РижовС.М., 1997. Верхньодшпровска локальна трупа пам’яток трип!льськой культури та нов! дан! про зв’язки трип!льц!в з населениям полгарсько! i лендельсько! культур // Археолог!я.

Кищ. 23-51. ■

Кузнецов П.Ф., 2002. Воинские символы из погребений ямных племен Самарского Поволжья // Проблемы археологии Евразии. К 80-летию Н.Я. Мерперта. Институт археологии РАН. М. 87-95.

Кузьмина Е.Е., 1974. Колесный транспорт и проблема этнической и социальной истории древнего населения южнорусских степей. ВДИ. 4. М. 68-87.

Кузьмина Е.Е., 1996-1997. Экология степей Евразии и проблема происхождения номадизма // ВДИ 2 (1996). 73-85; ВДИ 2 (1997). 81-95.

Кузьмина Е.Е., 2000. Кони и колесницы Южного Урала и индоевропейские мифы // Проблемы изучения энеолита и бронзового века Южного Урала. Орск. 3-9.

Кузьмина Е.Е., 2002. Конь в религии и искусстве саков и скифов // Мифология и искусство скифов и бакт- рийцев. М. 47-73.

Кузьмина Е.Е., 2004. Современное состояние проблемы доместикации лошади и происхождения колес- ниц//У истоков цивилизации. Сборник к 75-летию В.И. Сарианиди. М. 129-141.

Кузьмина И.Е., 1988. Млекопитающие Северного При- каспия в голоцене // Археологические культуры Северного Прикаспия. Куйбышев. 173-188.

Кузьмина И. Е., 1997. Лошади северной Евразии от плиоцена до современности // Труды Зоологического Ин-та. Т.273. СПб.

Кушнарева К.Х., 1993. Южный Кавказ в LX-Нтыс. до н.э. СПб..

Лагодовська О.Ф., Шапошникова О.Г., Макаревич М.Л., 1962. Михайл1вське поселения. Кшв.

Ларина О.В., 1999. Культура линейно-ленточной керамики Пруто-Днестровского региона // Stratum plus. 2. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест. 10-140.

Ларина и др., 1997. - Ларина О.В., К.-П. Вехлер, В.А. Дергачев, С.И. Коваленко, В.М. Бикбаев. Новые полевые исследования памятников мезолита и неолита Молдовы // Vestigii arheologice din Moldova. Кишинев: «Штиинца». 62-110.

Левин М.Г.,Чебоксаров Н.Н., 1955. Хозяйственно-культурные типы и историко- этнографические области // Сов. Этнография. 4.3-17.

Левин М., Рассамакин Ю.Я., 1996.0 проблеме археозо- ологических исследований памятников неолита- бронзы Украины // Доно-Донецкий регон в системе древностей эпохи бронзы Восточноевропейской степи и лесостепи. Вып. 2. Воронеж. 25-29.

Левицкий О.Г., Савва Е.Н., 1991. Некоторые аспекты развития хозяйственных систем эпохи средней и поздней бронзы в Молдове // Хозяйственные комплексы древних обществ Молдовы. Кишинев. 46-60.

Ленцман Я.А., 1963. Рабство в микенской и гомеровской Греции. М. .

ЛиджневаТ.Н., Цуцкин Е.В., 1979. «Скипетр» из Куйбышевского музея // Археологические памятники Калмыцкой степи. Элиста. 69-72.

Лосев А.Ф., 1960. Гомер. М.

Лосев А.Ф., 1963. История античной эстетики. М.:« Высшая школа».

Лосев А.Ф., 1970. Символ // Философская энциклопедия. Из-во. Сов. Энцик.Том. 5. М. 10-11

Лосев А.Ф., 1991. Логика символа // Философия, мифология, культура. М.: Изд-во полит, лит. М. 247274.

Ляшко С.М.,1987. Нов! матер!али про культ бика в епо- ху ранньо! бронзи // Археолог!я. 58. Кшв. 73-78.

МакаренкоМ., 1933. Мар1юп1льськиймогильник. Кшв: Вщавництво Всеукрашсько! Академп наук.

Малов Н.М., 1982. Хлопковский могильник и его место в энеолите Поволжья (по материалам раскопок 1977-1978 гг.)//Волго-Уральская степь и слесосгепь в эпохураннего металла. Куйбышев. 82-94.

Малов Н.М., 1987. Раскопки поселений на Волге// АО (1935). 189-190.

Мамонов А.Е., 2002. Новые материалы Ильинской стоянки в Самарской области // Историко-археологические изыскания. Вып.5. Самара. 148-162.

Мамонтов А.Е., 2000. Ранний неолит. Елшанская культура // История Самарского Поволжья с древнейших времен до наших дней. Каменны й век. Самара. 147-176.

Манзура И.В., 1997. Археология основного мифа // Стра- тум: Структуры и катастрофы. СПб. 26-45.

Манзура И.В., 2000. Владеющие скипетрами // Stratum plus 2. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест. 237295. —.от-

Маркевич В.И., 1973. Памятники эпох неолита и энео-

лита. Археологическая карта МССР. 2. Кишинев.

Маркевич В.И., 1974. Исследования молдавской неолитической экспедиции /ААИМ. 1972(1974). 26-51.

Маркевич В.И., 1974а. Буго-Днестровская культура на территории Молдавии. Кишинев: «Штиинца».

Маркевич В.И., 1981. Позднетрипольские племена Северной Молдавии. Кишинев.

Маркевич В.И., Дергачев В. А’., 1987. Неолит и энеолит. История Молдавской ССР. Том. I. Кишинев. 39-45.

Мартынов А.И., ШерЯ.А., 1989. Методы археологического исследования. М.: «Высшая школа».

Массон В.М., 1996. Палеолитическое общество Восточной Европы (вопросы палеоэкономики, культуро- генеза и социогенеза). СПб..

Массон В.М., Черныш Е.К., 1982. Энеолит Правобережней Украины и Молдавии // Энеолит СССР. М. 165320.

Матвеева Г.И., 1977. Навершие жезла из с. Байгильдино // Неолит и бронзовый век Поволжья и Приуралья. Научные труды Пед. ин-та им. В.В. Куйбышева. Т. 220. Куйбышев. 3942.

Матюшин ГН., 1982. Энеолит Южного Урала. М.

Мерперт Н.Я., 1961. Энеолит степной полосы европейской части СССР // L’Europe a la fin de l’âge de la pierre. Praha 1961. 161-175.

Мерперт Н.Я., 1965. О связях Северного Причерноморья и Балкан в раннем бронзовом веке. КСИА. 105. 10-20.

Мерперт Н.Я., 1968. Древнейшая история населения степной полосы Восточной Европы (III -начало II тыс. дон.э.). Автореферат… док.ист. наук. М.

Мерперт Н.Я., 1972. Древнейшие каменные крепости Болгарии// Новое в археологии. М. 46-55.

Мерперт Н.Я., 1974. Древнейшие скотоводы Волжско- Уральского междуречья. М.: «Наука».

Мерперт Н.Я., 1978а. О племенных союзах древнейших скотоводов степей Восточной Европы // Проблемы советской археологии. М. 55-63.

Мерперт Н.Я., 19786. Миграции в эпоху неолита и энеолита // Сов. Арх. 3.9-27.

Мерперт Н.Я., 1980. Ранние скотоводы Восточной Европы и судьбы древнейших цивилизаций// Studia Praehistorica. 3. София. 65-90.

Мерперт Н.Я., 1982. Энеолит Юга СССР и евразийские степи//Энеолит СССР. М. Наука. 321-331.

Мерперт Н.Я., 1984. Этнокультурные изменения на Балканах на рубеже энеолита и раннего бронзового века // Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. М.: «Наука». 244-264.

МерпертН.Я., 2003. Фрако-троянское взаимодействие в Ш-Птыс. дон.э //Рос. Арх. 3.5-13.

МильковН.А., 1977. Природные зоны СССР. М.

-Мовша Т.П, 1961.0 связях племен трипольской культуры со степными племенами медного века // Сов. Арх. 2.186499.

Мовша Т.П, 1981. Проблемы связей Триполья-Кукуге- ны с племенами культур степного ареала // Studia Praehistorica. 5-6. София. 61-72.

Мовша Т.П, 1993. Взаемовщносини степових i земле- робських культур в епоху енеолпу - ранньоброн- зовогу в!ку// Археолога 3. Кшв. 36-51.

Мовша Т.П, 2000. К проблеме взаимодействия древних земледельцев трипольско-кукутенской общности с носителями культур Понтийских степей // Пробле- ми археологи Подншров’я. Дншропетровск: Дншропетровськийушверситет. 29-52.

Морковин В.И., 1958. Наскальные изображения в предгорьях Северо-Восточного Дагестана // Сов. Арх. 1.147-162.

Моргунова Н.Л., 1995. Неолит и энеолит юга лесостепи Волго-Уральского междуречья. Оренбург: Оренбургский гос. пед. инт-т.

Мосионжник Л.А., 2002. Человекпередлицом культуры. Кишинев: ВАШ.

Мошинская В.И., 1976. Древняя скульптура Урала и Западной Сибири. М.: «Наука».

Мунчаев Р.М., 1975. Кавказ на заре бронзового века. М.

Неолит 1968. - Неолит централног Балкана. Народи му- зеу Београд. Београд.

Нефедкин А.К., 2001. Боевые колесницы и колесничие древних греков (XV1-1 вв. до н.э.). СПб.: «Петербургское востоковедение».

Нехаев А. А., 1992. Домайкопская культура Северного Кавказа // Археологические вести. Вып. 1. СПб. 76-96.

Нечитайло А.Л., 1979. Суворовский курганный могильник. Киев.

Нечитайло А.Л., 1991. Связи населения Степной Украины и Северного Кавказа в эпоху бронзы. Киев: «На- укова думка».

Нечитайло А.Л., 1996. Европейская степная общность в эпоху энеолита // Рос. Арх. 4. 18-30.

Нечитайло А.Л., 2000. Предпосылки формирования культттшо-нстогниегк-ой общности в степях Ют- Восточной Европы// Проблеми археологи Поднеп- ров’я. Дш’пропетровськй ун!верситет. 53-62.

Нечитайло А.Л., 2002. Основы общности культур степного энеолита // Северное Причерноморье: от энеолита к античности. Тирасполь. 9-20.

Николова А.В., 2002. О месте «репинских» памятников в ямной культурно-исторической общности: некоторые вопросы историографии // Проблеми археологй Подшпров’я. Дн!пропетровськ. 37-59.

Овчинникова Н.В., 1995. Лебяженка 111 -поселение эпохи энеолита в лесостепном Заволжье // Древние культуры лесостепного Поволжья. Самара. 164-191.

Охр1менко Г.В., 2001. Культура л!нейно-стр!чково! керам1ю на Волин!. Луцьк.

Паавер К Л., 19 58. К методике определения относительного значения видов и групп млекопитающих в остеологическом материале из раскопок археологических памятников Известия АН СССР. Т.7. № 4. М. 32Л6.

Паавер К.Л., 1965. Формирование териофауны и изменчивость млекопитающих в голоцене. Тарту.

Павленко Ю.Г., 1988. Начала физики. М.: Изд-во Московского университета.

Панайотов И., 1989. Ямната култура в Българските земи//Разкопки и проучвания. 21. София: Българ- ската Академия на Науките.

Панов Е.Н., 1983. Знаки,символы,языки. М.: «Знание».

Пассек Т.С., 1949. Периодизация трипольских поселений (Ш-11 тыс. до н.э.)//МИА 10.

Пассек Т.С., 1957. Некоторые итоги раскопок в Молда- виив 1955 г. //КСИИМК 70.78-93.

Пассек Т.С., 1961. Раннеземледельческие (трипольские) племена Поднестровья // МИА 84.

ПассекТ.С., 1961а. Проблемы энеолита юго-запада Восточной Европы // L’Europe à la fin de l’âge de la

САИ.Б-1-11.

Пассек T.C., Черныш E.К., 1965. Открытие культуры ГумельницавСССР//КСИА. 100.6-18.

Пассек Т.С., Черныш Е.К., 1970. Неолит Северного Причерноморья. МИА. 166.117-133.

Патокова Э.Ф. и др., 1989 - Патокова Э.Ф., Петренко В.Г., Бурдо Н.Б., Полищук Л.Ю. 1989. Памятники трипольской культуры в Северо-Западном Причерноморье. Киев.

Першиц А.И.,1976. Некоторые особенности классооб- разования и ранеклассовых отношений у кочевников-скотоводов // Становление классов и государства. М. 280-313.

Першиц А.И., 1994. Война и мир на пороге цивилизаций. Кочевые скотоводы // Война и мир в ранней истории человечества. Том. 2. М. 129-245.

Петренко А,Г., 1982. Костные остатки с поселения Муп- лино//Матюшин Г.Н. Энеолит Южного Урала. М. 301-307.

Петренко А.Г., 1984. Древнее и средневековое животноводство Среднего Поволжья и Приуралья. М.: «Наука».

Петренко В.Г., 1993. Относительно места в степном энеолите ряда памятников Днестровско-Дунайского региона//Древнее Причерноморье. Одесса. 16-19.

Петров M.К., 1991. Язык, знак, культура. М. \

П!допл!чко 1.Г., 1938. Матер!али до вивчення минулих <havH УРСР. Вил. ) Kie». 4НУРСР.

Ищошнчко 1.Е, 1956. Матер1али до вивчення минулих фаунУРСР. Вип. 2. К!ев. АН УРСР.

Пиотровский Ю.Ю., 1995. Булава с каменным навер- шием из Майкопского кургана (Ошад) И Эрмитажные чтения. Памяти Б.Б. Пиотровского. СПб. 40-45.

ПирсЧ.С., 2000. Логические основания теории знаков. СПб.

Погребова Н.Н., 1960. Пересадовское поселение на Пн- гуле. Сов. Арх. № 4. 76-90.

Привалова О.Я., Привалов А.И., 1987. Поселение эпохи поздней бронзы возле с. Николаевка в Северном Приазовье // Древнейшие скотоводы степей юга Украины. Киев. 94-107.

Прокопий Кесарийский, 1996. Война с готами. М.: «Арк- тос».

Пучков П.В., Журавлев О.П., 2001. Конница в медном и каменном веке: легенда или действительность? // Г1старычна-Археолог!чны зборн!к. 16. М!нск. 5061.

Рассамакин Ю.Я., 1993. Энеолит степного Причерноморья и Приазовья // The Fourth Millenium В.С. Proceedings of the International Symposium. Nessebur. 28-30 August 1992. Sofia 1993. 5-28.

Рассамак!н Ю.Я., 1997. In: Давня icropia Украши. T. 1. Киш. 273-309.

Рассамак!н Ю.Я., Будников О.Б., 1993. Проблеми ран- нього степового енеолпу у св!тл! вивчення нових пам’яток//Археолопя. 3. Кшв. 128-42.

Резепкин АД., 1987. К интерпретации росписи из гробницы майкопской культуры близ станицы Новосвободная. КСИА. Вып. 192.26-33.

Резепкин А.Д., 1996. К проблеме соотношения хронологии культур эпохи энеолита - ранней бронзы Северного Кавказа и Триполья // Между Азией и Европой. Кавказ в 1V-1 тыс. до н.э. К 100-летию со

дня рождения А.А. Иессена. СПб.: Гос. Эрмитаж. 50-54.

Резепкин А.Д., 2002. К вопросу об эволюции энеолити- ческих скипетров // Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья (V тыс. до н. э. - V век н.э.). Тирасполь. 66-70.

Решетов А.М., 1980. Основные хозяйственно-культур- ныетипы ранних земледельцев // Ранние земледельцы. Л.: Наука. 34-42.

Рижов С.М., 1999. Керам1ка поселеньтрипшьсько! купь- тури Буго-Дн1провського межириччя як 1сторичне джерело. Автореферат дисертацй кандидата icTopi4Hix наук. Киш.

Руссев Н.Д., 2003. Новый реалистический скипетр эпохи энеолита из Молдавии // Interference cultural- cronologice in spatiul Nord-Pontic. Chisinau. 53-56.

Рыков П.С., 1936. Очерки истории Нижнего Поволжья. Саратов. 1936.

Рындина Н.В., 1998. Древнейшее металлообрабатывающее производство Юго-Восточной Европы. М.: Московский государственный университет.

Рындина Н.В.,Энговатова А.В., 1990. Опыт планигра- фического анализа кремневых орудий трипольского поселения Друцы 1.1-ый полевой семинар. Раннеземледельческие поселения-гиганты трипольской культуры на Украине. Тальянки-Веселый Кут-Май- данецкое. 108-114.

Садовский В.Н., 1972. Парадоксы системного мышления//Системные исследования. Ежегод. Наука. М. 133-146.

Саенко Р.И., 1993. Каталог случайных находок из археологических собраний Донецкой области // Археологический альманах. Вып. 1. Донецк.

Сафронов В.А., 1989. Индоевропейские прародины.

Секерская Е.П., 1989. Новые остеологические материалы поселения Маяки. В кн.: Патокова Э.Ф., Петренко В.Г., Бурдо Н.Б., Полещук Л.Ю. Памятники трипольской культуры в Северо-Западном Причерноморье. Киев. 131-133.

Секерская с.П., 1991. Скотоводство и охота в хозяйстве позднебронзового поселения Вороновка II// Ванчугов В.П., Загинайло А.Г., Кушнир В.Г., Петренко В.Г. Вороновка II. Поселение позднего бронзового века в Северо-Западном Причерноморье. Киев. 67-69.

Секерская Е.П., 1999. Скотоводческо-охотничья деятельность населения эпохи поздней бронзы на территории юга Украины // Stratum plus 2. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест. 256-264.

Секерская Е.П., 2000. Скстоводство и охота в хозяйстве позднесабатиновского поселения Дремайловка // Stratum plus 2. СПб. - Кишинев - Одесса - Бухарест. 419-422.

Семенов Ю.И., 1994. Война и мир в земледельческих предклассовых и ранних классовых обществах // Война и мир в ранней истории человечества. Т. 2. М. 5-128.

Серова Н.Л., Яровой Е.В., 1987. Григориопольские курганы. Кишинев: Штиинца.

Синюк А.Т., 1980. Энеолит лесостепного Дона // Энеолит Восточной Европы. Куйбышев.

. Сираков Н.,4996. «Степная инвазия» на Балканите и преходит енеолит-бронзова епоха в светлината на каменни ансамбли от Северна България // Годиш- ник на Департамент Археология. Новобългарски

Университет. Т. II-II1. 145-155.

Смирнов А.М., 2001. Изображения храмовых структур и сюжетов в европейском мегалитическом искусстве в rV-HI тысячилетияхдо н.э.: опыт идентификации // Мировозрение древнего населения Евразии. М. 60-89.

Сорокин В. Я., 1991. Орудия труда и хозяйство среднего Триполья Днестровско-Прутского междуречья. Кишинев.

Сорокин В.Я., 1993. К проблеме генезиса культуры Ку- KyreHb//Revista Arheologicä. 1. Chisinau. 83-92.

Сорокин В.Я., 1997. К проблеме культурных связей пре- кукутенско-раннетрипольских племен с обществами культур Балкано-Дунайского региона //Vestigii arheologice din Moldova. Chisinau. 138-155.

Спиридонова и др., 2001 - Спиридонова Е.А., Алешин- ская А.С., Кореневский С.Н., Ростунов В.Л. Сравнительный анализ природной среды времени существования майкопской культуры в Центральном Предкавказье // Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. Вьт. 2.М. 144-162.

Спицын И.И., Эрдниев УЭ., 1966. Новые археологические памятники на территории Калмыцкой АССР (по раскопкам 1960-1963 гт). Вып.2. Элиста.

Стойлова ЛЛ., 1999. Математика. М. Academia.

Спицын А. А., 1914. Некоторые новые приобретения Саратовского музея//ИАК. Вып. 53. 95-116.

Субботин Л.В., 1983. Памятники культуры Гумель-ница Юго-Запада Украины. Киев.

ТасиЙ N., 1983. Зугословенско Подунавл>е од индоев- ропске сеобе до продора скита. Нови Сад - Бео- град.

Телегин Д.Я., 1961. К вопросу о днепро-донецкой нео- ПЫТГИТАРЬ-ЛП ГЛТЛ.-ППР “С* Г«р А гэу 4 76-40

Телегш Д.Я., 1968. Дшпро-донецька культура. Кшв.

Телег1н Д.Я., 1973. Середньостоп’вськакультура епохи мцц. Кив.

Телепн Д.Я., 1985. Культурна належн!сть i датування випростаних енеолИичних поховань степового Под;йпр«/я//Ар.\гсг.:тц:. 61. КС:. 17-30.

Телегин Д.Я., 1985а. Днепро-Донецкая культура//Археология Украинской ССР. 1.156-72.

Телегин Д.Я., 1985b. Среднестоговская культура и памятники новоданиловского типа в Поднепровье и степном Левобережье Украины // Археология Украинской ССР. 1. Киев. 305-320.

Телегин Д.Я., 1990. Степное Поднепровье и Нижнее Подунавье в неолите-энеолите // Каменный век на территории Украины. Киев: «Наукова думка». 6-17.

Телегин Д.Я., 1991. Неолитические могильники мариу- польскоготипа. Киев.

Телегш Д.Я., 1993. Основн! перюди !сторичного раз- витку населения територй УкраТни у У-першш половин! IV тис. до н.е // Археолопя. 1. Кюв. 15-23.

Телегин Д.Я., 1997. Возвращаясь к вопросу о доместикации лошади на Поднепровье//Зздар^е Драгослау CpejoBihy Београд. 237-242.

Телегин Д.Я., 1999. До питания про культурну атрибуташю похбвань п0стмар!упольського типу та вццлення так звано! «кв!тянсько! кулыури» в сте- поврму енеолит! Укра!ни // Проблеми археолог!! Подншров’я. Ди!пр0петровськ. 61-69.

Телегин Д.Я., 2000а. К вопросу о скелянской, квитян- ской и других культурах медного века Азово-Чер-

номорского региона Украины // Взаимодействие и развитие древних культур южного пограничья Европы и Азии. Саратов - Энгельс. 28-30.

Телегин Д.Я., 20006. К вопросу о типологии, хронологии и культурной принадлежности скипетров медного века Юго-Восточной и Восточной Европы // Рос. Арх. 3.18.-28.

Телегин и др., 2001 - Телегин Д.Я., Нечитайло А.Л., Потехина И.Д., Панченко Ю.В. Среднестоговская и новоданиловская культуры энеолита Азово-Черноморского региона. Луганськ. «Шлях»

Телегин Д.Я., Титова Е.Н., 1998. Поселения днепро-до- нецкой этнокультурной общности эпохи неолита. Киев.

Тернер В.У., 1972. Проблема цветовой классификации в примитивных культурах (на материале ритуала ндембу) // Семантика и искусствометрия. М. 50-81.

Титов В.С., 1996. Неолит Карпатского бассейна. М.

Тодорова, X., 1979. Энеолит Болгарии. София.

Тодорова X., 1986. Каменно-медната епоха в България. София: Наука и изкуство.

Трифонов В.А., 1991. Степное Прикубанье в эпоху энеолита-средней бронзы // Древние культуры Прикубанья. Л. 92-166.

Трифонов В.А., 1996. Поправки к абсолютной хроно- Л01ин ixjabljp э.ЮлИ jheO.IHTci-‘j^OHSbi <,e£cp:iO- го Кавказа // Между Азией и Европой. Кавказ в IV-I тыс. до н.э. К 100-летию со дня рождения А.А. Иессена. СПб.. 43-50.

Трифонов В. А., 2000. Курганы майкопского типа в северо-западном Иране // Судьба ученого. К 100-ле- таю Б.А. Латынина. Гос. Эрмитаж. СПб. 244-264.

Трифонов В.А., 2001. Поправки к абсолютной хронологии культур эпохи энеолита-средней бронзы Кавказа, степной и лесостепной Восточной Европы // Бронзовый век Восточной Европы. Самара. Тезисы конференции. 71-82.

ТэрнерВ., 1983. Символ и ритуал. М.

Федоров-Давыдов Г. А., 1987. Статистические методы в археологии. М. Высшая шкода.

Флоренсов Н.А., 1991. Троянская война и поэмы Гомера. М.

Формозов А.А., 1959. Этнографические области на территории европейской части СССР в каменном веке. М.

Фролов Б.А., 1991. Предыстория символа // Этнознако- вые функции культуры. М.: «Наука». 86-128.

Хазанов А.М., 1975. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М.: «Наука».

Хазанов А.М., 2000. Кочевники и внешний мир. Алматы: Дайк-Пресс.

Хаймович С., 1962. Сравнительное изучение фауны из остатков эпох неолита и бронзы, найденых на поселении у Валя Лупулуй. An. $t. Univ. Al. 1. Cuza. SN. Sec.U.T.VIII.Fas.2.291-322.

Цалкин В.И., 1956. Материалы для истории скотоводства и охоты в Древней Руси. МИА 51. 7-185.

Цалкин В.И.,1958. Фауна из раскопок археологических памятников Среднего Поволжья. Куйбышевская археологическая экспедиция. Т. II. МИА 61.221-281.

Цалкин В.И.,1966. Древнее животноводство племен Восточной Европы и Средней Азии. М.: «Наука».

Цалкин В.И., 1970. Древнейшие домашние животные Восточной Европы. М.: «Наука».

Цалкин В.И.,1972. Древнейшие животные Восточной

477

Европы в эпоху поздней бронзы. Собщенйе 1-4. МОИП.Т77. Вьш. 1-4.

Цуцкин Е.В., 1981а..Архаринский «скипетр» как свидетельство разложения первобытного общинного строя на территории Нижнего Поволжья // Археологические памятники Калмыкии эпохи бронзы и средневековья. Элиста. 25-28.

Цуцкин Е.В., 1-9816. Каменное зооморфное навершие, найденное у с. Аксай Волгоградской области // Археологические памятники Калмыкии эпохи бронзы и средневековья. Элиста. 67-69.

Цыбесков В.П., 1971. Некоторые итоги исследования Березовского поселения // МАСП. 7. 187-192.

Чайлд Г, 1952. У истоков европейской цивилизации. М.

Чебоксаров Н.Н., Чебоксарова И. А., 1971. Народы, расы, культуры. М.

Черных и др., 2000- Черных Е.Н., Авилова Л.И., Орловская Л .Б. Металлургические провинции и радиоуглеродная хронология. М.: Ин-т археологии РАН.

Черныш А.П., 1985. Поздний палеолит //Археология Украинской СССР. Т. 1. Киев: «Наукова думка». 5483.

Чеснов Я.В., 1970.0 социально-экономических и природных условиях возникновения хозяйственнокультурных типов //Сов. этнография. 6. 15-25.

ха 2и02. хнщ .о,хдия симосьюз -

СИНГ».

Шитик К.К., 1999. Колебания Черного моря по геологическим, археологическим и историческим данным //Добруджа. 14-16(1997-1999).41-55.

Шишлина Н.И., 2002. К вопросу о начале бронзового века в Северо-Западном Прикаспии // Проблемы археологии Евразии. М. 68-86.

Шмаглий-Н.М., 1960.0 топографии поселений город- ско-усатовского типа //ЗОАО. I (34). 302-308.

Шмаглий Н.М., Видейко М.Ю., 1987. Раннетрипольское поселение Гребеннюков Яр у с. Майданецкое // Новые исследования по археологиии Северного Причерноморья. Киев. 87-99.

Шмаглий Н.М., Черняков И.Т., 1970. Курганы степной части междуречья Дуная и Днестра (1964-1966 гг.) //МАСП.6.5-129.

Шмаглий Н.М., Черняков И.Т, Алексеева И.Л., 1971а. Курганы Нижнего Подунавья// АО(1970). 233-234.

Шмаглий Н.М., Черняков И.Т., Алексеева И.Л., 19716. Отчет о раскопках курганов в зоне строительства Суворовской оросительной системы на Измаиль- щине. Архив ИА НАНУ 1970. № 40.

Шнирельман В. А., 1980. Происхождение скотоводства. М.: «Наука».

Шнирельман В. А., 1988. Производственные предпосылки разложения первобытного общества // История первобытного общества. Эпоха классообразова- ния. М. Наука. 5-139.

Шпенглер О., 1998. О смысле чисел // Закат Европы. Образ и действительность. Минск: «Попурри».

Щепаньский Я., 1969. Элементарные понятия социологии. М.

Щепинский А.А., 1959. Культ животных в погребениях эпохи бронзы в Крыму// КСИА АН УССР. Вып. 9. Киев. 67-72.

Щукин М.Б. 1999. На рубеже эр. СПб.

Элиаде М., 2000. Миф о вечном возвращении. М.

Эпос о Гильгамеше. 1961. Серия «Литературные памятники». М.-Л.: Изд-во АН СССР.

Юдин А.И., 1988. Варфоломеевская неолитическая сто-

янка (Первые итоги исследования) // Археологические культуры Северного Прикаспия. Куйбышев:

• Куйбышевский пединститут. 142-172.

Юдин А.И., 1991. Неолитические погребения Варфоломеевской стоянки // Археология Восточно-Европейской степи. Вып. 2. Саратов: Саратовский университет. 3-14.

Юдин А.И., 1998. Орловская культура и истоки формирования степного энеолита Заволжья // Проблемы древней истории Северного Прикаспия. Самара. 83-105.

Юнг и др., 1998. - Юнг К.Г., Франц М.Л., Хендерсон Дж.Л., Якоби И., Яффе А. Человек и его символы. М.

Якобсон В, 1972. К вопросу о зрительных и звуковых знаках //Семантика и искусствометрия. М.: «Мир». 82-87.

Янушевич З.В., 1986. Культурные растения Северного Причерноморья (палеоэтноботанические исследования). Кишинев.

Abrogast R.-M., 1994. Premiers élevages néolithiques du Nord-Est de la France//Etudes et Recherches Archéologiques de l’Université de Liège. Vol. 67.

Andrieçescu J., 1929. Des survivances paléolithiques dans le milieu néolithique de la Dacie// Bulletin de la Section Historique. Tom. XV. Communications présentées au Vl-eCongrès international d’histoirea Oslo. Bucureçti. 1-8.

Andrieçescu J., 1939. Artele în timpurile preistorice la noi. Universitatea din Bucureçti. (1938-1939).

Angelova EL, Draganov V., 2003. Underwater archaeological excavations of submerged Late Eneolithic and Early Bronze Age settlements in Ki ten and Sozopol. Thracia Pontica VI. 2. Sofia. 9-22.

Anthony D.W., 1986. The «Kurgan Culture», IndoEuropean Origins, and the Domestication ofthe Horse: AReconsideration//CurrentAntropology. 27:4. 291313.

Anthony D.W., 1995. Horse, wagon & chariot: IndoEuropean languages and archaeology// Antiquity. 69 (265). 554-565.

Anthony D.W., 1997. Prehistoric Migration as Social process// Migrations and Invasions in Archeological Explanation. BAR S664. Oxford. 21-32.

Anthony D.W., Brown D.R., 1991. The Origins of Horseback Riding//Antiquty. 65 (246). 22-38.

Anthony D.W., Brown D.R., 2000. Eneolithic horse exploitation in the Eurasian steppes: diet, ritual, and riding//Antiquty. 74. (283). 75-86.

Anthony D. W., Brown D.R., 2003. Eneolithic Horse Rituals and Riding in the Steppes: New Evidense//Prehistoric steppe adaptation and the horse. McDonald Institute Monographs. Ed. M.Levine, C.Renfrew & K.Boyle. Cambridge. 55-68.

Arandjelovic-Garaïanin D., 1954. Staréevaéka kultura. Lubliana.

Bakker J. et al., 1999. - Bakker J., Kruk J., banting A., Milisauskas S. 1999. The earliest evidence of Wheeled vechicles in Europe and the Near East Antiquiti. 73 (282). 778-790.

Bâlâçescu A., 1998. Isaccea - Suhat: studiul arheozoo- logic // A XXXll-a Sesiune Na{. de rapoarte Arheologice. Bucureçti ( 1998). 35-36.

Bâlâçescu A., 1999. Isaccea - Suhat: studiul arheozoo- logic // A XXXIII-a Sesiune Na|. de rapoarte arheologice. Bucureçti (1999). 58-59.

Bâlaçescu A., 1999a. Gradi?tea Coslogeni: studiul arheozoologic//AXXXHl-a Sesiune Nat. de rapoarte arheologice. Bucureçti ( 1999). 51.

Bâlâçescu A., 2000. Bucçani: studiul faunei // A XXXIV-a Sesiune Na[. de rapoarte arheologice. Bucureçti (2000). 20.

BälSsescu A., 2000b. Studiu preliminar asupra faunei descoperite la Isaccea-Suhat, culture Boian-Giulesti. lstro-Pontica.Tulcea.10-12.

Bâlâçescu A., 2001. Studiul arheozoologic al faunei de mamifere descoperite la Läceni-Mägura// A XXXV-a Sesiune Nap de rapoarte arheologice. Bucureçti (2001). 129.

Balâçescu A., 2003. Fauna de mamifere de la Cheia // A XXXVII-a Sesiune Nat. de rapoarte arheologice. Bucureçti (2003). 84.

Bâlaçescu A., 2003b. L’etude de la faune des mammifère découverts a Luncovifa. Peuce XTV. Tulcea. 453-468

Bâlâçescu A. et al., 2003. Poduri - Studiul arheozoologic// A XXXV-a Sesiune Nat. de rapoarte arheologice. Bucureçti (2003). 198.

Bä laçescu A., Radu V, 1999. Studiul feunei neoliticede la Siliçtea-Conac (jud. Brâila)// Istros IX. Brâila. 197210.

Bâlâçescu A., Radu V, 2003. Paleoeconomia animalierä a comunitätilor Bolintineanu. In.: Neagu M. Neoliticul mijlociu la Dunärea de Jos. Cult. $i Civil. La Dunärea dejos XX. Cäläraji. 73-87.

Bâlaçescu A., Radu V., Nicolae C., 2003. Fauna de la Chitila- Fermä. Studiu arheozoologic preliminar. Bucureçti. Materiale de istorie çi muzeografie. Vol. XVII. 5-9.

Bem C., 2001. Noi propuneri pentru o schitä cronologicä a eneoliticului românesc // Pontica. XXXIII-XXXIV (2000-2001). Constanja. 25-121.

Benecke N., 1994a. Archäozoologische Studien zur entwicklung der Haustierhaltung in Mitteleuropa und Südskandinavien von den Anfängen bis zum ausgehenden Mittelalter. Schriften zur Ur- und Frühgeschichte. B. 46. Berlin.

Benecke N., 1994b. Der Mensch und seine Haustiere. Stuttgart: Theiss.

Berciu D., 1937. Prime consideratiuni asupra neoliticului din valea Dunärii inferioarein legäturä cu descoperirile dinjudetul Vlasca//Bul. muz. jud. Vlasca. 2. 31-105.

Berciu D., 1939. Arheologia preistoricä a Olteniei. Craiova.

Berciu D., 1954. Asupra aça-numitelor sceptre de piaträ din R.P.R//Stud.Cerc.Ist. Veche. Vol. V. N 3-4. Bucureçti. 539-547.

Berciu D., 1954a. Problemeridicatede säpäturilearheologice din Oltenia (1949-1951)// Stud. Cere. 1st. Veche. Vol. V. N 3-4. Bucureçti. 343-360.

Berciu D., 1961. Contribuai la problemele neoliticului în România în lumina noilor cercetâri. Bucureçti.

Berciu D., 1961a. Chronologie relative du Néolithique du Bas Danube à la lumière des nouvelles fouilles faites en Roumanie // L’Europe a la fin de l’âge de la pierre. Praha. 101-136.

Berciu D., 1962. A zoomorphic «sceptre» discovered in the People’s Republic of Bulgaria and its cultural and chronological position // Dacia N.S. VI. Bucureçti. 397

Berciu D., 1966. Zorile istoriei în Carpafi $i la Dunâre. Bucureçti. ’

-Berciu D., 1966a. Culture Hamangia. Bucureçti.

-Berciu D., MoritzS., Roman P., 1973. Culture Cemavoda II// Stud.Cerc.lstVeche. Vol. 24:3. Bucureçti. 372-405.

Bogataja L.K., Manzura I.V., 1994. Ost-West- Wechselbeziehungen im Spiegel der äneolithisch- frühbronzezeitlichen Kulturen .des nordwestlichen Schwarzmeeigebietes. ZfAZ. Archäol. 28.63-86.

Bognar-Kutzian I., 1944-1947. The Körös Culture // Diss. Pann. Ser. II. N 23.

Bognar-Kutzian L, 1972. The Early Copper Age Tiszapolgar Culture in the Carpathian Basin // Archaeologica Hungarica. 48. Budapest.

Bökönyi S., 1959. Die.frühalluviale Wirbeltierfauna Ungarns (Vom Neollithikum bis zur La Tnne-Zeit). Acta. Arch. Hungaricae. 11.39-102.

Bökönyi S., 1970. A New Method for Determination of Number of Individuals in Animal Bone Material. American Journal of Archaeology. Vol. 74. N 3.

Bökönyi S., 1974. History ofDomestic Mammals in Central and Eastern Europe. Budapest; Akademiai xiaoo.

Bökönyi S., 1994. The Role of the Horse in the exploitation ofSteppes //The Archeology of the Steppes. Methods and Strategies. Papers of the International Symposium. Napoli.17-30.

Bökönyi S., 1994a. Das domestizierte Pferd in den asiatischen Steppen // Die Indogermanen und das Pferd. Akten des Internationalen Kolloquiums. Budapest. 117-122.

Bolomey A., i 96o. rauna neoliticä diu ajezmca ouiuu r\ ue la Väräjti // Stud. ?i Cere, de Antropologie. 1. Vol.3. Bucuresti. 27-34.

Bolomey A., 1976. Pemargineaanalizeiarheoosteologicea materialului de la Clrcea-Dolj // Stud.Cerc.Ist. Veche Csi Arheoloeie’l.27:4.’). Bucuresti. 465-475.

Bolomey A., 19öU. bxploatarea animalelor in a^ezarea cucutenianä de la Drägujeni jud. Botojani // Materiale. XIV. Tulcea. 103-106.

Bolomey A., 1982. Contribute la cunoa $t er e a eco n o mi e ianima l e a c u l t u r ii B o ianin l u minama t er ia l e l or d e l a C \overset{a}{¨} s i c i o a r e l e, j u d . C \overset{a}{¨} l \overset{a}{¨} r a$ i//Cercetäri arheologice. V. Bucuresti. 169-193.

Bolomey A., 1986. Resturile de animale dintr-o groapä neoliticä timpurie din Oltenia // Cercetari arheologice. VUI. Bucuresti. 143-153.

Boroneant C., Boroneant V., 1992. Consideratii asupra topoarelor «sceptre» din piaträ, epoca bronzului, pe baza descoperirilor de la Butimanu // Cercetari arheologice in Bucuresti. IV. Bucuresti. 91-96.

Bower M.A., 2003. Green Grows the Steppe: How can Grassland Ecology Increase our Understanding of Human-Plant Interactions and Origins ofAgriculture// Prehistoric steppe adaptation and the horse. McDonald Institute Monographs. Ed. M. Levine, C. Renfrew & K. Boyle. Cambridge. 29-41.

BrentjesB., 1976. Civilizatia vechealranului. Ed. Meridian. Bucuresti.

Brukner B., Jovanoviö B., Tasic N., 1974. Praistorija Vojvodine. Novi Sad.

Brudiu M., 1975. Despre doua sceptre de piaträ descoperite in sud-estul Moldovei // Stud. Cerc. 1st. Veche (?i Arheologie). 26: 2. Bucuresti. 169-179.

Brudiu M., Coman Gh., 1979. Un nou sceptru de piaträ descoperit in sud-estul Moldovei // Stud. Cerc. 1st. Veche (?i Arheologie). Vol. 30:1. Bucuresti. 101-103.

Burtänescu F., Turcanu S., 1997. Un nou sceptru eneolitic descoperit in Moldova // Thraco-Dacica XVIII. 1-2. Bucuresti. 75-95.

Casson S., 1937. Ancient Cyprus. Its Art and Archaeology. London.

471

Cemych E.N., 1991. Frühestes Kupfer in den Steppen- und WaldsteppenkulturerTÖsteuropas. // Saarbrücker Beiträge zur Altertumskunde. 55.2,581-92. _

Chapman Jo., 1997. The Impactof modern Invasion and Migrations on archaeological Explanation // Excavating Women. A history of Women in European archaeology. Ed.: M. Diaz-Andren, M.L. Sorensen. London-New York. 295-314.

Chihodaru C., 1934. Statiunea eneoliticä de la Rafaila. Vaslui.

Ciugudean H., 1996; Epoca timpurie a bronzului in centrul çi sud-vestulTransilvaniei. Bibliotheca Thracologicä. XIII. Bucureçti.

Coman G., 1980. Statornicie, continuitate. Repertoriul arheologie al judetului Vaslui. Bucureçti.

Chochorowski Ja., 1993. Ekspansja kimmeryjska na tereny EuropySrodkowej. Krakow.

Comça E., 1963. Unele problème ale aspectului cultural Aldeni II // Stud. Cerc. 1st. Veche. 14:1. Bucuresti. 7- 31.

Comça E., 1972. Quelques problèmes concernant le néolithique final et la période de transition à l’âge du bronze dans les regions Nord- et Ouest-Pontiques // Balcanica. III. Beograd. 59-92.

Comça E., 1974. Quelques données concernant le commencement uu piecessus de i indo-tuivpcisdùvu dans le Nord-Est de la péninsule Balkanique// Thracia Ill. Sofia. 15-20.

Comça E., 1974a. Istoria comunitâtilor culturii Boian. Bucureçti: Academia Republicii Socialiste Romane.

ComçaE., 1978. Uneleproblèmeprivindpopulatiiledestepâ din nord-vestul Märii Negre din perioada eneoliticä pinä la începutul epoch bronzului// Stud. Cerc. 1st. Veche (çi Arheologie). 29:3. Bucureçti. 353-363.

Comça E., 1980. Contribution à la connaissanse du processus «d’indoèuropéisation» des régions carpato-danubiennes // Actes du Il-e congrès International deThracologie. Vol.I. Bucureçti. 29-33.

Comça E., 1983. Creçtereaanimalelordomestice în cursul epoch neolitice pe teritoriul Moldovei // Hierasus V. Muz. Botoçani. 51-67.

Comça E., 1987. Neoliticul pe teritoriul României - consideratii. Bucureçti: Biblioteca de arheologie.

Comça E., 1991 .Cucuteni und nordpontische Verbindungen // Die Kupferzeit als historische Epoche. Herausgegeben von J. Lichardus. Bonn. TL 85-88.

Comça E., 1992. Les haches de silex dans Faire culturelle Gumelniza du sud-est de la Roumanie // Balcanica. XXIII. Annuaire de LTnstitut des etudes Balkaniques. Belgrade. 271-279.

Comça E., 1994a. Contactele dintré comunitä|ile Precucuteni-Cucuteni-Tripolie cu acelea venite din jinutunle de la nord çi nord-vest de Marea Neagrä // Hierasus. 9. Botoçani. 295-302.

Comça E., 1994b. Les relations entre les communautés nèo- énéolithiques de l’est de la Péninsule Balkanique // Relations Thraco-lllyro-Helléniques. Bucharest. 53-61.

Comça E., 1996. Ocupatiile principale ale comunitâtilor culturii Cucuteni din Moldova // Cucuteni aujourd’hui. Bib. Memoriae Antiqvitatis IL Piatra Neamt 263-276.

Comça E., 1998. Les tombes tumulaires a ocre sur-la territoire de la Roumanie // The Thracian World at the Crossroads ofCivilizations. Vol. 2. Bucharest. 15-36.

Coroliuc A., Haimovici S., 2001. Studiul preliminar arheozoologic al materialului animalelor descoperite

în açezarea de la Isaiia - Balta Popii (jud. laçi). Compania 2000 // A XXXV-a Sesiune Na|. de rapoarte arheologice (2001). Bucureçti. 112. -

Criçmam A., 1987. Drâguçeni. Contribuai lao monografie arheologicâ. Botoçani.

Cucoç $t., 1999. Faza Cucuteni B în zona subcarpalicâ a Moldovei. Piatra Neamt.

Dergacev V., 1991. Bestattungskomplexe der späten Tripolje-Kultur // Materialien zur Allgemeinen und Vorgleichenden Archäologie. B. 45. Mainzam Rhein.

Dergacev V., 1993. Modeles d’établissements de la culture deTripolie// Préhistoire Européenne. 5. Liège. 101118.

Dergachev V., 1999. Cultural-Historical Dialogue between the Balkans and Eastern Europe (Neolithic- Eneolithic) // Late Prehistoric Exploitation of the Eurasian Steppe. Papers presented for the Symposium to be Held. 12-16 Januarie 2000. Vol. I. Cambridge. 54-67.

Dergachev V, 2000. The Migration Theory of Marija Gimbutas //JIES. V.28. ЗА 257-339.

Dergaëev V., 2002. Die äneolithischenund brozezeitlichen Metallfunde aus Moldavien // Prähistorische Bronzefunde. A. XX. B. 9. Franz Steiner Verlag. Stuttgart.

Dergachev V, 2003. TheNovo-Danilovo sites (The problem of genesis and interpretation) // EAA 9-th Annual Meeting. St. Petersburg. 122-123.

Dergachev V., 2003. The domestication of the Horse (Pricipial solution of the Problem) // Тришльсью поселения-пганти. Матер1али конференцй. Khïb. ■ 3842.

Dergachev V, Sherratt A., Larina О., 1991. Recent results of neolithic research in Moldova (USSR). Oxford Journal ofArchaeology. V. 10:1. Oxford. 1-16.

Dietz U., 1992. Zur Frage vorbronzezeitlicher Trensenbelege in Europa//Germania. 70,17-36.

Diez de Velasco F., 1988. Un aspecto del simbolismo del kerykeion de Hermes//Gerrion. 6. Madrid. 39-53.

Dinu M., 1974. Le problème des tombes à ocre dans les région orientales de la Roumanie.//PreistoriaAlpina. Vol. 10. Trento. 261-275.

Dodd-Opritescu A., 1978. Les éléments steppiques dans l’énéolithique de Transilvanie // Dacia N.S. XXII. Bucureçti. 87-97. .

Dodd-Opritescu A., 198 1. Ceramica ornamentatâcu çnurul din aria culturilor Cucuteni $ i Cemavoda I // Stud. Cere. 1st. Veche (çi Arheologie). 32:4. Bucureçti. 511-528.

Dodd-Opritescu A., 1982. La céramique Cucuteni C. Son origine. Sa signification historico-culturelle//Thracia Praehistorica. Supp. Pulpudeva. 3. Sofia. 70-80.

Dodd-Opri|escu A., 1983. Vecinii estici çi nord-estici ai triburilor Cucuteni-Tripolie // Stud. Cere. 1st. Veche (çi Arheologie). 34:3. Bucuresti. 222-234.

Dodd-Opritescu A., Mitrea I., 1983. Sceptrul de piatra de la Mogoçeçti-Siret, judetul laçi. Problema originii çi datärii //Carpica. XV. Muz. Jud. de ist. Bacäu. 69-95.

Dragomir!., 1979// Carpica. Il.P. 149-157,

Dragomir I., 1982. Elemente stepice «Cucuteni C», descoperite la Bereçti (jud. Galati) // Stud. Cere. 1st. Veche (çi Arheologie).‘33:4. Bucureçti. 422-429.

Dragomir 1., 1983. Eneoliticul din sud-estul României. Aspectul cultural Stoicani-Aldeni. Bucureçti.

Dragomir I., 1996. Monografia arheologicâ a Moldovei de sud. Void //Danubius XVI. Galaji. -

Draçovean F., 1996. Cultura Vinca tîrzie (Faza C) tn Banat.

Timiçoara.

Dumitrescu V, 1934. Les figurines en pierre trouvées à Sälcuta et a Fedeleçeni (Roumanie) et le commerce entre l’Egypte et le Bas-Danube pendant la période énéolithique/ZIstros I. Fasc. IL Bucureçti. 189-200.

Dumitrescu V. et al., 1954. Hâbàçeçti. Monografie arheologicâ. Academia R.P. Române.

Dumitrescu V, 1955. Cîteva precizâri eu privire la sceptrele în formâ de capete de cal din R.P.R. çi din U.R.S.S// Stud. Cere. 1st. Veche. VI: 34. Bucureçti. 926-935.

Dumitrescu V, 1957. Le dépôt d’objets de parure de Hâbâçeçti et le problème des rapports entre les tribus de la civilisation de Cucuteni et les tribus des steppes pontiques // Dacia NS. I. Bucureçti. 73-96.

Dumitrescu V, 1962. Un sceptru de piatra în forma de cap de cal descoperit în lugoslavia // Stud. Cere. 1st. Veche. XIII: 1. Bucureçti. 95-99.

Dumitrescu V, 1963. The date of earliest western expansion of the Kurgan tribes// Dacia. N.S.V1I. Bucureçti. 495500.

Dumitrescu V, 1972, Din nou despre sceptrele de piatrâ în formä de cap de cal // Pontica. V. Constanta. 45-52.

Dumitrescu V, 1974.ArtapreistoricâînRomânia. Bucureçti Dumitrescu V, 1980. Cîteva observatii în legäturäcu prima migratie a triburilor stepelor Nord-Pontice la apus de Prut//Pontica. XIII. Constanta. 23-31.

Dumitrescu V, Bolomey A., Mogoçanu F., 1983. Esquisse d’une préhistoire de la Roumanie. Bucureçti: Çtiinta çi Enciclopedia. ,

Dumitrescu V.,Vulpe A., 1988. Dacia înaintedeDromihete. Bucureçti.

Ecsedy L, 1979. The People of the Pit-Grave Kurgans in Eastern Hungary. Budapest: Academiai Kiado.

Ecsedy I., 1982. Some steppic and Aegean components of the Early Bronze Age in South-East Europe // Thracia Praehistorica. Sup. Pulpudeva 3. Sofia. 119-131.

Ecsedy L, 1983. Steppeneinflüsse und kulturelle Veränderungen in der Kupferzeit// Godisnjk Sarajevo. 21. Sarajevo. 135-163.

Ecsedy I., 1994. Camps for Eternal Rests - Some Aspects of the Burials by the Earliest Nomads of the Steppe // The Archaeology of the Steppes. Methods and Strategies. Napoli. Ed. byB.Genito. 167-176.

El Susi G., 1989-1993. Studiul feuneidin açezareaneoliticâ de la Iclod (jud.Cluj)//Acta Mvs. Napocensis. 26-30, l:l.Cluj-Napoca. 187-203.

El Susi G., 1989-1993a. Resturile de faunä din açezarea neoliticä de la Livada (jud. Cluj) // Acta Mvs. Napocensis 26-30, 1:2. Cluj-Napoca. 333-336.

EI Susi G., 1996. Vânâtori, pescari çi crescâtori de animale în Banatul mileniilor VI Î.Ch. -1 d.Ch. Timiçoara.

El Susi G., 2000. Determinarea resturilor faunistice dintr-o locuintä neoliticä de la Seuça - «La cärarea Morii» (jud. Âlba)//Banatica 15.1. Reçija. 49-58.

El Susi G., 2001. The Animal Husbandry of Cemavoda LU. // Cemavoda III-Boleraz. Studia Danubiana. Ser. Symposiuma II. Bucureeti. 60-82

El Susi G., 2002. Archeological researches in the eneolithical site from Drâgâneçti-Olt // Cult, çi Civil, la Dunärea de Jos. XIX. Câlâraçi. 154-158.

El Susi G., Rusu D., 1995. Raporf preliminar asupra materialului faunistic din açezarea neoliticä timpurie de la Gura Baciului, jud. Cluj //Acta Muz. Napocensis. 32:1. Cluj-Napoca. 181-189.

Encyklopedia Archéologie. Bratislava. 1986.

Europaeus A., 1928. Tierkopfförmige steinwaffen //

Reallexikon der Vorgeschichte. ХШ. Berlin. 305-306.

Evolution.., 1971. - Evolution und Revolution im Alten Orient und Europa. Berlin. 1971. -

Filipova-Marinova M., BozilovaB., 2003. Palaeoecological evidence of the vegetation history and human occupation in the coastalareaofSozopol (Southeastern Bulgaria) // Добруджа. 21. Варна (2004). 279-291.

Florescu A., 1966. ObseTvatii asupra sistemului de fortificare al açezârilor cucuteniene din Moldova // Arheologia Moldovei. IV. laçi.23-37.

Fruhbronzezeit.., 1984 - Kulturen Der Fruhbronzezeit Des . Karpatenbeckens und Nordbalkans. Beograd.

Galbenu D., 1970. Açezarea çi cimitiru de la Limanu // Materiale. IX. Bucureçti. 77-86.

Gallus S., Horvath T., 1939. Un peuple cavalier préscythique en Hongrie// Diss. Pann. Ser. IL 9. Budapest

Garaäanin M., 1958. Neolithikum und Bronzezeit in Serbien und Makedonien //BRGK39. (1959). 1-130.

GaraJanin M., 1961. Der Übergang vom Neolithikum zur frühen Bronzezeit aufdem Balkan und an der unteren Donau // L’Europe à la fin de l’âge de la pienë. Praha. 1544.

Garasanin M., 1961a. Pontski i stepski ulicali u donjem Podunavlju i na Balkanu na prelezu iz neolita u metalno doba//GlasnikzemaljskogmuzejauSarajevu.NS. XVXVI (1960-1961). Sarajevo. 5-26.

Garasanin M., 1971. Nomades des steppes et autochtones dans le Sud-Est européen à l’époque de transition du néolithique à l’âge du bronze // L’ethnogenese des peuples Balkaniques. Sofia. 9-14.

GarasaninM., 1973. Praistorija na tlu SRSrbije. Beograd. Srpska knjizevna zadruga.

Garasanin M., 1974. Le rapports entre le Sud-Est européen et la Médit erra nnéen oriental à l’époque préhistorique // Alesee Ill-e congres International d’études du Sud- Est européen. Bucarest.

Garasanin M., 1991. Der Übergang vom Neolithikum zur Frühen Bronzezeit aufdem Balkan und an der unteren Donau//Kupferzeit… 1.1991.205-216.

GaraSanin M., 1994. Pastoralisme semi-nomade et nomade dans la péninsule Balkanique à l’éneolithique et au debut de l’âge du bronze // Balcanica. Vol. XXV: 1. Belgrade. 7-18.

Georgiev G., 1961. Kulturgruppen der Junstein- und der Kupferzeit in der Ebene von Thrazien (Südbulgarien) // L’Europe a la finde l’âge de la pierre. Praha. 45-100.

Georgiev V., 1971. L’ethnogenèse de la péninsule Balkanique d’après les données linguistiques // L’ethnogenèse des peuples Balkaniques. Sofia. 155. 170.

Gheorghiu D., 1994. HorseHead Sceptres-FirstImages of Yoked Horses. JIES. N 3-4.221 -249.

Ghetov L., 1980. Sur leprobléme des sceptres zoomorphes en pierre//Studia Praehistorica. 3. Sofia. 91-96.

Ghetie V, 1954. Date asupra oaselor de animale descoperite la Hâbâçeçti // Hâbâçeçti. Monografie arheologicä. 1954.601-605.

Gimbutas M., 1956. The Prehistory of Eastern Europe // Bulletin of the American Scool ofPrehistory Research Peabody Museum. N.20. Harvard University. Ed.: H. Hencken. Cambridge.

Gimbutas M., 1961. Notes on the Chronology and Expansion of the Pit-grave Kurgan Culture// L’Europe à la fin de l’âge de la pierre. Praha. 193-200.

Gimbutas M., 1963.The Lndo-Europeans. Archaeological Problems//American Anthropologist LXV. 815-836.

481- -

Gimbutas M., 1965. Bronze Age cultures in central and eastern Europe. Paris. Mouton.

Gimbutas M., 1970. Proto-Indo-European-Culture: The - Kurgan culture During the Fifth, Fourth and Third Millenia B.C // Indo-European and Indo-Europeans. University of Pennsylvania Press. 155-197.

Gimbutas M., 1973a. Old Europe c.7000-3500 B.C.: The Earliest European Civilization Before the Infiltration of the Indo-European Peoples//JIES. 1:1-2.1-20.

Gimbutas M., 1973b. The Beginnings of the Bronze Age of Europeand the Indo-Europeans: 3500-2500 B.C// JIES. 1:14.163-214.

Gimbutas M., 1977. The First Wave of Eurasian Steppe Pastoralists into Copper Age Europe//J1ES. 5:4. 277338.

Gimbutas M., 1979; The Three Waves of the Kurgan People into Old Europe, 4500-2500 B.C. //Archives suisses d’antropologie générale. 42:2. Geneve. 113-137.

Gimbutas M., 1985. The Godesses and Gods ofOld Europe: 6500-3500 B.C // Myths and Cultimages. Tliames and Hudson.

GimbUtasM., 1994. Das. Ende Alteuropas. Der Einfalle von Steppennomaden aus Südrussland und die Indogermanisierung Mitteleuropas // Archaeolingua Alap it vany. (Budapest). 13-135.

Gläser R., 1996. Zur absoluten Datierung der Vinca-Kultur anhand 14 C-Daten // The Vinca Culture, its role and cultural Connections. Intenational Symposium.

Timiçoara. 175-212. \

Govedarica B., Kaiser E., 1996. Die äneolithischen abstrakten und zoomorphen Steinzepter Südost- und Osteuropas // Eurasia Antiqua. B. 2. Mainz am Rhein. 59-103.

Govedarica B., 1998. Das Problem der Suvorovo-Gruppe in den Ost-West-Beziehungen // Das Karpatenbecken und die osteuropäische Steppe. Herausg- von B.Hänselund J. Machnik. München. 179-190.

GörsdorfJ., Bojanziev Ja., 1996. Zurabsoluten Chronologie der bulgarischen Urgeschichte // Eurasia Antiqua 2. 105-173.

Greenfield H.J., 1986. The palaeoeconomy of the Central Balcans (Serbia). A zooarchaeological perspective on the Late Neolithic and Bronze Age (4500/1000 BC). BAR 304 (II). Oxford.

HaheuV.&KurciatovS., 1993. Cimitirul planeneoliticde lîngâ satul Giurgiuleçti // Revista Arheologicä. N 1. Chiçinâu: $tiinta,101-l 14.

Haimovici S., 1963. Studiul resturilorde faunâdinaçezarea de la Popeçti, apartinînd epoch bronzului. An. $t Univ. «Al.I.Cuza». IX, s. lia, Fase. 1. 147-156.

Haimovici S., 1964. Studiu asupra resturilir de fauna descoperite în açezarileapartinînd culturii Noua de la Bîrlad çi Piatra NeamJ. Arheologia Moldovei ll-III. Ia$i. 216-230.

Haimovici S., 1969. Studiu preliminaral resturilordefaunâ descoperiteînsâpaturiledin 1961 in statiunea neoliticà de la Cucuteni-Bâiceni // Arheologia Moldovei. VI. laçi.317-319.

Haimovici S., 1979. Caracteristicilepaleofauneidina?ez5rile perioadei de tranzifte de la eneolitic la epoca bronzului . din Moldova. Stud. $i Cerc. de 1st. Veche ?i Arheologie. 30:1. Bucureçti. 11 -20.

Haimovici S., 1983. Studiul paleofaunei de culture «Noua», descoperitâ în statiunea de la Cavadineçti (jud. Galaji). Carpica XV. Bacâu. 97-103.

Haimovici S., 1986. Studiul preliminar al materialului

faunistic din açezarea cucutenianâ delà Mitoc- Valea , lui Stan (jud. Botoçani). Hierasus VI. Botoçani. 77-81.

Haimovici S., 1987. Quelques problèmes d’archéozoologie consernant la culture de Cucuteni // La civilisation de Cucuteni en contexte européen, la?i. 157-166.

Haimovici S., 1987-89. Studiul materialului paleofaunistic gäsit în groapa nr. 7 din a?ezarea cucutenianâ de la Dume?ti,jud. Vaslui//Acta Mold. Meridionalis. IX- Xl.Vaslui. 83-89.

Haimovici S., 1991. Materiale faunistice de la Gârbovât. Arh. Moldovei XIV. Ia?i. 153-166.

Haimovici S., 1992. Cercetâri arheozoologice privind materialul provenit din a?ezarea de la Turia (jud. Covasna) apartinînd culturii Cri? // Carpica XXI H. Bacâu. 259-268.

Haimovici S., 1994. Studiul unui lot de paleofàunâ provenit din a?ezarea eponimä a culturii Monteoru. Arheologia Moldovei XVU. Ia?i. 309-319.

Haimovici S., 1996. Studiul arheozoologic al materialului provenit din statiunea gumelnitianâ de la Carcaliu // PeuceXII.Tulcea. 377-392.

Haimovici S., 1997. Observajiuni eu privire la resturile animalière descoperite în stajiunea cucutenianâ din faza A 4 de la Bâltati (jud. la?i) // Cercetâri istorice. XVI. Ia?i.31-37.

Haimovici S., 1997a. Quelques traits de l’archeozoologie de la culture de Hamangia // Studia Antiqua et archaeologica. II1-IV (1996-1997). Ia?i. 55-62.

Haimovici S., 1997b. Studiul arheozoologic al unui lot de

faunà descoperit în açezarea eponimä de la Glina. Thraco-Dacica. XV III 1 -2. Bucureçti. 231 -23 8.

Haimovici S., 1998. Unele problème arheozoologice privind aspectul cultural Stoicani-Aldeni din sud-estul României // Cercetâri istorice XVII: 1. Ia$i. 283-287.

Haimovici S., 1999. Studiul arheozoologic al materialului din a?ezarea Cucuteni A de la Tru?e?ti-Tuguieta // Cm. Petrescu-Dîmbovita nap. 1999. 679-682.

Haimovici S., 2003. Ptoblema unui caz: studiul faunei din groapa 25 a sitului precucutenian de la Târgu Frumos, prin perspectiva metodologiei arheozoologice. Codrul Cosminului//Analele stiintifice deistorie. SN.Nr. 6-7. (2000-2001). Suceava. 21-35.

Haimovici S., 2004. Matrialul arheozoologic al locuirii cucuteniene. In: Petrescu-Dîmbovita V, VäLeanu V-C., 2004. 309-317.

Haimovici S., Beleniuc G., 1985. Studiul materialului paleofaunistic din açezarea de tip Noua de la Drâge?ti (jud. Vaslui). Thraco-Dacica VI, 1-2. Bucure?ti. 161167.

Haimovici S., Coroliuc A., 2000. The study of the Archeozoological material founded in the pit no. 26 of the Precucuteni III settlement at Târgu Frumos-Baza Pâtulé // Studia Antiqua et Archaeologica. Vil. la?i. 169-206.

Haimovici S., Coroliuc A., 2003. Târgu Frumos.Studiul resturilor faunistice // A XXXVII-a Sesiune Na|. de rapoarte arheologice (2003). Bucure?ti. 3 24.

Haimovici S., Coroliuc A., Tencariu E, 2002. Studiul arheozoologic al resturilor provenite din açezarea de la Isaiia - Balta Popii // AXXXVI-a Sesiune Naj. de rapoarte arheologice (2002). Bucureçti. 162-163;

Haimovici S., Dardan G., 1970. Studiul resturilor de fàunâ provenite din açezarea neoliticâ de la Luncovita (jud. Tulcea)//Materiale IX. Bucure?ti. 107-112.

Haimovici S., Man V., 1986. Studiul preliminar al faunei apartinînd culturii neolitice Turda? descoperitâ în

a?ezarea de la Zau de Cimpie (jud. Mure?) // Said. Cere, de 1st. Veche (?i Arheoiogie) 37:4. Bucure?ti. 333337.

Haimovici S., StanC., 1985. Studiu preliminaral paleofaunei descoperite m a?ezarea neoliticä de la Ghelae?ti.- Nedea7/Mem_ Antiqvitatis IX-X1 (1977-1979). Piatra Neamt 693-697.

Hammond N.G., 1967. Tumulus-burial in Albania, the Grave Circles of Mycenae, and the Indo-Europeans // The Annual ofthe British School at Athens. N 62. London. 77-106.

Hammond N.G., 1976. Migrations and invasions in Greece and adjacent areas. Park Ridge, New Jersey.

Hancar Fr., 1937. Urgeschichte Kaukasiens von der Anfängen seiner Besiedlung bis in die Zeit seiner frühen Metallurgie. Wien-Leipzig.

Hansen S., 1991. Studien zu den Metalldeponierungen Während der Urneufelderzeit im Rhein-Main Gebiet. Universtätsforschungen zur Prähistorischen Archäologie. Band 5. Bonn.

Hansen S., 1994. Studien zu den Metalldeponierungen Während der älteren Urnenfelderzeit zwischen honetal und Karpatenbecken. Universtätsforschungen zur Prähistorischen Archäologie. B.21. T. 1-2. Bonn.

Hartuche N., 1980. Complexul cultural Cemavoda 1 de la Romnicelu-jud. Brrila //Istros I. Brrila. 33-91.

Hartuche N., 2005. Sceptrele de piaträzoomorfe. Interpretare ?i cronologie//Pontica 37-38. Constanta (2004-2005). 71-97.

HarjucheN.,Bobi V., 1980. Unnousceptru de piaträ zoomorf descoperit in Romania // Istros L Bräila. 111-126.

Ha?otti R, 1997. Epoca neoliticä in Dobrogea. Constanta.

Ha?otti P., Popovici D., 1992. Culture Cemavoda I in contextul descoperirilor de la Här?ova // Pontica XXV. Constanta. 15-44.

Häusler A., 1981. Zu den Beziehungen zwischen dem Nordpontischen Gebiet, Südost- und Mitteleuropa im Neolithikum und in der Frühen Bronzezeit und ihre Bedeutung für das indoeuropäische Problem // Przegl^dArcheologiczny. Vol.29. Poznan - Wroclaw. 101-149.

Häusler A., 1982. Zum Problem des Vordinges früher Steppenelemente im Neolithkum Mittel- und Sudosteuropas // Tracia Praehistorica. Supp. Pulpudeva. 3. Sofia. 98-119.

Häusler A., 1985. Kulturbeziehungen zwischen Ost- und Mitteleuropa im Neolithikum? // Jahresschrift für Mitteldeutsche Vorgeschichte. 68. Halle/Saale. 21-74.

Häusler A., 1994a. The North-Pontic Region and the Beginning ofthe Eneolithic in South-East and Central Europe // The Archaeology of the Steppes. Methods and Strategies. Napoli. Ed. by B.Genito. 123-147.

Häusler A., 1994b. Kulturbeziehungendes Nordpontischen Raumes im Spiegel der Bestattungssitten des Neolithikums und Aneolithikums // Relation Thraco- Illyro-Helleniques. Bucarest. 25-52.

Häusler A., 1996. Invasionen aus den Nordpontischen Steppen nach Mitteleuropa im Neolithikum und in Bronzezeit: Realität oder Phantasieprodukt? // Archäologischeinformationen. 19:1.75-88.

Häusler A., 1998. Strukturund Evolution der Bestattungssitten zwischen Wolga und Karpatenbecken vom Äneolithikum bis zur frühen Bronzezeit. Ein diachroner Vergleich // Das Karpatenbecken und die osteuropäische Steppe. Herausg. von B. Hänsel und J. Machnik. München. 135-161.

Horedt К., 1945. Steinaxt mit tierkopffonniger Spitze aus Sieberburgen // Dacia. IX-X (1941-1944). Bucure?ti. 539-540.

Ignat D.F., 1998. Grupul cultural neolitic Suplacul de Barcäu.Timi?oara.

Ionescu Rusu V.E., Bräileanu M., 1979. Studiul resturilor faunistice descoperite în a?ezarea de la Rate?u Cuzei, aparjinînd culturii Noua. Cercetäri Arheologice III. Bucure?ti. 77-86.

Istoria românilor., 2001 - Istoria românilor. Vol. 1. Bucuresti: Editura enciclopedicä.

Ivanov I.S., 1978. Les fouilles archéologiques de la nécropole chalcolithique a Varna (1972-1975) // Studia Praehistorica. 1-2. Sofia.

Ivanov I., 1988. Die Ausgrabungen des Gräberfeldes von Varna // Macht, Herrschaft und Gold. Moderne Galerie des Saarland-Museums. Saarbrücken. 49-66.

Jongsma T., Greenfield H., 1996. The Vertebrate Fauna from Middle and Late Neolithic Sänandrei, SW Romania, 1992 // The Vinca culture, its role and cultural connections. Timiçoara. 295-322.

Jovanovic B., 1979. Stepska kultura u eneoltskom periodu Jugoslavije//Praistorija Jugoslavenskih zemalja. T. III. Sarajevo. 1979.38 MJ 6.

Kaiser E., Sava E., 2004. Investigatii de?antier in a?ezarea culturii Noua de la Odaia // Cercetäri arheologice in Republica Moldova (2000-2003). Vol. 1. Chi?inau. 40-45.

KaliczN., 1968. Die Frühbronzezeit in Nordost-Ungam. Budapest

Kalicz N., 1998. Östliche Beziehungen während der Kupferzeit in Ungarn // Das Karpatenbecken und die osteuropäische Steppe. Herausg. von B.Hänsel und J. Machnik. München. 163-177.

Klochko et al., 2002 - Klochko V.I., KoSko A., Popko V., Taracha P., Tyborowski W. Fluted maces in the system of long-distance exchange trails of the Bronze Age: 2350-800 B.C//Baltic-Pontic studies. 11. Poznan.

Kovacs $t., 1932. Cimitiru’. eneoliticde la Decia Mure?ului. //Cluj: Publicatiile Institutului destudii clasice Vol.l (1928-1932). Cluj.89-101.

Kremenetski K.V., 2003. Steppe and Forest-steppe Belt of Eurasia: Holocene Environmental History//Prehistoric steppe adaption and the horse. McDonald Institute Monographs. Ed. M.Levine, C.Renfrew & K.Boyle. Cambridge. 11 -27.

Kristiansen K. 1998. The Construction of a Bronze Age Landscape. Cosmology, Economy and Social Organisation in the Northwestern Jutland. Mensch und Umwelt in der Bronzezeit Europas. Kiel. 281-291.

Kupferzeit… - Die Kupferzeit als Historische Epoche. Saarbrücker Beiträge zur Altertumskunde. B.55.T. 1-2. Bonn.

Lâszlô A. 1993. A?ezäri intärite aie culturii Ariu?d-Cucuteni in sud-estul Transilvaniei. Fortificarea açezârii de la Maina? Bäi. Arheologia Moldovei. XVI. Bucure?ti. 33-50.

Lazarov M., 1993. Les sites submerges le long du Pont Ouest dans le contexte de l’histoire pontique et méditerranéenne. Pontica. XXVI. Constanta. 7-18.

Lazarovici G., 1979. Neoliticul Banatului. Cluj-Napoca.

Lazarovici G., 1990. Über neo- bis äneolithische Befestigungen aus Rumänien // Jahresschrift für Mitteldeutsche Vorgeschichte. 73. Halle/Saale. 93-117.

Lazarovici G., MaximZ., 1995. Gura Baciului. Cluj-Napoca. Leroi-Gourhan A., 1965. Préhistoirede l’artoccidental. Ed.

483

d’art: Lucien Mazenod. Paris.

L’Europe.., 1961 - L’Europe à la fin de l’âge de la pierre. Actes du Symposion consacré aux problèmes du Néolithique européen. Praha. 1959 (1961).

Levine M., 1990. Dereivka and the problem of horse domestication //Antiquty 64 (245). 727-740.

Levine M., 1998. Eating horses: the evolutionary significance of hippophagy.//Antiquty 72 (275). 90-100.

Levine M., 1999. The Origins of Horse Husbandry on the Eurasian Steppe // Levine M., Rassamakin Yu., Kislenko A., Tatarintseva N. Late prehistoric exploitation of the Eurasian steppe. Cambridge. McDonald Institute for Archaeological Research. 5-58.

Levitskii O.G., Sava E.N., 1993. Nouvelles recherches des etablissemants de la culture Noua dans la zone comprise entre le Proutet leNistru. Cuit, et civilisation au bas Danube. Cälära?i. 125-156.

Levitki O., Manzura I., Demcenco T, 1996. Necropola tumularâ de la Säräteni // Bibliotheca Thracologica XVII. Bucure?ti.

Lichardus J., 1988. Der westpontische Raum und die Anfänge der kupferzeitlischen Zivilisation // Macht, Herrschaft und Gold. Moderne Galerie des SaarlandMuseums. Saarbrücken. 79-130.

Lichardus J., 1991a. Das Gräberfeld von Vamaim Rahmen des totenrituals des Kodhadermen-Gumelnita- Karanovo Vl-Komplexes//DieKepferzeit… 1. 167194. \

Lichardus J., 1991b. Die Kupferzeit als historische Epoche Versuch einerdeutung//DieKepferzeit…2.7-63-800.

Lichardus, J., Lichardus-Itten M., 1993. Das Grab von Reka Devnja (Nordostbulgarien). Ein Beitrag zu den Beziehungen zwischen Nord- und Westpontikum in der frühen Kupferzeit // Saarbrüker Studien und Materialen zur Altertumskunde. 2.9-98.

Lichardus, J., Lichardus-Itten M., 1998. Nordpontische Gruppen und ihre westlichen Nachbarn. Ein Beitrag zur Entstehung der frühen Kupferzeit Alteuropas // Das Karpatenbecken und die osteuropäische Steppe. Herausg. von B.Hänsel und J. Machnik. München. 99-122.

Makkay J., 1994. Horses, Nomads and Invasions from the Steppe from an Indo-European // The Archaeology of the Steppes. Methods and Strategies. Napoli. Ed. by B.Genito. 149-165.

Mantu C.-M., 1998. Cultura Cucuteni. Evolujie, cronologie, legäturi // Bibliotheca Memoriae Antiquitatis. V. Muzeul de Istorie Piatra Neamt.

Mantu C.-M., 1998a. Cronologia absoluta a culturilor neolitice din România ?i relatiile cu lumea Egeo- Anatolianä //Cercetäri Istorice. XV11:1. Ia?i. 83-100.

Manzura I., 1993. The East-West interaction in the mirror oftheeneolithic and early bronze cultures in the northwest Pontic. RevistaArheologica. l.Chi?inau. 23-53.

Manzura I. 1994.Culturieneoliticeînzonadestepâ.Tliraco- Dacica.XV. 1-2. Bucure?ti. 93-101.

Manzura I., 1999. Cemavoda I culture// In.: Nikolova L. The Balkans in Later Prehisttory. BAR 791.93-174.

Manzura I., Sava E., 1994. Lnteractiuni «est-vest» reflectate In culturile eneolitice ?i ale epoch bronzului din zona de nord-vest a Märii Negre (Schitä cultural-istoricä). Mem. Antiquitatis. XIX. PeatraNeamf 143-192.

Mândrescu D., Çtefan N., Maschio R., 2000. Noi aspecte ale neoliticului târziu In zona Arge?ului // Revista

muzeelor. 4-6. Bucureçti. 106-111.

Marazov I., 1988. Nod und Mythos. Überlegungen zu Vama // Macht, Herrschaft und Gold. Moderne Galerie des Saarland-Museums. Saarbrücken. 67-78.

Marinescu-Bîlcu S., 1974. Cultura Precucutenipe teritoriul României. Bucureçti. 1974.

Marinescu-Bîlcu S., 1976. Tipurile de açezâri çi sistemele lor de fortificatie în cuprinsul culturii Precucuteni. Mem. Antiquitatis. 1V-V, Peatra Neamt. 55-65.

Marinescu-Bîlcu S., 1981. From Prehistory to History in Eastern Romania. BAR International Series N 107.

Marinescu-Bîlcu S., Bolomey A., 2000. Drâguçeni A cucutenian Community // Arheologia Romanica II. Bucureçti-Tübingen.

Matz Fr., 1969. Creta, Micene, Troia. Bucuresti.

Maxim Z., 1999. Neoreneoliticul din Transilvania. Cluj- Napoca.

Maxim-Alaiba R., Marin I., 1987-1989. Cercetäri de supiafatâ în comuna Bälteni judetul Vaslui. Acta Moldaviae Meridionalis. 9-11. Vaslui. 222-245.

Mätasa C., 1946. Frumuçica. Bucuresti.

Meadow R.H., 1980. Animal bones: Pronblems for the Archaeologist together with some possible solutions. Paléorient. Vol. 6.65-77.

Mellaart J., 1966. The Chalcolithic and Early Bronze Ages in the Near East and Anatolia. Beirut.

Mellaart J., 1971. Prehistory of Anatolia and its relations with the Balkans // L’ethnogenese des peuples Balkaniques. Sofia. 119-137.

Merpert N.J., 1991. Die neolithisch-äneolithischen •Denkmäler der pontisch-kaspischen Steppen und der Formierungsprozeß der frühen Grubengrabkultur// Die Kupferzeit als historische Epoche. Heräusgegeben von J. Lichardus. Bonn. T. 1.35-45.

Milojcic V, 1960. Präkeramisches Neolithikum auf der Balkanhalbinsel//Germania 38. N 3-4.321-335.

Moise D., 1998-2000. Etude du material osteologique appartenant aux mammifères découvert dans la complexe 521 (depois) sur le tell neo-eneolithique de Hîrçova (dep. de Constanta) // Cere. Arheologice. XI:

Moise D., 1999. Studiul materialului faunistic apartinînd mamiferelor, descoperit în locuintile gumelnitiene de la Însurâtei-Popina l//Istros IX. Bràila.171-190.

Moise D., 2000-2001. Studiul materialului osteologic de mamifere// Pontica 33-34. Constanta. 155-164.

Moise D., 2001. Hîrçova - Tell: studiul arheozoologic al materialuluifaunistiedemamifere//AXXXV-a Sesiune Na|. derapoartearheologice. Bucureçti. (2001). 99.

Moise D., 2001a. Borduçeni: studiul arheozoologic al materialului faunistic de mamifere //AXXXV-a Sesiune Naf.de rapoarte arheologice. Bucureçti. (2001 ). 43.

Moise D., 2001b. Panduru: raport arheozoologic // A XXXV-a Sesiune NaJ. de rapoarte arheologice. Bucureçti. (2001). 175.

Moise D., 2001c. Märiuta 2000: raport arheozoologic // A XXXV-a Sesiune Nat. de rapoarte arheologice. Bucureçti. (2001). 142.

Moise D., 2001d, Laceni - Tell: raport arheozoologic preliminar // A XXXV-a Sesiune Na(. de rapoarte arheologice. Bucureçti. (2001 ). 130,

Monah D., 1991. L’exploitation du sel dans les Carpates Orientales et ses raports avec la culture Cucuteni- Tripolye // Le paléolithique et le néolithique de la Roumanie en contexte européen. laçi. 387-401.

Monah D., Cucoç $., 1985. Açezàrile culturii Cucuteni din

România. laçi.

Morales A., Antipina E., 2003. Srubnaya Fauna and Beyond: a Critical Assessmant oftheArchaeozoological Information from the East European Steppe // Prehistoric steppe adaptation and the horse. McDonald Institute Monographs. Ed.: M. Levine, C.Renfrew &K. Boyle. Cambridge. 329-351.

Morintz S., Roman R, 1968. Aspekte des Ausganges des Äneolithikums und der Übergangsstufe zur Bronzezeit im Raum der Niederdonau // Dacia N.S. 12. Bucuresti. 45-128.

Müller C., 1964. Sceptrul de piatrâ de la Coltani-Bocça // ApulumV. Alba Iulia. 541-546.

Müller-Karpe H., 1968. Handbuch der Vorgeschichte. II. Jungsteinzeit. München. 1968.

Necrasov O., 1960. К изучению домашних животных ранне неолитической культуры Криш//An. $t. Univ. «Al. 1. Cuza». IL VU. F. 2.265-274.

Necrasov O., 1964. Sur les restes des faunes subfossiles datant de la culture Starcevo-Criç et la problème de la domestication // An. §t. Univ. «AI. I. Cuza». 11. X. F. 1. 167-181.

NecrasovO., 1973. Studiul resturilorde faunâ din açezarea neoliticä de la Radovanu, jud. llfov // Materiale X. Bucureçti. 39-45.

Necrasov O., Bulai M., 1970. L’elevage, la chasser et la peche durant le néolithique rumain. // Vll-e Congres Intrnational de siences anthropologique et ethnografique. Tom V. Moscou (1964). 544-556.

Necrasov O., Gheorghiu G., 1970. Studiul resturilorde fàunâ din açezarea neoliticä de la Izvoarele // Materiale IX. Bucureçti. 91-96.

Necrasov O., Haimovici S., 1959. Fauna din comptexele Boian de lînga satul Bogata // Materiale V. Bucureçti. 127-130.

Necrasov O., Haimovici S., 1959a. Etude de la faune de la station néolithique de Tangîru // Dacia 111. Bucureçti. 561-570.

NecrasovO., Haimovici S., 1962. Studiul resturilorde faunâ neoliticä (cultura Hamangia) descoperite în cursul =… .1 MalerialeVIII. Bucureçti. 175-185.

NecrasovO., Haimovici S., 1966. Studiul resturilorde faunâ neoliticä descoperite în statiunea Gumelnita // Shid. Cerc. de 1st. Veche. 17: 1. Bucureçti. 101-108.

NecrasovO., Haimovici S., 1970. Studiul resturilorde faunâ neoliticä .deshumate la çantierul arheologic Traian // Materiale IX. Bucureçti. 58-66.

Necrasov O., Çtirbu M., 1980. Contributii la studiul faunei din cultura Criç // Acta Moldaviae Meridionals. II. Muz Vaslui. 19-33.

Neolit konferencien… - A kotet a Josa Andres Museum alapitasanak 125 evforduloja alkalmabol rendezett nemzetkozi neolit konferencien hangzott eloadasokat tataralmazza. Josa Andras Muzeum evkonyve: 36. Nyiregyhaza. 1994…

Neolithic..,-Neolithic of Southeastern Europe and its near eastern connections. Szolnok-Szeged. 1987 (1989).

Néolithisation.., - Les problèmes de la néolithisation dans certaines regions de I’Europe.Krakyw. 1979(1980).

Nestor 1., 1933. Der Stand der Vorgeschichtsforschung in Rumänien // BRGK. 22 (1932) 1933.11-181.

Nikolov V, 1988. Karanovo Vl-Periode in Bulgarien. Belege zur Religion, Gesellschaft und Wirtschaft // Macht, Herrschaft und Gold. Moderne Galerie des-SaarlandMuseums. Saarbrücken. 209-240.

Parzinger H., 1993. Studien zur Chronologie und Kulturgeschichte der Jundstein-, Kupfer- und Frühbronzezeit zwischen Karpaten und Mittelerem Taurus. Römisch-Germanische Forschungen. T. 1-2. B.52. Meinzam Rhein.

Parzinger H., 1998. Kulturverhältnisse in der eurasischen Steppe Während der Bronzezeit Mensch und Umwelt in der Bronzezeit Europas. Kiel. 457-479.

Pashkevich G., 2003. Paleoethnobotanical Evidence of Agriculture in the Steppe and the Forest-steppe of East Europe in the Late Neolithic and Bronze Age // Prehistoric steppe adaption and the horse. McDonald Institute Monographs. Ed. M.Levine, C.Renfrew & KBoyle. Cambridge. 287-297.

Passek T., 1935. La céramique tripolienne // Известия - ГАИМК. 122.М.-Л. 1935.

Passek T.S., 1970. Du neuf sur l’histoire des tribus tripolennes d’entre le Dnepr et la Dnestr. Труды Vil МКАЭН.Т.5.М. ‘87-196.

Paul 1., 1992. Cultura Petreçti. Bucuresti.

Päunescu A. 1970. Evolutia uneltelor çiarmelor de piatrà cioplita descoperitepe teritoriul României. Bucuresti.

Petrescu-Dâmbovita étal. 1995-Petrescu-Dâinbovija M., Daicoviciu H., Teodor D., Bârzu L., Preda F., 1995. Istoria României de la începuturi pana în secolul al VlII-lea. Bucure$ti.

Petrescu-Dâmbovita étal., 1999—Petrescu-Dâmbovita M., Florescu M., Florescu A. 1999. Truçeçti. Monografie arheologicâ. Bucureçti-laji.

Peuescu-Dîmbovita V., Väleanu V-C., 2004. Cucuteni- Cetâpiie. Monografie arheologicâ. Piatra-Neamt.

Pippidi D., Berciu D., 1965. Din istoria Dobrogei. Vol.I. Bucureçti.

Popescu D., 1940. La tombeàocredeCasimcea (Dobrogea) /7 Dacia. VU-VIR.Bucure§ti. (1937-1940). 85-91. ”

Procopius din Caesarea. Râzboiul eu gotii. Bucurcçti 1963 Rassamakin Yu., 1994. The Main Directions cf the Developmen of Early Pastoral Societies ofthe Northern Portio. Zone: 4500-2450 (Pre-Yamnaya Cultures and Yamnaya Culturel //Baltic-Pontic Studies. 2. Poznan. 29-70.

Rassamakin Tu., 1999. The Eneolithic of the Black Sea Steppe: Dynamics of Cultural and Economic Development 4500-2300 BC // In: Levine M., Rassamakin Yu., Kislenko A., Tatarintseva N. Late prehistoric exploitation of the Eurasian steppe. Cambridge. McDonald Institute for Archaeological Research. 59-182.

RenfrewC.. 1970. The Burnt House at Sitagroi//Antiquiy. N174.131-134.

Renfrew C., 1987. Archaeology and Language: the puzzle of Indo- European Origins. London: Jonathan Cape.

RenfrewC., Bahn P., 1993. Archaeology. Theories, methods and practice. Ltd. London. Reprinted.

Roman P., 1981. Struktuänderungendes Endäneolithikums im Donau-Karpaten-Raum//Dacia N.S. 15. Bucureçti. 31-169.

Roman P., 1981a. Forme de manifestare culturalä din eneoliticui tirziu ?i perioada de tranzitie spre epoca bronzului //Stud. Сете.Ist. Veche (§i Arheologie). 32: l. Bucuresti. 21

RomanP., 1981b. Modificäri în structura etno-culturalä a Europei de sud-est in eneoliticui tirziu//Stud. Cere.Ist. Veche ($i Arb.eologie). 32:2. Bucureçti. 24 J-245.

Roman P., 20G1. Date inédite asupra ajezärii cnlrurii Cemavoda de la Cernavodä // Pontica XXXI1I-XXX1V.

485

Constanja. 171-175.

Roman P., Dodd-Opritescu A., Janos P., 1992. Beiträge zur Problematik der Schnurverzierten keramik Südosteuropas // Heidelberger Akademie der Wissenschaften. Internationale Interakademische Kommission für die Erforschung der Vorgeschichte des Balkans. Monographien Bd. III. Verlag Philipp von Zabem. Mainz am Rhein.

Rusu D., 1995. Cäteva observafii asupra materialului feunistic din Cluj-Napoca - Statuia Memorandijtilor //Acta.Mem.Napocensis.32:1.Cluj-Napoca. 191-197.

Rutkowski E., 1980. Arta egeeanä. Bucureçti.

Sava E., 2005. Viehzucht und Ackerbau in der Noua- Sabatinovka-Kultur. (в печати).

Schier W., 1996. The Relative and Absolute Chronology of Vinca: New Evidence from the Type Site//The Vinca Culture, its roleand cultural Connections. Intenatiönal Symposium. Timiçoara. 141-162.

Schmidt H., 1932. Cucuteni in der oberen Moldau, Rumänien. Berlin-Leipzig.

Schroller H., 1933. Die Stein- und Kupferzeit Siebenbürgens. Berlin.

Slaväev V, 2002. Die Beziehungen zwischen Durankulak, dem Bereich der Präcucuteni-Tripol’e-Kulturund der Gruppe Bolgrad-Aldeni. In: Todorova H., 2002. Durankulak. Band 11.297-308.

Spassov N., Hiev N., 1998. The Late Pleistocene and Holocene Wild Horses of East Europe and the olyphylethie // Origen of the Domestic Horse. In memorium James Harvey Gaul. Sifia. 371-389.

Sorokine V.Ja., 1991. Outils de l’habitat tripolien lablona 1 // Le paléolithique et le néolithique de la Roumanie en contexte Européen. laçi. 401-419.

Sorokin V., 1997. Consideratii referitoare la ajezärile fazei Cucuteni A-Tripo>ie B1 din Ukraina çi Republica Moldova. Mem. Antiquitatis. XXI. P. 7-81.

Sorochin V., 2002. Aspectul regional cucutenian Draguçeni- Jura//Bib. Mem.AntiquitatisXI. Piatra-Neamt.

Tasic N., 1989. Prehistoric Migration movements in the Balkans //Migrations in Balkan History. Beograd. 2937.

Tasic N., 1991. Migrationsbewegungen und Periodisierung der äneolithischen Kulturen des jugoslawischen Donauraumes und Zentralbalkans // Kupferzeit… 1. 265270.

Tasic N., 1995. Eneolithic Cultures of Central and West Balkans. Institute for Balkan Studies. Beograd

Telegin D.J., 1987. Über Kulturelle Kontakte zwischen der neo-äneolitischen Bevölkerung des Nordpontischen Gebiets und der Balkan-Donauregion // Hügelbestattung in der Karpaten-Dönau-Balkan-Zone während der äneolithischen Periode. Beograd. 37-44.

Telegin D.J., 1991. Gräberfelder des Mariupoler Typs und der Srednij Stog-Kultur in der Ukraine (mit Fundortkatalog) // Die Kupferzeit als historische Epoche. Herausgegeben von J. Lichardus. Bonn. T. 1. 55-83.

Telegin et al., 2003 -Telegin D.Ya, LillieM.,Potekhina LD., Kovaliukh M.M. Settlement and economyinNeolithic Ukraine: a new chronology//Antiquity 77 (297). 456470.

Teutsch J., 1905. In: Sitzungsberichte der Antropologischen Gesellschaft in Wien. N 35 (1904-1905) Wien. 36-39.

Todorova H., 1982. Zur Chronologie der bulgarischen Urgeschichte//Atti del X Simposio Intrnazionale sula fiene del Neolitico e gli inire dell’eta del Bronze in

Europa. Verona. 45-52.

Tadorova H., 1995. The Neolithic, Eneolithic and TransitionalPeriod in Bulgarien Prehistory//Preistoric Bulgaria. Monographs in World Archaeology. N 22. Ed. By D.W.Bailey and I. Panayotov. 79-98.

Tödorova H., 1998a. Der balkano-anatolische Kulturbereiche vom Neolithikum bis zur Frühbronzezeit // In memorium James Harvey Gaul. Sofia. 27-54.

Todorova H., 1998b. Probleme der Umwelt der prähistorischen Kulturen zwischen 7000 und 100 v. Chr. // Das Karpatenbecken und die osteuropäische Steppe. Herausg. von B. Hänsel und J. Machnik. München. 65-70.

Todorova H., 2002. Durankulak. Band 11. Die Prähistorischen Gräberfelder von Durankulak. Herausg. von H. Todorova. Sofia.

Todorova H., Georgieva P., 1993. Derethnokuturelle Inhalt des Übergänge vom Äneolithikum zur Frühbronzezeit Bulgariens // Pulpudeva 6. Sofia. 165-177.

Udrescu M., 1995. Observatii preliminareprivind crejterea animalelor ?i vänätoarea in a§ezarea de la Coslogeni (jud.Cä lära$i); date zooarheologice // Cult. jiCivilizat. la DunäreadeJos. XUI-XIV. Cäläraji. 103-108.

Ursulescu N., 1984. Evolujia culturii Starcevo-Cri? pe teritoriul-Moldovei. Suceava.

Ursulescu N., 2000. Contributii privindneoliticul $i e n eo l i t i c u l d in r e g i u ni l ees t - c a r p a t i ce a l e R o m \overset{a}{¨} ni e i . l a$ i.

Vasiliev 1., Vybornov A., 1998. The Neolithic of North Caspian sea Area. Samara.

Vazarova Z., 1986. Zoomorphes Zepter aus Kjulevca, Bezirk Sumen//Studia Praehistorica. 8. Sofia. 203-207.

Vlassa N., 1976. NeoliticulTransilvaniei. Cluj-Napoca.

VulpeR., 1957. Izvoare. SäpäWriledin 1936-1948. Bucuresti.

Voinea V, 2005. Cauze privind sfar^itul eneol iticului in zona litoralului vest-pontic. Ajezarea de pe insula «La Ostrov», lacul Tajaul (Nävodari, jud. Constanta) // Pontica. 37-38. Constanta (2004-2005). 21-46.

Vörös 1., 1980. Zoological and paleoeconomical investigations on the archaezoologicac material of the Early Neolithic Körös CultureZ/FoliaArchaeologica. XXXI. Budapest. 35-62.

Wechler K.-P., 1994. Zur Chronologie der Tripolje-Cucutcni- Kultur aufgrund von l4C-Datierungen // ZfA Z. Archäol. 28.7-21.

Zichy C.E., 1897. Voyages au Caucaseet en Asie Centrale. Budapest.

Сокращения

АИМ - Археологические исследования в Молдавии (Кишинев)

АИУ -^ Археологические исследования на Украине (Киев) ’ . <

АО- Археологические открытия (М.) *~

АП УРСР—Археолопчш памя’тки УРСР (Кшв)

АСГЭ - Археологический сборник Государственного Эрмитажа

БСЭ - Большая Советская Энциклопедия (М.)

В ДИ - Вопросы древней истории (М)

ЗОАО - Записки Одесского археологического оощества (Одесса)

ИАК - Известия Археологической комиссии (СПб.)

ИА НАНУ - Институт археологии Национальной Академии наук Украины (Киев)

Известия ГАИМК- Известия Государственной Академии истории материальной культуры (Л.)

Известия ГИ ИМ К - Известия Института истории материальной культуры (Л.)

КСИА- Краткие сообщения Института археологии АН СССР (М.-Л.)

КСИА АН УССР - Краткие сообщения Института археологии АН УССР (Киев)

КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры (М.-Л.)

Л.-Ленинград

М. — Москва

МАСП - Материалы и исследования по археологии Северного Причерноморья (Киев-Одесса)

МИА - Материалы и исследования по археологии СССР (М.-Л.)

МИАЭ МССР - Материалы и исследования по архео-

. логии и этнографии МССР (Кишинев 1964)

МОИП - Бюллетень Московского общества испытателей природы (Москва)

РАН - Российская Академия наук

Рос. Арх. - Российская археология (М.)

СИС-Словарь иностранных слов. 19-е изд. М. 1990

Сов. Арх-Советская археология (М.-Л.)

СПб. - Санкт Петербург

ТК - Трипшьська культура. Т. 1.Кигв. 1940

Acta Arch. Huhgaricae - Acta Archaeologiae Academiae scientiarum Hungaricae.(Budapest)

Ад. $t . U ni v .« A L I . C u z a » - A n u a r u l$ tiin|ificalUniversitätii «ALL Cuza». (la$i)

BAR-Brithish Archaeological Reports (Oxford)

BRGK- Bericht der Römisch-Germanischen Kommission (Berlin)

Cult. $i C i v i l, l a D u n \overset{a}{¨} r e a d e J os .— C u l t u r i$ i civilizatii la Dunärea de Jos (Cäläraji)

Diss. Pann. - Dissertation Pannonicae (Budapest)

EAA - European Association of Archaeologists

JIES - The Jouma! of Indo-European Studies

GEL. - AGreek-Englich Lexicon. Oxford. A the Clarendon Press. 1966

Stud. Cere. Ist. Veche (Arheologie)-Studii §i cercetäri de Istorie veche (?i Arheologie) (Bucure$ti)

ZfA - Zeitschrift für Archäologie (Berlin)

Научное издание

Валентин Анисимович Дергачев

О скипетрах, о лошадях, о войне

Этюды в защиту миграционной концепции М. Гимбутас

Редактор издательства Л. А. Мосионжник

Оригинал-макет Л. А. Мосионжник

Подписано в печать 07.12.2006. Формат 60x90 1/8. Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Times.

Уч.-изд. л. 30,5. Тираж 500 ’v’ Tov^ \ь 441.

Издательство «Нестор-История» .197110 СПб., Петрозаводская ул., д. 7

Отпечатано в типографии «Нестор-История» 197110 СПб., Петрозаводская ул., д. 7 тел./факс: (812)702-75-78 (812) 235’-15-86 e-mail: nestor historia@list.ru

1 К сожалению, применительно к территории Румынии проблема степных курганных культур так и не получила сколько-нибудь полного монографического освещения. Отчасти она отражена в устаревшей статье В. Зирра (1960). Из новых репгональных исследований можно указать на работу: Ciugudean 1996.

3 Ссылаясь на последние работы И.В. Манзуры,

опубликованные самостоятельно или в соавторстве с

Бескризисная экономика этногенеза

Explorer

Дергачёв В.А. — О скипетрах, о лошадях, о войне: этюды в защиту миграционной концепции М. Гимбутас (полный текст)

Дергачёв В.А. — О скипетрах, о лошадях, о войне

Graph View

Обратные ссылки