# Головнёв А.В. — Феномен колонизации
Источник, извлечён из PDF 2026-08-05. УрО РАН, Екатеринбург, 2015, 592 с. Immutable.
А. В. Головнёв
Головнёв
ФЕНОМЕН КОЛОНИЗАЦИИ ФЕНОМЕН КОЛОНИЗАЦИИ
А. В. Головнёв Головнёв РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК УРАЛЬСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТ ИСТОРИИ И АРХЕОЛОГИИ
ЭТНОГРАФИЧЕСКОЕ БЮРО
А. В. Головнёв
ФЕНОМЕН КОЛОНИЗАЦИИ
Екатеринбург, 2015
ББК 63+28.7 УДК 94:39
Головнёв А. В. Феномен колонизации. — Екатеринбург : УрО РАН, 2015. — 592 с. + 12 цв. илл.
ISBN 978-5-7691-2424-2
Колонизация как пространственное движение живой материи много- кратно старше человечества и, в отличие от идеологически окрашен- ного колониализма, представляет собой механизм распространения жизни в природе и культур в ойкумене. Книга продолжает тематику антропологии движения и представляет сюжеты колонизации разных эпох, от древности до средневековья. В сценах палеолита, античности, кочевых империй, европейской трансконтинентальной экспансии, становления Руси и расширения России обнаруживается немало об- щего. Изучение характера и мотивов колонизации позволяет по-ново- му рассмотреть природу государственных и этнокультурных образова- ний, механизмов и традиций межэтнических отношений.
Для антропологов, этнологов, этнографов, историков, археологов, экологов, географов, геополитиков, социологов, философов, препо- давателей и студентов университетов.
ББК 63+28.7
УДК 94:39
Рецензенты:
д.и.н., профессор Д. А. Функ
к.и.н. Е. В. Перевалова
ISBN 978-5-7691-2424-2
© Головнёв А. В., 2015
© ИИиА УрО РАН, 2015
© Этнографическое Бюро, 2015
ОГЛАВЛЕНИЕ
Пролог: Тень колониализма … … … … … … … … . . 7
Часть I. Классические вариации
Глава 1. Sаpiens-колонизация 13 Потенциал движения … … … … … … … … 17 Левантийский мост … … … … … … … … . 21 Алтайский человек … … … … … … … … . . 25 Власть над пространством … … … … … … . 29 Эффект контакта … … … … … … … … . . 34
Глава 2. Уроки Геродота 38 Логограф … … … … … … … … … … … 38 Одиссея как состояние … … … … … … … . . 46 Ойкос и ойкумена … … … … … … … … … 51 Многохитрость … … … … … … … … … … . 63 Оракулы … … … … … … … … … … … … … 69
Глава 3. Репертуар кочевника 78 Мобильность и мобилизация … … … … … … . . 79 Контраст и симбиоз … … … … … … … … . . 83 Стайность и стадность … … … … … … … … . 87 Избранность … … … … … … … … … … … . 91 Тотальность … … … … … … … … … … … . 97 Имперскость … … … … … … … … … … … . 99 Осевший обоз … … … … … … … … … … . . 105 Город и орда … … … … … … … … … … … 109
Глава 4. Эффект реконкисты 117 Миграции метрополий … … … … … … … … . 117 Проект принца Энрике … … … … … … … … . 120 Британия как колония … … … … … … … … . 128 Закон как технология … … … … … … … … . 136 Одиссея капитана Дрейка … … … … … … … … 141 Этюд о господстве и рабстве … … … … … … . 150 Колониальная лихорадка … … … … … … … . . 158 Часть II. Магистрали Руси
Глава 5. Нордизм 167 Междуморье … … … … … … … … … … … … … … 169 Альянс … … … … … … … … … … … … … … … . . 174 Три пути … … … … … … … … … … … … . . 178 «От рода варяжьска» … … … … … … … … … … … 185 Вечевой человек … … … … … … … … … … … … . 191 Новгородское пространство … … … … … … … … . . 200 «Полунощные» страны … … … … … … … … … . 205 Северные колонисты … … … … … … … … … … … 214 Закат нордизма … … … … … … … … … … … … . 225
Глава 6. Ордизм 231 Истоки … … … … … … … … … … … … … … … . 231 Половецкая дружба … … … … … … … … … … … 234 Доля «железного пса» … … … … … … … … … … … 238 Батыево зависание … … … … … … … … … … … 241 «Честь татарская» … … … … … … … … … … … 245 Ордынская Русь … … … … … … … … … … … 252 Князья по вызову … … … … … … … … … … … … . . 256 Драма пяти убийств … … … … … … … … … … … 260 Самоуничтожение Орды … … … … … … … … … … . 264 Татарские цари Московии … … … … … … … … … … 268 Пополох … … … … … … … … … … … … … … … 276
Глава 7. Понтизм, или теополитика 282 Югоцентризм … … … … … … … … … … … … … . . 283 Путь к смирению … … … … … … … … … … … . . 288 Миссия в Сарае … … … … … … … … … … … … . . 294 Освящение и проклятие … … … … … … … … … … . . 299 Затмение … … … … … … … … … … … … … … . 305 Траектория мифа … … … … … … … … … … … 308 Византийские грезы … … … … … … … … … … … 317 Часть III. Прирастание России
Глава 8. Окраинные люди 329 Поле … … … … … … … … … … … … … … 330 Шаткая украйна … … … … … … … … … … … . 335 Казачьи промыслы … … … … … … … … … … . . 342 Живая граница … … … … … … … … … … … … 347 Стихия Смуты … … … … … … … … … … … … 353 Возвращение на окраину … … … … … … … … … . 363
Глава 9. Северный ход 370 Дорога в поморы … … … … … … … … … … … 371 Морские диалоги … … … … … … … … … … 376 Шкипер Барроу и кормчий Лошак … … … … … … . . 383 Купцы-искатели … … … … … … … … … … 389 Дело Аники Строганова … … … … … … … … … . 392 «Новая Голландия» … … … … … … … … … . 400 Мангазейский путь … … … … … … … … … 406 Божья дорога океан-море … … … … … … … … … . 412 Северная самобытность … … … … … … … … … . 420
Глава 10. Уральская рапсодия 428 Святитель Стефан и кудесник Пам … … … … … 429 Московский марш … … … … … … … … … … … . 437 Ордынский пояс … … … … … … … … … … . . 442 От Казани до Сибири … … … … … … … … … … 451 Переменчивый сентябрьский год … … … … … 462 Казачьи маневры … … … … … … … … … … … 474
Глава 11. Рывок на восток 488 Наказ князю Горчакову: инструкция по колонизации .. 490 Воеводы и остроги … … … … … … … … … . 496 Гулящие и служилые … … … … … … … … … . 500 Попутчики … … … … … … … … … … … . . 512 Непокорные кочевники … … … … … … … … … 521 Frontier и украйна … … … … … … … … … … . 529 Эпилог: Колонизация вспять … … … … … … … … 536
Литература … … … … … … … … … … … … . . 541
Список сокращений … … … … … … … … … … . . 570
Алфавитный указатель … … … … … … … … … 572
Summary: Phenomenon of Colonization … … … … … 583 Пролог: Тень колониализма Эта книга продолжает «Антропологию движения» (Головнёв 2009), и главным ее героем по-прежнему выступает Homo mobilis (человек движущийся) — на этот раз в роли двигателя колонизации в разных ее проявлениях от палеолитического заселения планеты до средневекового передела мира. Замысел книги состоит не в система- тическом описании колонизаций (это грозило бы очередной «всеоб- щей историей»), а в обзоре нескольких сценариев, в том числе рос- сийских, и наблюдении за событиями так, как если бы автор и читатель были их участниками. В слове «колонизация», происходящем от лат. colere (населять, воз- делывать, посещать, практиковать, охранять, соблюдать) и colonia (вы- селки, поселение на чужой территории), нет ничего предосудительно- го, как не было, по меркам прежних эпох, и в самой практике освоения новых территорий. В античной древности вывод колоний считался ис- кусством, которому покровительствовал Аполлон. В Европе XIX в. страна, не преуспевшая в колонизации, выглядела второсортной. Создатели экономической теории колонизации в 1840-х гг. Э. Уэйк- филд и Г. Меривейл видели в ней прогресс аграрного освоения новых земель, а П. Болье вдохновенно обобщал: «Колонизация — это экстен- сивная сила народа, его способность воспроизводиться, шириться и расходиться по земле, это подчинение мира или его обширной части своему языку, своим нравам, своим идеалам и своим законам» (Болье 1877:517). В. О. Ключевский считал колонизацию сутью российской истории, а Ф. Дж. Тёрнер — американской. Однако в ХХ в. колонизация вышла из моды в связи с деколони- зацией и расцветом недавних колоний, прежде всего США. Захват мирового лидерства экс-колонией — геополитическая и ментальная революция, опрокинувшая былые ценности и обновившая историче- скую риторику. Американский антиколониальный пафос, созвучный советскому антиимпериалистическому протесту, накрыл героизиро- ванную в прошлом колонизацию тенью порочного колониализма. Само понятие «колонизация» стало в ряд грехов прошлого, вроде ра- бовладения и крепостничества. Сегодня оно ассоциируется прежде всего с экспансией европейцев на исходе средневековья, а главные фигуранты тех событий — отважные мореплаватели, жестокие кон- кистадоры, алчные работорговцы, наивные туземцы — собраны в ар- хивную папку «Великих географических открытий». 8 Феномен колонизации
Понятия «колонизация» и «колониализм» нередко используют- ся как синонимы (Ferro 1997) и благодаря -изму рифмуются с «им- периализмом». Колониализм определяется как идеологически освя- щенное господство метрополии над зависимыми народами (коренными и принудительно переселенными), основанное на заво- евании, культе превосходства колонизаторов и их праве использо- вать человеческие и природные ресурсы колоний в пользу метропо- лии (Osterhammel 2005:16). В этико-религиозных конструкциях прошлого это выражалось в многообразных версиях избранно- сти метрополий относительно «варваров», «дикарей», «невер- ных», «туземцев». Идеологема колониализма относится к числу так называемых метанарративов — устойчивых великих идей, в раз- ных вариациях распространенных на планете. Несмотря на то, что корни колониализма периодически подрывались (например, со сме- ной господствующих религий), они выживали и давали новые всхо- ды. На месте римского колониализма вырос христианско-римский, из которого разошлись ветви британско-протестантского и москов- ско-православного (при этом в новое время европейский колониа- лизм вполне гармонировал с Просвещением, хотя и вызывал отпо- веди в виде руссоизма). Даже вывернувшись в новейшее время наизнанку в риторике антиколониализма, старая идеологема вос- кресла в проявлениях неоколониализма, постколониализма, монди- ализма, глобализма. Сегодня одной из забавных ее метафор служит кокаколанизация (cocacolanization), обозначающая эрозию местной культуры под давлением культурного империализма «мировой ме- трополии» (США) через масс-медиа и масс-культуру. Призрак коло- ниализма по-прежнему пугает своей неистребимостью, хотя выгля- дит все более дипломатично (с приставкой нео-) и виртуально (с приставкой кибер-). Познавательная задача антропологии-этнологии в отноше- нии колонизации и колониализма сложна тем, что речь идет о феномене старше и объемнее самой науки, которая, как заметил К. Леви-Стросс, родилась и развилась в тени колониализма. С этой же почвой связана базовая методология науки — эволюци- онизм (утверждающая между прочим статусное неравенство на- родов и культур на ступенях прогресса), поэтому для рефлексии нужны иные подходы (по меньшей мере, из арсенала релятивиз- ма или какого-нибудь пост-пост-модернизма). Пролог 9
Из вышесказанного понятна осторожность, с которой антропо- логи и историки произносят слово «колонизация». Однако ситуа- ций, когда его употребление не только удобно, но и эффективно — например, применительно к эпохам великого переселения народов, античности, первоначального заселения Америки, Австралии, Арктики (см.: Dixon 1999; Colonization 2003; Dietler 2005) — оказы- вается так много, что в известной мере вся история человечества предстает историей колонизации. Более того, это понятие исполь- зуется как базовое и вполне академичное в ряде других наук о жизни (например, применительно к сюжетам распространения по планете бактерий, растений и животных). На мой взгляд, в антро- пологии-этнологии тоже целесообразно использовать это понятие, разделяя «колонизацию» и «колониализм» как, соответственно, реальность и идеологему. Антропологический взгляд, как и биоло- гический, избегает идеологической цензуры: судить Дрейка за пи- ратство сегодня так же нелепо, как упрекать крестоносцев за раз- жигание религиозной розни, а людей бронзового века — за то, что они жили не по-христиански. Ниже речь пойдет о феномене коло- низации без оглядок на негативную идеологическую коннотацию. Для антропологии движения феномен колонизации представ- ляет интерес как механизм освоения пространства и социальных взаимодействий, в котором важны не столько итоги освоения (за- селения, покорения) новых территорий, сколько истоки движе- ния — ситуативные толчки, породившие мотив, а затем техноло- гию и традицию колонизации. Этот ракурс еще четче отделяет колонизацию от колониализма, поскольку истоки не отягощены бременем итогов с их духом стагнации. Колонизация изменчива и многообразна в конкретных практиках, но универсальна как феномен: ее базовые черты сохраняются с древнейших времен до сегодняшнего дня, поэтому в обнаруживаемых параллелях мож- но видеть устойчивые явления, а не случайные совпадения. Феномен колонизации не избежал оценочных суждений, с од- ной стороны, в тоне осуждения колониализма как подавления са- мобытности колонизуемых народов, с другой — в идеологической риторике, представляющей колонизацию («присоединение», «ос- воение») прогрессивным явлением, несущим покоряемым наро- дам просвещение и приобщение к цивилизации. Сторонясь идео- логии, отмечу лишь, что во всех случаях колонизация затрагивала 10 Феномен колонизации
глубинные социальные структуры и ценности, преобразуя обще- ства и генерируя новые реалии. Во многом именно колонизация как поле интенсивной коммуникации и конкуренции способство- вала гонке технологий. Контакт, нередко приобретавший харак- тер войны, сочетал эффекты разрушения и созидания, но в обста- новке контакта происходил синтез разных хозяйственных и социальных технологий, рождавший новые идеи, культуры, общ- ности, государства. Иногда меня упрекают в расширительном толковании коло- низации. Действительно, я вижу в ней не только собственно пе- реселение людей в колонии, но и стратегию контроля над осваи- ваемым пространством, в контексте которой это переселение происходило. Осознавая, с какой гигантской по сложности и важности темой мне довелось столкнуться, я заранее признате- лен читателю, который рискнет вместе со мной отправиться в это нелегкое, но увлекательное путешествие по разным эпохам и странам. Я обращаюсь к этому читателю с единственным поже- ланием: смотреть на события не с высоты сегодняшнего дня, а глазами людей, в них участвовавших.
***
В работе над книгой мне помогли советами и совместными
размышлениями мои друзья-коллеги из Российской академии наук: С. А. Арутюнов, Б. В. Базаров, А. П. Деревянко, Н. Н. Крадин, В. И. Молодин, В. А. Тишков. Директор Института истории и ар- хеологии УрО РАН Е. Т. Артёмов своей доброжелательностью и безупречным тактом оградил меня от множества хлопот, кото- рые выбивают из творческой колеи. С особым теплом и благодар- ностью я называю моих друзей-сотрудников по сектору этноисто- рии, общение с которыми придает силы и украшает жизнь: Е. В. Перевалова, С. Ю. Белоруссова, Д. Н. Караваева, В. А. Шкерин. Верстка книги в очередной раз легла на плечи С. В. Лёзовой, ко- торая вдобавок совместно с И. В. Зыряновой взяла на себя труд вычитки и правки текста, а совместно с А. С. Роговой — составле- ния карт. Мои сыновья, Иван и Владимир, просили меня не пи- сать на этот раз толсто (уверяя, что сегодня люди читают только тонкие книжки) — я старался как мог. Часть I. Классические вариации Глава 1. Sapiens-колонизация Глава 2. Уроки Геродота Глава 3. Репертуар кочевника Глава 4. Эффект реконкисты Глава 1. Sаpiens-колонизация Природные основания. Потенциал движения. Левантийский мост. Алтайский человек. Власть над пространством. Эффект контакта Человек оказался (или кажется самому себе) самым успеш- ным колонизатором планеты. Он освоил всю Землю, несмотря на многообразие ее экониш, и при этом сохранил биологическое единство вида. Sapiens-ойкумена, созданная человеком совре- менного вида, продолжает расширяться по сей день, охватывая уже внеземные пространства, а ее истоки уходят в эпоху, соотно- симую со случившейся 50–40 тыс. л. н. «верхнепалеолитической революцией». В палеолитической ойкумене Homo sapiens не был первопро- ходцем, а шел по стопам своих пращуров — населившего южную Евразию Homo erectus (2 млн л. н.), добравшегося до Америки Purgatorius (63 млн л. н.), достигшего монгольских степей Zalambdalestes (80 млн л. н.). В свою очередь ранние приматы были наследниками традиций движения существ, осваивавших Землю с момента зарождения жизни, и в этом измерении фено- мену колонизации (от распространения древнейших анаэробов) около 4 млрд лет. Сложность антропологического исследования феномена коло- низации состоит в том, что ее истоки уходят за пределы истории человеческого рода — вплоть до эры ранних бактерий и водорос- лей. Жизнь на планете изначально распространялась путем ко- лонизации. Запечатленный в ней механизм движения достался человеку от природы, и в этом смысле не человек породил коло- низацию, а колонизация — человека.
Природные основания
Понятие колонизации широко используется в науках о жизни, например в биогеографии и микробиологии. Разумеется, колонии микробов и народов существенно различаются, но обнаруживают и немало общего. Взгляд на природные аналоги помогает разли- чить в человеческом опыте характеристики, обычно ускользаю- щие из поля зрения ввиду их кажущейся тривиальности. Человеку удобнее вести наблюдение не за самим собой, а за окружающей 14 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
средой, например за относительно статичной (и легко фиксируе- мой) жизнью растений. Биологические параллели удобны еще и потому, что обнаружение прачеловеческой древности того или иного явления служит указанием на его изначальность в приро- де людей. В развитии фитоценоза Ф. Клементс открыл явление сукцес- сии (succession) — последовательной смены растительности. Формирование фитоценоза с нуля — на вновь образовавшихся песчаных дюнах, на месте сошедшего ледника или на застывшей лаве — начинают виды, которые иммигрируют на незаселенное пространство и колонизуют его. Растения-мигранты разделяются на успешных колонизаторов и успешных конкурентов: первые ос- ваивают нишу на начальном этапе, вторые — на следующем, когда разворачивается межвидовая конкуренция, после чего наступает биоценотическая реакция, завершающаяся стабилизацией (кли- максом). Успешные колонизаторы, захватившие нишу в начале сукцессии, вскоре истощают ее, делая непривлекательной для себя. В этот момент ниша оказывается благоприятной для других видов — успешных конкурентов, которые теснят и сменяют ран- них колонизаторов, достраивая биоценоз до сбалансированного климакса (Clements 1928). Биологическая теория сукцессии не только вызывает ряд ант- ропологических параллелей (последовательности действий и ха- рактеров первопроходцев, колонизаторов и устроителей), но и убеждает в сложности колонизации даже на уровне растительно- сти. Казалось бы, в человеческой истории подобные события апри- ори должны быть еще сложнее, но колонизация в мире людей рас- сматривается линейно, без различения связей, обозначаемых биологами словом «ценоз». Между тем даже нетривиальная кон- цепция Клементса оказалась не вполне адекватной реалиям, и на ее основе биологи развернули целый спектр детализированных и утонченных биоэкологических построений, включая «индивидуа- листический» подход Г. Глисона, экосистемность А. Тэнсли, гради- ентный анализ экологических сообществ Р. Витакера. Некоторые наблюдения еще более «очеловечили» явление фитоколонизации. Например, Ф. Эглер не различает в сукцессии этапов колонизации и конкуренции: он считает, что все участники исходной флористи- ческой композиции стартуют совместно, но одни доминируют на Глава 1. Sapiens-колонизация 15
начальном этапе, другие — позднее, что связано с различиями в их репродукции, росте и распространении (Egler 1954). Так, за- брошенный земледельческий участок зарастает в последователь- ности сорняки–травы–кустарники–лес. По Клементсу, эти виды заселяют участок последовательно, по Эглеру — одновременно, но доминируют последовательно (Wilson et al. 1992). Теория сукцессии предлагает и другие полезные для антропо- логии понятия, в частности «жизненные качества» (vital attri- butes) вида, характеризующие его способность к конкуренции и репродукции. Эти качества предопределяют последовательность доминирования в фитоценозе (например, в районе Нью-Джерси) серой березы (Betula populifolia), лесной ниссы (Nyssa sylvatica), красного клена (Acer rubrum) и бука (Fagus): первой доминирует береза (после чего исчезает), следом — красный клен, затем — бук. В праистории и истории подобная сукцессия характерна для археологических комплексов и их компонентов, для кочевых и оседлых сообществ, различных политических и социальных групп и агентов колонизации (например, в российской истории — каза- ков, купцов, миссионеров, чиновников, крестьян и т. д.). При этом в антропологии, как и в биологии, соотношение «видов» на коло- низуемой территории далеко не всегда повторяет их исходный ди- зайн в метрополии. Биология оперирует понятием вторгающегося (инвазивного) вида, который может стать доминантным или монотипным, за- местив собой туземные (indigenous, native) виды. Подобные эф- фекты отмечены и в истории человечества, когда вторжение ино- земцев приводило к массовому или полному вытеснению или истреблению туземцев (Тасмания, Антильские острова, многие области Америки). Кроме того, в биологии различаются фазы пе- реселения-освоения, в ходе которых число видов-участников со- кращается: если в фазе интродукции участвуют 100 видов, то фазу колонизации преодолевают лишь 10 видов, фазу натурали- зации — 5, а распространение на новом месте выпадает на долю только 2 видов (di Castri 1990). В антропологии речь идет не о биологических, а о социаль- но-культурных «видах», среди которых наиболее различимы общ- ности, называемые народами. Народ в этнологии сопоставим с ви- дом в биологии (см.: Арутюнов 1989), однако в ракурсе колонизации 16 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
это сравнение приобретает особый смысл. Участие представителей разных народов в одном потоке колонизации может принимать различные формы (например, роль чернокожих невольников в освоении европейцами Америки или проводников-торговцев ко- ми-зырян в движении русских на восток), при этом важной ха- рактеристикой подобного взаимодействия оказывается понятие «симбиоз», введенное ботаником А. де Бари (de Bary 1879) приме- нительно к лишайникам и обозначающее случаи тесного и устой- чивого сожительства организмов разных видов. По словам Л. Маргелис (1983), «секрет эволюции живого — длительная жизнь в симбиозе»; «природа испытывает отвращение к чистой культуре, вне- или внутриклеточные симбиозы — скорее прави- ло, чем исключение». Симбиоз характерен для многих сценариев колонизационного движения и контакта иноземцев и туземцев. Симбиотические отно- шения возникают не только между различными этносоциальными группами, но и между людьми и животными, людьми и растения- ми.1 Классическими примерами подобного альянса-в-движении служат миграции человека с одомашненной собакой, лошадью, бы- ком, оленем, и этот симбиоз в древности был в буквальном смысле двигателем колонизации. Без собаки трудно представить успешное заселение людьми планеты, особенно северных широт.2 Симбиоз человека и коня открыл возможность создания обширных многоэт- ничных империй, контролируемых воинственными и маневренны- ми всадниками. Свою роль в колонизации играли растения, пере- носимые земледельцами в новые земли. 1 В исторической антропологии, как и в биологии, колонизация мо- жет разделяться на первичную (освоение незаселенной ниши) и вторич- ную (освоение обитаемой территории). Правда, в экологическом смысле человеческая первичная колонизация всегда оказывается вторичной, поскольку люди лишь дополняют существующий биогеоценоз. 2 Наряду с собакой, приручались и другие представители семейства псовых. В Уюн-ал-Хаммам на севере Иордании обнаружено захоронение человека с лисицей, которому около 16,5 тыс. лет (http://www.physorg. com/news/2011-01-fox-prehistoric-friend.html). Анализ ДНК показывает, что видовое расхождение между волком и собакой обозначилось около 100 тыс. л. н.; свидетельства возможной доместикации собаки в Европе (Гойе, Шове, Предмости) датируются около 35 тыс. л. н., а факт прируче- ния собаки (Бонн-Оберкассель) — 14 тыс. л. н. (http://archaeology.about. com/od/domestications/qt/dogs.htm). Глава 1. Sapiens-колонизация 17
Колонизация играла ключевую роль в образовании новых эт- нических сообществ, и в этом отношении биология также предла- гает полезные параллели. Например, Э. Майр обратил внимание на эффект формирования новых видов из малых популяций, обособленных на границе обитания родительской популяции (кон- цепция перипатрического видообразования). Создание процвета- ющих колоний первоначально малыми группами колонистов ока- залось способом распространения многих видов животных и растений (Mayr 1999). Применительно к человеческой истории это наблюдение оттеняет роль малых групп в колонизации, а также особую активность пограничных (маргинальных) сообществ. К числу простейших колониальных организмов относятся мно- гие зеленые, диатомовые и золотистые водоросли, инфузории, ра- диолярии, губки, коралловые полипы, мшанки и другие виды. В природе существуют высокоинтегрированные подвижные коло- нии (сифонофоры, морские перья и др.), образующие колониаль- ные организмы, целостность которых обеспечивается общим орга- ном (стволом, стеблем), генерируемым всей колонией и не принадлежащим индивидуально ни одной из особей. В мире людей роль такого «ствола» может играть религия, мифология или поли- тика: они придают колонизации направленность и целостность, но не принадлежат никому персонально. Примечательно, что и в про- стейших и в сложных сообществах колония означает некую соци- альную целостность, воссоздающую себя на новом месте. Подобные феноменологические параллели гораздо важнее для понимания природы движения, включая миграцию и коло- низацию, чем популярные в науке ссылки на природно-климати- ческие факторы вроде похолоданий и потеплений, трансгрессий и регрессий, засух и увлажнений. Внешние толчки играли свою роль в перемещениях людей, но их двигателем были внутренние основания и мотивы, коренящиеся в природе человека.
Потенциал движения
Перечисленные выше обстоятельства значимы для всей истории человечества, тем более для ее начала, когда поведение людей вто- рило алгоритмам природы. Акцент на естественности вовсе не озна- чает упрощения — напротив, биология показывает сложность коло- низации, включающей такие явления, как сукцессия и симбиоз. 18 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Понятно, что человек не всецело соответствовал канонам приро- ды, иначе он не взобрался бы на вершину ценозной пирамиды. Но превосходство его состояло не в отрицании природных осно- ваний, а в повышенной их концентрации и успешном комбини- ровании. Можно допустить, что прачеловек был гением симбиоза, бла- годаря чему выработал высококонкурентные «жизненные каче- ства» и добился устойчивого первенства в сукцессиях. Среди этих качеств — стратегии движения и контроля над пространством, адаптивная гибкость (в том числе двойственное стайно-стадное поведение, всеядность, приспособление к различным эконишам), искусство имитации (мим-адаптации) в отношении природного мира, включая креативное заимствование схем поведения круп- ных хищников, приручение промысловых и транспортных живот- ных, одомашнивание растений и даже стихий (огня), преобразо- вание ландшафтов путем пополнения одного элементами другого (например, перенос техник обустройства жилищ из горных пещер в долины, распространение одомашненных видов в новых средах, применение пиротехнологий). В известной мере головокружи- тельная карьера человека в природном мире связана с его даром посредника, медиума между различными видами и средами. Именно в посредничестве (стратегии симбиозов) человек накопил критический объем опыта, переросшего в знание, и добился до- минирования. В свою очередь успех посредничества основан на разнообразной и гибкой мобильности, позволявшей создавать и поддерживать обширные сети коммуникации. Распространение биологических видов на обширных про- странствах обычно завершается локальным видообразованием. Расселение людей по планете, напротив, привело к глобальному видовому единству, основанному как на физиологической интер- фертильности, так и на социальной интеркультурности — способ- ности к диалогу и взаимной адаптации. Очевидно, человек выде- ляется в природном окружении системой коммуникации, включающей технологии общения (в том числе слово и изображе- ние), сложную социальность (родство, свойство, иерархичность), особые профили деятельности (дипломатия, политика, торговля), а также гиперсексуальность. Последнее свойство сыграло особую роль, поскольку приобретенная человеком свобода от природных Глава 1. Sapiens-колонизация 19
репродуктивных циклов была фундаментальным завоеванием в видовой Homo-революции, обусловившим возникновение сверх- природных потребностей прачеловека. Гиперсексуальность была и остается одним из базовых мотивов отладки механизмов ком- муникации, включая частоту половых контактов, перманентную конкуренцию, повышенную плодовитость, пространственную мо- бильность, ментальные алгоритмы и социальные технологии ре- гулирования секса и родства посредством ритуалов и институтов вроде экзогамии, эндогамии, многообразных форм брака, этиче- ских и религиозных регламентаций. Прочность человеческой коммуникации уже в палеолите пере- крыла природно-географическую дискретность планеты. Этот фундаментальный факт антропологии плохо сочетается с попу- лярной картиной примитивной древности, сводимой к простей- шему промысловому быту и кормовому поведению. В действи- тельности древняя культура контроля над большими пространствами поражает своей масштабностью и эффективно- стью. Не случайно профессиональный словарь археологов палео- лита уже пополняется терминами «информационная традиция», «сфера взаимодействий» и т. д. Например, Н. Роланд (2008:48) при характеристике освоения гоминидами перигляциальных и бореальных пространств в среднем палеолите отмечает, что адап- тация поддерживалась «системой брачных союзов и взаимодей- ствий, охватывавших значительные территории и сопровождав- шихся сложением и сохранением общих информационных традиций на протяжении многих поколений, за счет непрерыв- ных контактов, “сфер взаимодействий” и экстенсивных диффузи- онных полей». Давний и плодотворный спор между моноцентристами и по- лицентристами показывает, что человек — явление не точечное, а пространственное, и эволюция его происходила в динамике, а не в статике. Технологические открытия совершались отдельны- ми людьми, но культурой их делала коммуникация. Развитие культурных магистралей, связывающих различные локальные очаги на больших пространствах, было основным достижением и двигателем «верхнепалеолитической революции». Следовательно, очагом сапиентации была не отдельная пещера, а магистраль коммуникации, соединяющая Африку, Европу и Азию. 20 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
В подобных реконструкциях на первый план выступает архео- логия больших пространств, фокусирующаяся не на конкретных памятниках и локальных культурах, а на магистралях межкуль- турного взаимодействия, механизмах симбиоза и сукцессий. При этом выявляются эффекты, выходящие за рамки обычных точеч- ных наблюдений и сравнений. «Человек 60–40 тыс. л. н. мог до- статочно быстро менять адаптационные стратегии в связи с меня- ющимися экологическими условиями, он был более подвижным, вследствие чего инновации могли быстро передаваться на боль- шие расстояния по эстафетному принципу» (Деревянко 2009:8). Эффект эстафеты, имеющий прямое отношение к коммуникации, оборачивается вопросом о ее носителе, ответом на который со времен Ф. Ратцеля служила альтернатива — миграция людей или миграция вещей. В этой формуле, на мой взгляд, недостает цент- рального звена — мобильного посредника, главного фигуранта эстафеты. С древности его миссия заключалась не просто в пере- носе новшеств, но и в специализации на технологиях коммуника- ции, контроле над социальным пространством. Ключевой характеристикой ранней колонизации была не осед- лость или подвижность, а стратегия движения (власть над про- странством) с многообразием миграций и взаимодействий. Она предполагала не только физическую мобильность, но и своего рода палеолитическую этнодипломатию, которая обычно рисует- ся в виде контактов и конфликтов одинаковых по социальному облику племен. Однако не исключено, что уже на заре человече- ской праистории сложилась экосоциальная иерархия, и среди групп определились магистральные (подвижные, контролировав- шие большие пространства) и локальные (осваивавшие отдель- ные районы и экониши). Их взаимодействие можно представить как симбиоз, в котором сочетались носители разных простран- ственных стратегий — потребители локальных биоресурсов и ко- ординаторы обширных социальных пространств (разумеется, это лишь полюса деятельностного спектра, внутри которого существо- вало множество промежуточных вариантов). Взаимодействие раз- личных по мобильности и адаптации групп оказалось одним из механизмов sapiens-колонизации. Применительно к палеолиту эта версия выглядит пока предположением, но в более позднее время именно симбиоз магистральных и локальных культур был Глава 1. Sapiens-колонизация 21
залогом успешной колонизации, в которой магистральные агенты осуществляли дальние связи, а локальные — освоение конкретных экониш (см.: Головнёв 2009; 2013).
Левантийский мост
Реконструкция сценариев древней колонизации предполагает
изучение не только локальных культур, но и каналов их взаимо- действия — магистралей коммуникации. Обращает на себя вни- мание ряд обстоятельств палеолитического освоения планеты: (1) до предполагаемой миграции Homo sapiens из Африки юг Евразии уже был заселен различными сообществами архант- ропов; (2) миграция африканских sapiens не была единовремен- ным массовым исходом в библейском стиле; (3) движение шло через Ближний Восток, служивший коммуникативным узлом и своего рода трамплином колонизации. Евразия стала первой колонией в праистории человечества. «Первое великое переселение» Homo erectus, начавшееся 2–1,8 млн л. н., шло из Восточной Африки через Ближний Восток на север (до Кавказа) и восток (в Южную и Восточную Азию). «Вторая миграционная волна» архантропов прошла с запада на восток Евразии 450–350 тыс. л. н., достигнув территорий Индии и Монголии (см. рис. 1). На Алтае архантропы оставили след в традиции карама (800–500 тыс. л. н.), а около 300 тыс. л. н. ми- гранты с запада привнесли на Алтай левантийскую позднеа- шельскую традицию, сохранявшуюся в Южной Сибири до верх- него палеолита. В среднем палеолите в африканской, евразийской и китайско-малайской зонах «развивались отличные друг от дру- га индустрии, и независимо происходило развитие физического типа человека на основе Homo erectus». Появление людей совре- менного физического типа сопровождалось (например, на терри- тории Китая) не замещением автохтонного населения, а аккуль- турацией и метисацией (Деревянко 2005:106–114; 2009:8, 9, 34, 72, 73; 2012:6–32) . В конце среднего палеолита, когда восточноазиатский очаг го- минизации характеризовался медленными темпами развития и даже «угасал, образуя эволюционный тупик, на уровне архантропа и нескольких пережиточных форм» (Васильев 1999; Зубов 2004:184), а в Европе обитали неандертальцы, в Восточной Африке происходи- 22 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ло становление современного человека. Начало «третьего великого переселения» из Африки в Евразию, на этот раз прямых предков Homo sapiens, можно датировать временем 280–270 тыс. л. н., хотя своего пика, называемого «верхнепалеолитической револю- цией», оно достигло около 50–40 тыс. л. н. Возраст архаичного sa- piens в Африке (Илерет, Кения) — 279 тыс. лет, в Восточной Азии (Цзиннюшань, Китай) — 263 тыс. лет, в Европе (Сванскомб, Англия) — 250 тыс. лет (см.: Paabo 1995; Bräuer 2000). Около 60– 50 тыс. л. н. Homo sapiens мигрировал из Африки в южную Азию вплоть до Австралии, 40–30 тыс. л. н. заселил почти всю Европу и начал освоение Северной Азии (Вишняцкий 2008:24, 195). Толчком к sapiens-колонизации иногда считают демографиче- ский взрыв с эпицентром в Африке (Reich, Goldstein 1998; Relethford, Jorde 1999). П. М. Долуханов полагает, что «исход зна- чительных популяций из Африки и в дальнейшем из Передней Азии был связан с дефицитом пищевых ресурсов в условиях гипе- раридного климата, установившегося в течение ранних стадиалов последнего оледенения» (Долуханов 2008:44). Л. Б. Вишняцкий, рассмотрев версии вымирания неандертальцев под напором ми- грантов-sapiens, счел реалистичной модель демографического пе- ревеса: «Откуда бы ни пришли первоначально люди современно- го анатомического типа в Европу — с юга или с востока — их исходный ареал (Африка) по площади был в несколько раз боль- ше ареала неандертальцев, а его естественная несущая способ- ность, или, как еще говорят, демографическая мощность, была в несколько раз выше. Следовательно, демографический потенциал гомо сапиенс должен был значительно превышать демографиче- ский потенциал неандертальцев, что и сыграло, вероятно, решаю- щую роль, когда первые начали расселяться в северном и севе- ро-западном направлении» (Вишняцкий 2010:90). Демографические и экологические сценарии рисуют картину массового исхода, когда расплодившиеся и/или голодные афри- канцы-sapiens сначала заполонили собой Ближний Восток, а затем разошлись по всему свету. Перепады рождаемости и климата дей- ствительно влияли на миграционное поведение, но вряд ли были главными факторами «верхнепалеолитической революции». Срок созревания sapiens внушителен — около 200 тыс. лет. При этом на- ходки архаичного sapiens отмечены как в Африке, так и по краям Глава 1. Sapiens-колонизация 23
Евразии (в Англии и Китае). Это означает, что sapiens-движение по планете началось задолго до верхнепалеолитического демогра- фического взрыва и что сам этот взрыв мог быть вызван не афри- канским исходом, а накоплением и усилением sapiens на простран- ствах Евразии, Северной Африки и соединяющего их Левантийского моста. Если активность восточноафриканского «вулкана» и на- растала, то не столько количественно, сколько качественно — как полигона особой стратегии контроля над пространством. Ключевым ее элементом была технология магистральной комму- никации. В качестве главной персоны этого сценария выступает человек движущийся — Homo mobilis, — для которого коммуника- ция на большом пространстве была не эксцессом, а обыденностью. Метрополией человечества вплоть до верхнего палеолита оставалась Восточная Африка, а Ближний Восток, связывавший ее с Евразией, служил перекрестком путей и миграционным трамплином. В одном из самых загадочных и увлекательных сю- жетов ранней колонизации Евразии — дуэли-диалоге Homo sapi- ens и Homo neanderthalensis — роль ближневосточного пере- крестка особенно заметна. На филогенетической шкале неандерталец обычно располага- ется древнее Homo sapiens. Однако недавние палеогенетические изыскания показали, что неандерталец был не косвенным пред- ком sapiens, а его современником: ископаемым останкам раннего неандертальца около 400 тыс. лет, архаичного sapiens — около 300 тыс. лет. Происходят они от общего предка-архантропа Homo heidelbergensis (иногда на эту роль предлагают Homo rhodesiensis или Homo helmei), а расхождение между ними случилось относи- тельно недавно, в интервале 440–270 тыс. л. н. Судя по анализу геномов современного человека и неандертальца, уже после рас- хождения между ними был генный дрейф в объеме до 4 % генома. При этом неандертальцы контактировали с евразийскими sapiens, но не с африканскими. Останки неандертальцев найдены только в Европе и Западной Азии, но по геному они одинаково близки французам, китайцам и папуасам. Следовательно, генный дрейф между неандертальцами и евразийскими sapiens имел место до расхождения предков европейцев, азиатов и папуасов. Это могло произойти на Ближнем Востоке в интервале 100–50 тыс. л. н. (Green et al. 2010). 24 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Известно, что на Ближнем Востоке различия между sapiens и
neanderthalensis минимальны (черепа из пещер Табун, Схул, Кафзех). Если интербридинг sapiens с западноевропейскими не- андертальцами сомнителен, то с ближневосточными вполне веро- ятен. На этом основании неандертальцев иногда считают «коль- цевым видом», гибридизация которого с Homo sapiens была возможна на востоке и невозможна на западе (Voisin 2006). В хро- нологическом измерении неандертальские черты палеоевропей- цев последовательно усиливались с их проявления 400 тыс. л. н. до исчезновения последних неандертальцев в южной Иберии око- ло 24 тыс. л. н. Значит, «неандертализация» стала следствием обособления потомков архантропа в Европе — северо-западной периферии среднепалеолитической ойкумены, — тогда как на Ближнем Востоке видовое единство Homo сохранялось. Вероятно, европейцы-неандертальцы стали «тупиковой ветвью» потому, что оказались в отдалении от магистрального Левантийского пере- крестка, и в среднем палеолите ни одной из ветвей человечества не хватало потенциала коммуникации для охвата всей ойкумены. Северяне-neanderthalensis и южане-sapiens были вовлечены в миграционный круговорот на ближневосточном перекрестке коммуникаций и по-своему соперничали за контроль над ним. Ранние sapiens отмечены на Ближнем Востоке около 200 тыс. л. н. (Эль-Зуттие), а около 120 тыс. л. н. sapiens (Схул) и neanderthalen- sis (Табун) сошлись у горы Кармел в Палестине. Усиленный на- тиск северян отмечается 80–70 тыс. л. н., причем, по мнению Л. Б. Вишняцкого, «первопричиной экспансии неандертальцев из Европы на Ближний Восток» около 75 тыс. л. н. было извержение вулкана Тоба на Суматре и вызванное им резкое ухудшение кли- мата (похолодание); «неандертальцы, пришедшие на Ближний Восток с севера, вытеснили оттуда гомо сапиенс» (Вишняцкий 2010:80, 83). Около 50–40 тыс. л. н. борьба Севера с Югом на Левантийском мосту завершилась в пользу sapiens. Вероятно, длинноногие южа- не одолели коротконогих северян не столько физической силой, сколько технологиями движения, коммуникации и симбиоза. Последовавший затем «закат неандертальской Европы» был лишь следствием утраты контроля над ближневосточным перекрест- ком — неандертальцы уступили не в Европе, где они обладали Глава 1. Sapiens-колонизация 25
преимуществом северной адаптации, а в Леванте. Вид или культу- ра расширяет пространство до тех пор, пока занимает магистраль- ную позицию; когда стратегический путь пресекается, сообщество лишается хребта и распадается на локальные фрагменты. Что ка- сается южан-sapiens, то захват древней миграционной магистрали обеспечил им успех в колонизации остальной ойкумены и ее суще- ственном расширении. Homo sapiens одержал верх в конкуренции с Homo-собратьями не потому, что с рождения был наделен особой физиологией, а благодаря выработанному в движении искусству коммуникации. А Ближний Восток оказался местом рождения многих инноваций не потому, что был изначально населен изобретательными людь- ми, а потому, что стал перекрестком движения и обмена техноло- гиями. Сама по себе изобретательность обитателей Левантийского моста явилась следствием их посредничества, социальной адапта- ции к перекрестку, где ключевыми качествами были владение ин- формацией и управление коммуникацией. Левантийский мост был не просто местом встречи, но и гене- ратором движения; остальные пространства расходились от него в виде периферий, в глубинах которых складывались и доживали свой век палеолитические «тупиковые ветви» вроде индонезий- ского «хоббита», алтайского «Денисова» и западноевропейского неандертальца. Изолятами они стали в силу спада мобильности и коммуникации. Впрочем, уже тогда в смешанной периферийной сапиентации возникали новые магистральные перекрестки, соот- носимые по уровню культуры со старым коммуникационным центром (судя, например, по каменным индустриям Алтая или культуры шательперрон во Франции). Более того, палеогенетика свидетельствует о близости неандертальцев Алтая и Европы (Krause et al. 2007), что не исключает дальних магистральных связей в неандертальском мире.
Алтайский человек
В последние годы нужда в адекватных интерпретациях обо- стрилась ввиду хлынувшего в науку потока новых данных палеоге- нетики. Наиболее заметным поворотом в дискуссиях о происхож- дении человека стало открытие «многообразия sapiens». Около трети века назад монополия человека современного физического 26 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
типа на звание sapiens была подорвана причислением к числу «разумных» неандертальца. Возникла даже неловкость в терми- нах: неандертальца стали называть Homo sapiens neanderthalen- sis, а человека современного — Homo sapiens sapiens (с повторным sapiens, будто для тех, кто недослышал). Но и этим дело не кон- чилось: несколько лет назад на острове Флорес были обнаружены останки Homo floresiensis — человека метрового роста, который обитал в Индонезии в интервале 95–17 тыс. л. н. и охотился на карликовых слонов и гигантских ящериц. Индонезийский «хоб- бит» был не просто современником Homo sapiens sapiens, но сам был sapiens, несмотря на малый рост (Morwood et al. 2004; Lieberman 2009). Совсем недавно семейство sapiens пополнилось еще одним членом — Homo sapiens altaiensis, — фаланга пальца и зуб (верх- ний моляр) которого обнаружены в Денисовой пещере на Алтае. Авторы открытия, А. П. Деревянко и М. В. Шуньков (Деревянко 2012; Деревянко, Шуньков 2012), с полным на то основанием рас- ценили алтайскую находку не как частную сенсацию, а как пово- ротную веху в антропологии, обозначающую новые реалии в зна- ниях о человеке и новый горизонт исследовательских задач. На алтайской окраине среднепалеолитической ойкумены со- шлись пути трех sapiens — собственно sapiens, neanderthalensis и altaiensis. По результатам анализа митохондриальной ДНК, их общий предок жил около миллиона лет назад, а на момент встре- чи на Алтае они заметно различались; на филогенетической шкале алтаец отстоит от сапиенс вдвое дальше, чем неандерта- лец (Krause et al. 2010). Комплексный анализ митохондриальной и ядерной ДНК показал не столь разительные, но вполне отчет- ливые отличия: геном денисовца отклонился от геномов совре- менного человека и неандертальца на 11–12 %. Хронологически денисовец и неандерталец отделились от линии развития совре- менного человека около 800 тыс. л. н., а друг от друга — около 640 тыс. л. н. (Деревянко, Шуньков 2012:207). Встреча на Алтае трех ветвей sapiens произошла около 50 тыс. л. н., когда с запада (предположительно из Средней Азии) проникла «небольшая по численности популяция с мустьероид- ной индустрией, характерной для представителей неандерталоид- ного таксономического типа». Иноземцы-неандертальцы, засе- Глава 1. Sapiens-колонизация 27
лившие пещеры Чагырскую и Окладникова, отличались от туземцев техникой обработки камня и физическим обликом. Впрочем, и туземцы представляли собой неординарный синтез древней эректоидной и свежей сапиентной линий развития. С од- ной стороны, верхнепалеолитические усть-каракольская и ка- ра-бомовская традиции выросли на местной позднеашельской ос- нове, с другой — в них проявились ориньякоидные черты (Деревянко, Шуньков 2012:205, 206). Схождение трех сапиентных традиций в одно время и в одном месте вряд ли можно считать случайностью, хотя карикатурной выглядела бы и картина геополитической схватки за Алтай на заре верхнего палеолита. Неслучайным оказалось то, что отныне и на долгие тысячелетия Алтай превратился в узел евразийских коммуникаций: позднее именно здесь сходились пути миграций предков алтайских, индоевропейских и уральских народов. Окраинное положение Алтая в позднем плейстоцене вовсе не под- разумевало пассивной инертности; напротив, как следует из при- родных оснований колонизации, пограничные группы обладали повышенным зарядом мобильности и активности. Пришельцы- неандертальцы (а возможно, и шедшие по их следам группы «ориньякоидных» sapiens), несмотря на малочисленность, могли сыграть роль катализатора в генерировании нового транскультур- ного очага на Алтае, и в этом проявилось еще одно природное ос- нование колонизации — повышенная активность и эффектив- ность действий малых мобильных групп. Кроме того, мигранты далеко не всегда были неудачниками-изгоями, и нередко их дви- жение было мотивировано стремлением к освоению новых про- странств и подчинению местных сообществ. Гипотетически допу- стимо, что неандертальцы тешикташской (сибирячихинской) традиции были мобильной группой, двинувшейся на восток и сво- им движением пробившей дорогу попутчикам-sapiens. Это вполне согласуется с характеристиками неандертальцев как агрессивного, боевого охотничьего сообщества, а их возможные варианты симби- оза с sapiens не исключают амплуа разведчиков-проводников. Не исключено также, что sapiens как «гении симбиоза» — опять-таки с учетом природных оснований колонизации — обладали выгод- ными «жизненными качествами», позволившими им освоить новые территории используя боевую мощь и северную адаптацию 28 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
неандертальцев (рискну представить неандертальцев «берсерка- ми» sapiens в совместных рейдах). Позднее по законам сукцессии неандертальцы как успешный авангард колонизации уступили первенство успешным попутчикам-устроителям sapiens. Подобный гипотетический сценарий предполагает мобильный симбиоз, в ко- тором sapiens не подвергли neanderthalensis тотальному геноциду (как нередко предполагается), а по-своему приручили их, исполь- зовали в северных походах и, наконец, растворили в своей среде. Трудно сказать, насколько сценарий симбиоза был универсальным (праистория семейства sapiens знала и свирепые конфликты), но именно в нем, а не во взаимоуничтожении, видится эффективный алгоритм древней колонизации. Вероятно, не менее сложны (но пока более туманны) сценарии взаимодействия остальных членов «семьи sapiens». Открытие Homo sapiens altaiensis стало серьезным аргументом в пользу по- лицентрической концепции эволюции человека. В «новой модели формирования человека современного физического вида» А. П. Деревянко и М. В. Шуньков считают многообразие (полити- пичность) Homo устойчивым базовым явлением. Homo erectus, по- служивший «предковой основой» всей эволюционной цепочки к человеку современного анатомического типа в Африке и Евразии, был политипическим видом, включавшим «сестринские виды» H. heidelbergensis, H. rhodesiensis, H. cepranensis и эректоидные формы в Восточной и Юго-Восточной Азии. Сформировавшийся в верхнем плейстоцене H. sapiens также был политипическим ви- дом, включавшим четыре подвида: H. sapiens africaniensis (Африка), H. sapiens neanderthalensis (Западная Евразия), H. sapi- ens orientalensis (Юго-Восточная и Восточная Азия) и H. sapiens al- taiensis (Северная и Центральная Азия). На сопровождающих пу- бликации рисунках, где скелетная пятерня символизирует семью sapiens, отмечен и пятый член — индонезийский «хоббит» Homo floresiensis, — хотя и со знаком вопроса (Деревянко 2012:59, рис. 38; Деревянко, Шуньков 2012:209, 210, рис. 5). Со временем возможна и дальнейшая детализация этой схемы. Новая модель существенно превосходит прежние в том, что она отражает сложные антропологические реалии, а не упрощен- ные кабинетные формулы вроде «единого ствола» или «единого исхода». Правда, «многоликий sapiens» ставит и исследователь- Глава 1. Sapiens-колонизация 29
ские задачи высокой сложности, прежде всего о характере комму- никации, обеспечивавшей, с одной стороны, единство биологиче- ского вида, с другой — многообразие культур и их взаимосвязей.
Власть над пространством
Вероятно, еще на Восточно-Африканском рифте Homo habilis (ergaster, erectus) выработал схему власти над пространством, со- стоящую из иерархически выстроенных отношений и механизма мобильного контроля над территорией. Восточно-Африканский рифт с его биоресурсным многообразием был утробой древней- шей культуры, а путь с гор на равнину — изначальной схемой ос- воения больших пространств. Гора порождала идею господства над лежащей внизу равниной и одновременно служила убежи- щем. Соотношение гора–равнина обусловило, с одной стороны, усложнение адаптационных стратегий, с другой — удлинение маршрутов кочевания. Ход «с горки на горку» был ритмом ран- него движения, и в комбинации гора–равнина рождалась прагео- политика, выработанная в конкуренции пралюдей с хищниками и другими пралюдьми за власть над пространством. Ранние памятники не случайно находятся в пещерах и других горных урочищах, а мифологии разных народов пестрят сакраль- ными образами гор. Наиболее ярко эта древняя схема власти над пространством сохранилась у степных кочевников, рейды кото- рых нередко начинались и завершались в горах. При любых пе- ремещениях «взгляд с горы» (выраженный, например, в мон- гольских мифологемах соколиной охоты Бодончара-простака и священной горы Бурхан-халдун) позволял кочевнику реализо- вать «высокую стратегию» в конкуренции за степь. По опыту Чингис-хана, как бы далеко ни простирались кочевья и завоева- ния, точкой возврата всегда оставалась родная гора (подробнее см.: Головнёв 2009:372–382). Во все времена горы, благодаря мозаичности ландшафта и многообразию условий маневра, служили стыком оседлости и подвижности. В этом отношении горный хребет Евразии, тяну- щийся от Атлантики до Пацифики (Пиренеи–Альпы–Карпаты– Кавказ–Иран-нагорье–Гиндукуш–Гималаи–Тибет–Наньшань– Иньшань–Хинган с северной дугой Памир–Тянь-Шань–Алтай– Саяны), можно считать «становым» для ранних переселений. 30 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
В горных нишах, как в гнездах, укрывались и разрастались сообще- ства мигрантов, сохраняя потенциал дальнейшего движения по хребту и его отрогам. Не случайно древнейшие пути колонизации непременно проходили по горным цепям, будь то Альпы в Европе, Алтай в Азии или Скалистые горы в Америке. Даже в случаях выхо- да на равнину люди верхнего палеолита сохраняли «горный стиль» освоения пространства, перенося модель пещеры на сооруженный из дерева и звериных костей дом-бастион. Свидетельства борьбы за стратегические высоты между пещерными людьми и медведями читаются в археологии горных стран Евразии. Примечательно, что самыми «медвежьими» по остеологии оказываются высокогорные пещеры — Драхенлох и Вильденманнлислох в Альпах, Кударо, Азыхская, Цонская на Кавказе. В этой особенности медвежье-чело- веческих отношений видится не столько промысловая нужда, сколько стратегия власти над пространством. Пещера Драхенлох расположена в такой заоблачной выси (2 445 м), что ее статус, как и высокогорной кавказской пещеры Верхняя, был явно не хозяй- ственно-бытовым, а сакрально-стратегическим. Рейды в высоко- горье вряд ли были экономически эффективными, но они прино- сили главный трофей — «схему хозяина гор». Ритуальный поединок с медведем позволял человеку не просто съесть зверя и захватить его пещеру, но присвоить себе его статус и домен. Если в Африке прачеловек был органичным звеном биосфе- ры, то в Евразию он явился захватчиком чужих владений и всту- пил в диалог с хозяевами экониш — крупными хищниками. Уже в эпоху архантропа заселение не было освоением пустых про- странств. Выход в Евразию свел человека с пещерным медведем (Ursus spelaeus) — высокоадаптивным хищником, близким чело- веку по этологии (предпочтению пещер), диете (всеядности), те- лодвижениям (способности сидеть и вставать на задние лапы). По выражению Л. Нуаре (1925:119), эта схватка была «древнейшей всемирно-исторической битвой, исход которой обеспечил неоспо- римое господство человека над землей». Вероятно, этот диалог был не «отчаянной борьбой», а мим-адаптацией, за счет которой человек перенял у медведя способы власти над пространством. Без медвежьей мим-адаптации немыслимо освоение севера Евразии: «схема медведя», включая обитание в пещерах и землян- ках (берлогах), могла служить моделью поведения и движения для Глава 1. Sapiens-колонизация 31
многих обитателей древней Евразии (не случайно культ медведя в различных вариациях пронизывает мировоззрение всех народов северного полушария). «Схема белого медведя» прослеживается в культуре арктических охотников мезолита на острове Жохова. По аналогии с пещерными медвежатниками палеолита можно допус- тить, что жоховские люди были умудренными медведеведами и умелыми медведеводами. Не исключено, что их диалог со зверем включал и ритуалы, намек на которые виден в особом порядке разделки туш и хранении черепов в жилищах (см.: Питулько 1998). Насыщенность Жоховской стоянки медвежьими останками (наря- ду с человеческими), реконструируемые приемы приманивания и промысла зверя, преобладание в остеологии черепов — все это на- водит на мысль о сложном и статусно высоком диалоге человека и зверя, выходящем за рамки гастрономических интересов. Образ человеко-медведя, просматривающийся в деятельностной схеме жоховского охотника, соответствует древней мифогероике, соглас- но которой дальние походы и медвежьи ристалища были обуслов- лены не столько хозяйственными нуждами, сколько идеей уподо- бления человека могучему зверю с его даром освоения северных пространств. Возможно, Жоховская стоянка открывает картину се- верной мим-адаптации, когда охотники каменного века вырабаты- вали схему «хозяина Арктики». Многотрудное паломничество, встречи и схватки с белым медведем в чем-то напоминают рейды охотников палеолита в высокогорье Альп и Кавказа. Вероятно, па- леолитическая «медвежья схема», только уже в арктической вер- сии, продолжала действовать на севере Евразии, особенно в случа- ях колонизации новых земель. Успех колонизации предопределялся эффективными практика- ми установления контроля над пространством. Главным двигате- лем миграций и колонизаций в древности обычно считается эконо- мика, прежде всего поиск пищи. По-своему это верно, но «кормовой мотив» настолько перманентен, что для интерпретации поворот- ных событий исследователи вынуждены отыскивать в праистории взрывы плодовитости или приступы голода (соотносимые с каки- ми-нибудь природными катаклизмами). При рассмотрении адапта- ции также обычно учитываются бытопищевые ресурсы, представ- ляемые главным благом для человека. Подобный консюмеризм свойствен людям, давно отвыкшим самостоятельно ладить с 32 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
живой природой. При освоении дикого и чужого пространства главная проблема состоит не в том, как добыть пищу, а в том, как ею не стать. Стратегия безопасности в древности предполагала мим-адаптации с детальным изучением повадок местных хищни- ков (включая Homo-собратьев) и установлением диалога с ними. Технологии сбора кореньев и лова дичи были вторичными по от- ношению к технологиям движения и контроля над пространством. Экспансия в древности далеко не всегда выглядела агрессией, и колонизация могла иметь вид приспособления, встраивания в биосоциоценоз. Наряду с медвежьей, люди заимствовали иные звериные схемы освоения пространства. Судя по остеологии раз- ных памятников палеолита, можно говорить о специализации (и соответствующей мим-адаптации) охотников на добыче лошадей (Солютре, Сунгирь, Гарчи), зубров (Амвросиевка, Анетовка, Молодова), ослов (Староселье), козлов (Тешик-Таш), оленей (Ля Шаппель, Агостино, Мальта), мамонтов (Костенки, Межиричи, Пушкари и другие памятники Русской равнины). В этом смысле представляется перспективной версия толкова- ния залегания останков мамонта на стоянках палеолита Русской равнины как картины симбиоза или «мирного сосуществования» охотника и дичи. Предложенная в качестве альтернативы спору о пассивно-собирательском или активно-охотничьем стиле потре- бления мамонтов, эта версия рисует людей палеолита не падаль- щиками и не истребителями, а своего рода мамонтоводами (хотя авторы подчеркивают, что «речь ни в коем случае не идет о доме- стикации мамонта»). Подобно северным оленеводам, пасущим стада полуприрученных оленей, обитатели Русской равнины пе- риода валдайского оледенения владели технологиями регуляции зверино-человеческих взаимоотношений и умерщвляли полупри- рученных мамонтов прямо на стоянках (отсюда и особый характер залегания останков) (Аникович и др. 2010:132, 133). Судя по этнографическим реалиям, оленные люди, конные люди и другие профильные животноводы действительно в совер- шенстве владеют «звериным языком» и навыками взаимодей- ствия с животным. В кочевье смешанное человеко-звериное сооб- щество воспринимается в единстве, причем с обеих сторон — как людьми, так и животными. Этот симбиоз, начиная с удвоения по- тенциала движения за счет прирученной собаки, позволил лю- Глава 1. Sapiens-колонизация 33
дям финального палеолита отдалиться от горных укрытий и выйти на обширные равнинные пространства. Особенно значим был союз с конем, благодаря которому власть над пространством приобрела имперский размах (как видно по географии культур степей Евразии энеолита и раннего металла). Эпоха колонизации открытых пространств, включая морские, породила новые стратегии движения и геополитики, в которых сочетались номадизм и оседлость, динамичная власть кочевников и статичная устойчивость земледельцев. Обозначилась специа- лизация культур и социальная стратификация внутри культур по признаку локальность/магистральность. Выделились магистра- льные культуры с высоким потенциалом мобильности и комму- никативности. Свойственная им физическая подвижность была выражением внутренней когнитивной мобильности, имеющей мало общего с приписываемой кочевникам пассивной зависимо- стью от климата и емкости пастбищ. Судя по опыту степных им- перий, кочевникам свойственна активная схема абсолютной вла- сти над пространством, легко переносимая с локального горно-степного урочища на «весь мир» (что следует, например, из известных высказываний монгольских ханов о своей миссии все- мирного господства). По мере развития новых технологий движения складывались новые магистральные перекрестки кон- тактов и взаимодействия культур, к числу которых в Евразии от- носятся Средиземноморье, Причерноморье, «полуостров Европа» и (позднее) морские метрополии Европы, Балто-Понтийское меж- думорье, Урал, Алтай, долина Лены и других крупных рек Северной, Западной, Южной и Восточной Азии. Особую роль в истории народов и стран Северной Евразии сыграли мобильные магистральные культуры открытых пространств — степей и морей. Иногда контакт народов и культур представляется как меха- ническое перетекание заимствований из одного сообщества в другое. В действительности подобные контакты осуществлялись не сами собой, а через торговцев, религиозных лидеров, полити- ческих вож дей. Именно агенты магистральности прокладывали и поддерживали каналы межкультурного взаимодействия, по роду деятельности обладая навыками этнодипломатии и этнопо- литики. Им же принадлежала ведущая роль в колонизации. Нередко массы колонистов двигались не по собственной воле, 34 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
а по проектам элиты, например при переселении кочевниками земледельцев и ремесленников в пределах покоренных террито- рий, при высылке в дальние страны преступников, организации невольничьих поселений, создании торговых или промышленных резиденций.
Эффект контакта
Верхнепалеолитическая революция 50–40 тыс. л. н., превра- тившая Homo sapiens в хозяина ойкумены, вызвала амбивалент- ный эффект — разрушения (исчезновение неандертальцев) и ре- зонанса взаимодействия Homo sapiens и Homo neanderthalensis. Прежде, на протяжении двухсот с лишним тысяч лет, сапиента- ция протекала довольно вяло, а затем, на пике противостояния людей Юга и Севера на Левантийском мосту, она стремительно набрала обороты. Этот контакт можно представить как «первую мировую войну» с сопутствующей гонкой технологий (в том числе вооружений). Неандерталец сыграл в истории человечества роль полезного конкурента/спутника sapiens. 50 тыс. л. н. он был са- мым адаптивно продвинутым Homo, освоившим Север и колони- зовавшим Европу. В проекции гоминидной триады неандерталец, наделенный большим мозгом, впечатляющей физической мо- щью, агрессивностью и мастерством в изготовлении орудий, не уступал Homo sapiens. Размышляя над плодами конкуренции в Европе между туземца- ми-neanderthalensis и пришельцами-sapiens, Л. Б. Вишняцкий от- мечает, что «появление пришлых человеческих популяций в райо- нах, издавна и прочно освоенных неандертальцами, — или даже только на подступах к этим районам, — обязательно должно было повлечь за собой обострение соперничества за жизненно важные ресурсы и стимулировать тем самым усложнение методов жизне- обеспечения, технологические новации и прочие изменения в куль- туре». Симптоматично, что в районах, где этой конкуренции не было, «верхнего палеолита либо нет вообще (Восточная и Юго- Восточная Азия, Австралия), либо он представлен только поздними памятниками (Индостан, большая часть Северной Азии). Даже на территории Африки к югу от Сахары, несмотря на раннее и дли- тельное присутствие людей современного анатомического типа, масштаб и интенсивность культурных изменений в эпоху перехода Глава 1. Sapiens-колонизация 35
от среднего палеолита к верхнему не сопоставимы с тем, что на- блюдается в северной части Старого Света» (Вишняцкий, 2010:85). В этом смысле неандерталец — не пасынок праистории, а ак- тивный участник сапиентации. Столкнувшись с северянами-неан- дертальцами, южане-sapiens «переняли у них основные элементы мустьерской технологии», на основании которой возникли инду- стрии «переходного типа», использованные Homo sapiens в ходе дальнейшего расселения. Иногда все индустрии «переходного типа» приписывают неандертальцам (Mellars 2006). «Вопрос от- носительно “авторства” этих индустрий (шательперрон, улуццо, селет, ежмановице, стрелецкая “культура”), сочетающих архаиче- ские (мустьерские) компоненты и элементы верхнепалеолитиче- ских технологий, является предметом дискуссий» (Долуханов 2008:38). Памятники культуры шательперрон, предшествовав- шей на юго-западе Европы ориньяку, показывают хронологиче- скую последовательность и преемственность: на Шательперроне неандертальские слои датируются 41–34 тыс. л. н., слои оринья- ка — 39–35 тыс. л. н. (Gravina et al. 2005); при этом неандерталь- ная традиция не пресекается, а развивается (судя, например, по художественно-технологическим сдвигам в обработке костяных изделий). Таким образом, на рубеже 40–30 тыс. л. н. заметен тех- нологический подъем не только sapiens-культуры ориньяк, но и neanderthalensis-культуры шательперрон, и неандертальцы ока- зываются непосредственными участниками верхнепалеолитиче- ской революции и генерирования sapiens-культуры. В простран- стве Западной Евразии они сыграли роль успешных колонизаторов, которых на стадии освоения сменили (подобно смене видов в био- логической сукцессии) успешные конкуренты. Южанин-sapiens пришел в Евразию по неандертальским тро- пам. Неандертальцы первыми встроились в евразийский биоце- ноз, известный как мамонтовый комплекс: фаунистические остан- ки на неандертальских стоянках принадлежат по большей части видам «мамонтовой степи» (Guthrie 1990). Северная адаптация южан-sapiens началась в диалоге с неандертальцами, выступивши- ми (возможно, в буквальном смысле) проводниками sapiens в вы- сокие широты. Не исключено, что неандертальцы составляли ком- панию Homo sapiens и в походах по Уралу до Полярного круга (см.: Павлов и др. 2006:290, 300; Slimak et al. 2011). 36 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Архантропы продвигались на север задолго до появления в
Евразии sapiens. Нижнепалеолитические памятники на юге России (Герасимовка), на Кавказе (Кударо), в Средней Азии (Кульдара, Хондако, Каратау) выявляют непрерывную тенденцию экспансии на север (Роланд 2008:49). 700–600 тыс. л. н. колонизация вышла на рубеж 50º с. ш. (Паркфилд, Боксгров, Аббевиль, Кэрлих), а на Алтае преодолела его (Карама, Горный Алтай, 51º с. ш.). В среднем палеолите неандертальцы отодвинули северную границу ойкуме- ны до 55º с. ш., а на севере Европы проникли и дальше (Волчья пещера, Остроботния, 62º с. ш., 120 тыс. л. н.). В верхнем палеоли- те sapiens (возможно, в сопровождении neanderthalensis) достигли Полярного круга на Урале (Мамонтова Курья, 66º с. ш., 40– 35 тыс. л. н.) и в Восточной Сибири (Яна, 71º с. ш., 28 тыс. л. н.). Для африканца-sapiens колонизация холодных пространств — аномалия, поскольку у него не было исходной биологической программы продвижения в высокие широты. Экологический (или геополитический) «проект» такого рода мог состояться только во взаимодействии с бореальными туземцами (неандер- тальцами, палеоалтайцами и другими северными постархантро- пами). Это движение на север нередко представляется пробными кратковременными рейдами «вперед-назад» (Величко 1997) «ко- чующих разведчиков» (Келли 1997). П. Ю. Павлов разделяет ран- нюю колонизацию необитаемых территорий Северной Евразии на периоды проникновения, освоения и заселения, различающие- ся по характеру адаптации, по временности или постоянству про- живания людей (Павлов 2008:70, 71).
***
Колонизация — технология освоения нового пространства. В отличие от миграции, обозначающей любое значительное про- странственное движение, в том числе сезонное, она подразумева- ет появление нового очага обитания (колонии) при сохранении исходного (метрополии). Колонизация предполагает не просто переход из одной местности в другую, а установление постоянной коммуникации между метрополией и колонией. Она служит меха- низмом прокладки путей, по которым в древности шло освоение ойкумены и поддерживалось единство вида Homo. Глава 1. Sapiens-колонизация 37
Верхнепалеолитическая революция — распространение по миру Homo sapiens — была делом рук, ног и социальных страте- гий человека-хищника (травоядная схема, даже поддержанная са- мой невероятной плодовитостью, не способна мотивировать за- хват новых пространств, тем более экологически неудобных). Истребление мегафауны и экспансия — два ключевых признака sapiens-колонизации. Не исключено, что вслед за охотниками мигрировали и иерархически зависимые от них собиратели: охот- ники захватывали территорию, собиратели ее осваивали, создавая сложные, так называемые симбиотические, культуры верхнего па- леолита. В конкуренции побеждал тот вид Homo, который обла- дал цепкостью в сочетании с подвижностью, гибкостью в сочета- нии со стойкостью. Колонизация — всегда столкновение с новыми обстоятельства- ми и вызовами. В обстановке контакта происходит взаимодей- ствие технологий, которое приводит к их синтезу и обновлению. При этом работают механизмы адаптаций (и мим-адаптаций), создающих более сложную схему деятельности. Иными словами, технологии не подавляют и не исключают друг друга, а образуют синтетическую технологию нового качества. В ходе sapiens-колонизации сложилась идеологическая схема покорителя пространств, уже в древности толкавшая человека к экологически абсурдным миграциям (в том числе в Арктику), а позднее — к плаваниям по океанам, походам к полюсам, поле- там в космос. Это качество было свойственно наиболее мобиль- ным и амбициозным людям древности — Homo mobilis, — созда- вавшим магистральные культуры. Глава 2. Уроки Геродота
Логограф. Одиссея как состояние. Ойкос и ойкумена.
Многохитрость. Оракулы
Сколько бы интригующих сценариев ни рождала археология, мотивы колонизации внятно выражены лишь в слове. Особенно привлекательны свидетельства тех, кто сам причастен к колони- ям. По счастью, первый же классик истории, Геродот, был иску- шенным теоретиком и практиком колонизации: он родился в ко- лонии, путешествовал по эллинской ойкумене и участвовал в основании колонии Фурии на юге Италии. Во времена Геродота колонизация была скорее обыденностью, чем историей. Вернее, и тем и другим, так как история была практическим знанием. И позднее «История» Геродота сохраняла свойства актуальной практики, поскольку из нее произрастала ментальная карта ев- ропейцев. Текст ее удобен для антрополога тем, что рисует коло- низацию как естественную потребность.
Логограф
Для Геродота (484–425 гг. до н. э.) и его современников слово iστορία означало «исследование», и в этом смысле выражение «историческое исследование» — тавтология. Геродот не был созда- телем жанра, а шел по стопам своих предшественников-логографов («словописцев»), в том числе высокочтимого им Гекатея Милет- ского. В ремесле логографа было что-то от детективного расследо- вания, что-то от ваяния памятника героям прошлого, но более все- го от живого диалога с персонажами — от путевых записок до интеллектуального обзора. Геродота называют не только «отцом истории» (Цицерон) и «отцом лжи» (Плутарх), но и родоначальни- ком травелога (travelogue) — «путеописания». Действительно, преж- де чем стать историком-сказителем, он состоялся как антропо- лог-путешественник. Возможно, правы те, кто считает, что Геродота мало читать, с ним надо путешествовать. Несколько лет назад одна за другой вышли книги «Путешествия с Геродотом» Р. Капушински (Kapuscinski 2007) и «Человек, кото- рый изобрел историю: Путешествия с Геродотом» Дж. Мароцци (Marozzi 2008). В них отец истории предстает не реликтом древно- 39
сти, а живым собеседником, компаньоном в пути. При резком сбли- жении эпох оказывается, что за истекшие два с половиной тысяче- летия мир не сильно изменился и по-прежнему где-то по меридиану родины Геродота (Галикарнасс, некогда колония элли- нов-дорийцев, затем владение Персии, а ныне турецкий Бодрум) пролегает напряженная граница между Западом и Востоком. Опыты «путешествий с Геродотом» привлекательны тем, что свя- зывают нас с первым историком на уровне ощущений. Иллюзия, будто Геродот, перескочив через эпохи, может оказаться нашим со- беседником, имеет и обратную проекцию — нашу способность оку- нуться в древность. Путешествие во времени ничуть не менее по- знавательно и увлекательно, чем путешествие в пространстве, и обычно эти два измерения сочетаются. Главное в путешествии — пересечение границ, выход за пре- делы обжитого мира и открытие нового. Одни люди испытывают удовлетворение от соблюдения границ, другие — от их преодоле- ния. Это связано и с гендерным поведением, и с возрастными пристрастиями, и с профессиональными ориентациями, и с мно- гообразной ситуативностью. Есть у синдрома границы и культур- ные основания: локальные культуры хранят границы, магист- ральные — их пересекают. Используя популярную в дискурсе идентичности игру слов roots/routes, можно сказать, что первые культивируют «корни» (roots), вторые — «пути» (routes). Р. Капушински, сам одержимый путешественник, полагал, что таким был и Геродот. В своей юности польский журналист ринулся в Индию без знания английского, не говоря уже о хинди и бенгали, и постигал культуру индийцев скорее на ощупь, чем рационально. Геродот, с которым сверяет свои впечатления Капушински, был ярким выразителем «трансграничности». Р. Ка- пушински называет его первым глобалистом, Дж. Мароцци — пер- вым в мире путешественником-писателем, историком, антрополо- гом, политологом и зарубежным корреспондентом. Мастерство логографа действительно чем-то сродни ремеслу сегодняшнего по- литического обозревателя: история отвечает на вызовы современ- ности, мобилизуя свидетельства, предания, сокровенные знания. Это не только накопление фактов, но и конструирование навига- ционной ментальной карты, без которой действия лишены цели и смысла. История создает пространство стратегий с ценностными 40 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ориентирами, образцами опыта и наборами сценариев. Подобную навигационную карту имел в виду Фемистокл, высказавшись на военном совете у Саламина: «Когда люди принимают разумные решения, то обычно все им удается. Если же их решения безрас- судны, то и божество обыкновенно не помогает человеческим на- чинаниям» (Геродот VIII 60). Незадолго до Геродота и неподалеку от Галикарнасса жил Гераклит Эфесский (ок. 544–483 гг. до н. э.), изрекший: «Война — отец всего и царь всего; одних она делает богами, других людьми, одних рабами, других свободными». Для евразийского перекрест- ка и обстановки Ионийского восстания (малоазийских эллинов против персов) эта мысль была не эпатажным восклицанием, а жизненной философией. С нее и начинает свою историю Геродот, задаваясь вопросом, почему эллины и варвары воюют друг с дру- гом. Уроженцы эллинских колоний в Малой Азии, Гераклит и Геродот, сходятся в живом восприятии движения и изменчивости, что не в последнюю очередь связано с судьбами и ритмами жизни мореходов-колонистов. Своей непреходящей популярностью «История» Геродота во многом обязана именно интонациям дви- жения, задающим повествованию живую динамику. В ту пору вдохновлявшая Геродота Клио была еще юной му- зой, а не старой девой, и в истории органично сливались достоин- ства искусства и науки. Динамика присуща композиции и стилю Геродота. Он монтирует сюжеты так, словно они разворачиваются на наших глазах в походах полководцев или в ритме его собствен- ных странствий. Даже неточности и фантазии в этих описаниях (вроде известий о песьеголовых людях или черном семени у эфи- опов) по-своему динамичны и реалистичны, поскольку передают межэтнические диалоги и эллинские предубеждения относитель- но варваров. При чтении «Истории» создается впечатление, что Геродот ув- лечен этничностью.1 Всякий раз, когда персидский царь, египет- ский фараон или эллинский номарх отправляется воевать, неза- медлительно рисуется красочная этнографическая картина. 1 Понятие этничности лучше не смешивать с какими-либо конкретны- ми и, тем более, туманными формами «этноса». Иначе «этнос» превра- щается в метафору: «Основные греческие общины перешли от рыхлой структуры этноса к гораздо более интегрированной системе полиса до 700 г. до н. э.» (Старр 2007:522). Глава 2. Уроки Геродота 41
Двинулся Дарий в северный поход — открывается скифская пано- рама, отправился Камбис в Египет — история живописует нравы египтян, ливийцев и эфиопов. Остается заподозрить либо лого- графа в нарочитой этнизации истории, либо саму историю — в на- сыщенности этничностью. По-видимому, и для Эллады в целом, и для галикарнассца Геродота, сочетавшего в себе эллинские и ка- рийские корни (его отец Ликс и дядя Паниасид носили карийские имена)2 и смотрящего на мир сквозь призму греко-персидского противостояния, сюжеты этничности были актуальной повседнев- ностью. Геродоту свойственна этноэтика, характерная для человека магистральной культуры: он ведет повествование в тоне добро- желательного диалога, настраивающего на долговременное со- жительство эллинов и варваров в одной ойкумене. Мастерство этнодиалога позволяет наблюдателю перейти на позицию на- блюдаемого и рассматривать события глазами перса или египтя- нина. Например, разность культур Запада (Эллады) и Востока (Индии) Геродот представляет по-персидски:
Если бы предоставить всем народам на свете выбирать са- мые лучшие из всех обычаи и нравы, то каждый народ, внимательно рассмотрев их, выбрал бы свои собственные… Царь Дарий во время своего правления велел призвать эл- линов, бывших при нем, и спросил, за какую цену соглас- ны они съесть своих покойных родителей. А те отвечали, что ни за что на свете не сделают этого. Тогда Дарий при- звал индийцев, так называемых каллатиев, которые едят тела покойных родителей, и спросил их через толмача, за какую цену они согласятся сжечь на костре своих покой- ных родителей. А те громко вскричали и просили царя не кощунствовать. Таковы обычаи народов, и, мне кажется, прав Пиндар, когда говорит, что обычай — царь всего (Геродот III 38).
2 Карийские симпатии Геродота слышны в его рассказе о том, что во времена господства Миноса карийцы были «самым могущественным на- родом на свете». К тому же они изобрели три вещи, заимствованные эл- линами: «они научили эллинов прикреплять к своим шлемам султаны, изображать на щитах эмблемы и первыми стали приделывать ручки на щитах» (Геродот I 171). 42 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Геродот без затруднения оглядывает себя глазами другого, пре-
одолевая кажущуюся незыблемой оппозицию эллинов и варваров. В Египте он толкует о варварах с точки зрения египтян: «Варварами же египтяне называют всех, кто не говорит на их языке» (Геродот II 158). При этом в ряде пассажей о культурных ценностях и прио- ритетах Геродот ставит египтян перед эллинами:
Египтяне были первыми людьми на свете, кто установил про-
должительность года, разделив его на двенадцать частей [по]
временам года. Это открытие, по словам жрецов, египтяне
сделали, наблюдая небесные светила… Имена двенадцати бо-
гов восходят к египтянам, а от них заимствованы эллинами.
Египтяне также были первыми, кто стал воздвигать богам ал-
тари, статуи и храмы и высекать изображения на камне (II 4).
[Поскольку эллины едят говядину, а у египтян коровы посвя-
щены богине Исиде], ни один египтянин или египтянка не
станет целовать эллина в уста и не будет употреблять эллин-
ского ножа, вертела или котла. Они даже не едят мяса «чисто-
го» быка, если он разрублен эллинским ножом (II 41).
Эллинские обычаи египтяне избегают заимствовать. Вообще
говоря, они не желают перенимать никаких обычаев ни от ка-
кого народа… Что до самих египтян, то жители пригодной
для земледелия части страны больше всего сохраняют па-
мять и потому разбираются в истории своей страны лучше
всех людей, с которыми мне приходилось общаться в моих
странствиях (II 77).
О появлении эллинов в Египте Геродот повествует со слов егип- тян — в сюжете о воцарении Псамметиха (ок. 664–610 гг. до н. э.) они рисуются загадочными «медными людьми». Изгнанный царя- ми-соперниками в приморскую низину Псамметих получил прори- цание оракула: «Отмщение придет с моря, когда на помощь явятся медные люди». Вскоре на египетский берег высадились люди в медных доспехах — морские разбойники, ионийцы и карийцы, за- несенные в Египет ветром.3 Пираты занялись привычным делом — «разорением полей», но Псамметих сумел «склонить их поступить 3 Случайный ветер не впервые занес эллинов в Египет. Как повеству- ет «Одиссея», после Троянской войны спартанский царь Менелай тоже был занесен ветрами в Египет «на пяти кораблях синеносых», после чего, «много в стране той добра собирая и золота, долго странствовал там Менелай с кораблями средь чуждых народов» (Одиссея III 299–303). Глава 2. Уроки Геродота 43
к нему на службу наемниками». С помощью «медных людей» он одолел царей-соперников, а ионийцам и карийцам «пожаловал участки земли для поселения друг напротив друга на обоих берегах Нила» и направил к ним «египетских юношей на обучение эллин- скому языку».4 Позднее царь Амасис переселил эллинов с нижнего Нила в Мемфис, «сделав их телохранителями для защиты от своих же египтян», и дозволил им «воздвигнуть алтарь и храмы богов». Благодаря этим колонистам, поддерживавшим связь с родиной, за- мечает Геродот, «мы так хорошо осведомлены о всех событиях в Египте со времени Псамметиха и позднее». Эллины не только тор- говали, строили корабли и храмы в Египте, но и были проводника- ми политики Египта в Средиземном море, например, при завоева- нии Кипра Амасисом (II 152, 154, 182). Диалог — кредо Геродота: «Так как я знаю, что человеческое счастье изменчиво, то буду одинаково упоминать о судьбе тех и других» (I 5). Из диалога рождается диалектика мотивов и цен- ностей. Например, Геродот не просто видит в женщинах одну из причин войн, но и ведет расследование: «Похищение женщин, правда, дело несправедливое, но стараться мстить за похищение, по мнению персов, безрассудно. Во всяком случае мудрым явля- ется тот, кто не заботится о похищенных женщинах. Ясно ведь, что женщин не похитили бы, если бы те сами того не хотели. По словам персов, жители Азии вовсе не обращают внимания на по- хищение женщин, эллины же, напротив, ради женщины из Лакедемона собрали огромное войско, а затем отправились в Азию и сокрушили державу Приама. С этого времени персы всег- да признавали эллинов своими врагами. Ведь персы считают Азию и живущие там варварские племена своими, Европа же и Эллада для них — чужая страна». Вопреки своим эллинским привязанностям Геродот заключает, что за разжигание вражды «несомненно тяжкая вина лежит на эллинах, так как они раньше пошли походом в Азию, чем варвары в Европу» (I 4). Геродот постоянно держит перед глазами сложную картину эт- ничности Эллады. Обсуждая «чистоту» ионийцев в малоазийских колониях, он отмечает, что изгнанные ахейцами с Пелопоннеса
4 По Страбону (XVII 801), во времена Псамметиха I в Египет прибы- ли на 30 кораблях милетцы и построили укрепленное поселение у Больбитинского устья Нила. 44 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ионийцы, переселяясь в Азию, смешивались с абантами, минийца- ми, кадмейцами, дриопами, фокейцами, молоссами, аркадцами, дорийцами. Поэтому «глупо утверждать, что эти азиатские ионяне чистокровнее и благороднее остальных ионян». Это касается и тех, кто считает себя «самыми благородными» потомками афинян: в действительности они женились в Милете на кариянках (I 145). Риторика этничности настолько обильна, что порой кажется избыточной. Сбор эллинских кораблей у Саламина сопровожда- ется этногенетическими комментариями: прибывшие с тридца- тью кораблями эгинцы — по происхождению дорийцы из Эпидавра, наксосцы на четырех судах — ионийцы из Афин, ме- лосцы с двумя кораблями — лакедемоняне, кротонцы с одним — ахейцы, кифнии с триерой и 50-весельным судном — дриопы и т. д. (VIII 46–48). При характеристике мотивов действий Кира, Дария, Ксеркса постоянно указываются этнические корни их со- юзников и противников. Судя по всему, этнография армии и фло- та представлялась Геродоту и его современникам стратегически и тактически значимой, и этничность тех времен содержала куда больше проекций, чем распознается сегодня. На этничности строится ментальная карта Геродота в ее про- странственно-временных измерениях. Эта карта сложна, но лого- граф не намерен ее упрощать в угоду, например, слушателям сво- ей истории (логосы, как и поэмы, читались вслух для публики). Его описания насыщены не былинно-эпической, а реально-жиз- ненной этнографией, притом не всегда тешащей эллинское само- любие. Так, ионийцам надлежит знать, что их предки были неког- да самым слабым племенем среди эллинов и у них не было ни одного значительного города, кроме Афин. Позднее афиняне даже стыдились имени «ионяне», а ценность ему придали ионий- ские колонисты, создавшие в Малой Азии додекаполис (двенадца- тиградье) и воздвигнувшие общее святилище Панионий (I 143). Афинянам следует знать, что их предки были пеласгами и звались кранаями; при царе Кекропе их называли кекропидами, при царе Эрехфее — афинянами и, по имени их предводителя Иона, ионя- нами (VIII 44). Эти подробности в устах дорийца-карийца из малоазийской эллинской колонии в Персии показывают, что этноязык в его вре- мя был общеупотребим, во всяком случае среди интеллектуаль- Глава 2. Уроки Геродота 45
ной и политической элиты, к которой принадлежали логографы. До сих пор остается тайной, чем был вызван интерес Геродота к обзору земель и народов. Предположения о том, что он был куп- цом или сыном купца (см.: Myres 1953:5), путешественником или политиком из круга Перикла (наряду с Анаксагором, Ксенократом, Протагором, Софоклом, Фидием), лишь отчасти проясняют его жизненное кредо. Его труд более всего ориентирован на создание ментальной карты эллинского пространства-времени, где решаю- щую роль играют война, власть, сакральность и этничность. Вероятно, именно на этих основах строилась в ту пору стратегия власти над пространством, и Геродот был, с позволения сказать, гуманитарным технологом или геополитиком своей эпохи. Он конструировал мировоззрение и, тем самым, мироустройство. На страницах «Истории» Геродот не раз оттеняет роль лого- графа в принятии судьбоносных решений. Например, в преддве- рии и в ходе Ионийского восстания логограф Гекатей дважды предлагал тактически сильные ходы. В первом случае, когда ти- ран Милета Аристагор собрал совет и изложил замысел восста- ния, он оказался единственным, кто высказался против войны с персами. Сначала он, пытаясь образумить совет, «перечислил все подвластные Дарию народности и указал на персидскую военную мощь». Затем предложил хотя бы добиться господства на море, для чего «взять из святилища в Бранхидах сокровища — посвяти- тельные дары лидийского царя Креза». Впоследствии Аристагор, уже думая о бегстве под угрозой разгрома, вновь собрал совет и предложил вывести колонию-убежище из Милета на Сардон или в Миркин. Гекатей и на этот раз предложил альтернативный ва- риант крепости-колонии на острове Лерос. Как и в первом случае, мнение Гекатея было отвергнуто, и Аристагор вывел колонию в Миркин, где вскоре погиб от рук фракийцев (V 36, 124–126). Лишь после разгрома Милета ионийцы положились на Гекатея, доверив ему переговоры с персидским сатрапом Артаферном. В тоне Геродота слышится назидание: пренебрежение словом логографа чревато бедами. Он не сравнивает это слово с оракулом, но преподносит его как несбывшуюся позитивную альтернативу (кстати, в современной геополитике Гекатей числится едва ли не родоначальником талассократической идеи господства моря над сушей, хотя Гераклит в свое время злоязычил: «Многознание 46 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
уму не научает, а не то научило бы… Гекатея»). Можно допус- тить, что и логограф Геродот выступал в афинском совете Перикла в качестве советника-геополитика. Не исключено, что логографам уровня Гекатея и Геродота принадлежало веское слово в колониальной стратегии Эллады. И не только слово, но и дело: в 440-е гг. до н. э. Геродот участвовал в создании панэл- линской колонии Фурии в южной Италии, за что был прозван Фурийцем (Борухович 2002:595).
Одиссея как состояние
Для эллинов движение в обширном пространстве Среди- земноморья с давних пор было привычным ритмом жизни, что видно в их восприятии моря. «Одиссея» Гомера начинается с «морских страданий»: беседа богов в чертогах Зевса посвящена судьбе морехода Одиссея, гонимого за ослепление циклопа Полифема, сына Посейдона и «нимфы Фоосы, дочери Форкина, стража немолчно шумящего моря» (Одиссея I 71, 72; здесь и да- лее пер. В. В. Вересаева). Разговор происходит в отсутствие Посейдона, который принимает гекатомбы быков и баранов в стране эфиопов. Сцена на Олимпе напоминает сговор: выслушав Афину, Зевс вступается за Одиссея, полагая, что Посейдон «от- бросит гнев свой: не сможет один он со всеми бессмертными спо- рить и против воли всеобщей богов поступать самовластно» (Одиссея I 78, 79). Драматургия Одиссеи построена на диалоге морехода и моря, воли и судьбы. Море не своевольно: штиль или шторм ниспосы- лаются богами, которые, в свою очередь, отзываются на помыслы и действия людей. Море Гомера оказывается миром Одиссея, во- круг которого вращаются все метеособытия. «Субъективное море» — ключевая особенность ментальной карты эллинов, и этим выражена степень их власти над морским пространством. Испытания морем, особенно ярко переданные в легендах об арго- навтах и Одиссее, — ключ к власти над землей (греческая ойку- мена немыслима без моря). Одиссей успешно преодолевает целый каскад испытаний. Великаны-людоеды циклопы и лестригоны, Сцилла и Харибда, чары Цирцеи и Калипсо, коварные лотофаги, сирены и остров Гелиоса — все они искушают морехода, а их преодоление означа- Глава 2. Уроки Геродота 47
ет вызов «колебателю земли» Посейдону. Вольно или невольно Одиссей выступает морским богоборцем. Крайняя точка погружения Одиссея в стихию моря приходит- ся на «волнообъятый» остров Огигия, где «пуп обретается моря» и властвует нимфа Калипсо, «богиня в богинях», дочь Атланта, «которому ведомы бездны моря». Одиссей так загостился у Калипсо, что понадобилось вмешательство Афины. Сразу после «выныривания» Одиссея из сладкого плена нимфы наступает кульминация морского противостояния: именно в этот момент возвращается из страны эфиопов Посейдон и застает Одиссея плывущим на плоту к острову феаков. Владыка моря собствен- ной волей поднимает бурю, опрокидывает плот и бросает Одиссея в пучину. Этот эпизод, как никакой другой, насыщен ощущения- ми моря вплоть до вкусовых. Одиссей выныривает, «плюясь не- прерывно горько-соленой водою» (V 323), хватается за плот, но его в куски разбивает Посейдон; обессиленный, он вплавь при- ближается к острову, борется с волнами, цепляется за скалы, срывая кожу с ладоней, — все это захватывающе мощно, как мо- жет быть только в эпосе людей моря. Наконец, Одиссей на берегу, но «все его тело распухло; морская вода через ноздри и через рот вытекала, а он без сознанья, безгласный и бездыханный лежал: в усталости был он безмерной» (V 455–457). Благополучный исход семнадцатидневного единоборства с морем — торжество Одиссея в состязании с Посейдоном. Притом спасся он на острове феаков, где правят внуки Посейдона (Алкиной и Арета). Феаки живут «ото всех в стороне, у последних пределов шумного моря» (VI 204, 205); «на корабли полагаясь свои быстролетные, бездны моря они испытуют, — им дал это бог Земледержец. Быстры у них корабли, подобны крылу или мыс- ли» (VI 34–36). Одиссей поладил с феаками за счет искусной игры на грани собственного и чужого достоинства. Будучи едва отмыт от морской тины, он тут же умудрился понравиться дочери царя феаков Навсикае, которая с первого взгляда принялась размышлять о нем как о подходящем женихе. Он превзошел феаков в метании диска, но уступил в пляске и признал их (Демодока) певческое совершен- ство. Многохитрый Одиссей настолько очаровал феаков, что они доставили его на Итаку вопреки воле Посейдона. Дело дошло до 48 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
того, что «колебатель земли» пожаловался на собственную па- ству Зевсу:
Зевс, наш родитель! Теперь никакой меж бессмертных богов
мне
Чести не будет, когда уже смертные люди, феаки,
Не почитают меня, от меня же ведущие род свой!
(XIII 128–130).
Посейдон даже намеревался разбить судно феаков, «чтоб они наконец перестали в отчизну странников всех развозить» (XIII 151, 152), но, по совету Зевса, утешился тем, что превратил корабль в прибрежную скалу. Полного триумфа в «преодолении моря» Одиссею добиться не суждено. Казалось, остался лишь шаг до овладения божествен- ным даром: Эол подарил ему мех с ветрами — власть над морем. «Шкуру содравши с быка девятигодового, в той шкуре крепко Эол завязал все пути завывающих ветров. Стражем сделал его Громовержец над всеми ветрами, дав ему власть возбуждать иль обуздывать их по желанью» (Х 19–22). Однако Одиссей не сберег дара, не уследил за своими завистливыми спутниками, и на под- ходе к Итаке они развязали мех с ветрами, алча сокровищ. Вырвавшиеся ветры унесли корабль назад, к острову Эола, но на этот раз владыка ветров презрительно выдворил Одиссея вон. Так было восстановлено равновесие божественного и человече- ского: многомудрому и многохитрому Одиссею не чуждо богопо- добие, но не дано быть богом. Эллинской теодипломатии свойственна почтительность к бо- гам. Однако всякой божьей воле противостоит иная божья воля (такова философия политеизма); кроме того, человек не только способен, но и призван влиять на волю богов. Поэмы Гомера пестрят сюжетами «сделок с богами» посредством жертвоприно- шений, ссылок на родство, увещеваний, молитв. Многохитрый Одиссей — превосходный теодипломат (особенно успешен его ди- алог с Афиной). Изысканность теодипломатии особенно ярко про- являлась в оракулах, без которых эллины не принимали судьбо- носных решений, в том числе об освоении новых земель. Обратной стороной этой дипломатии была твердость в отстаи- вании своих интересов и прав. Насколько гибок и увертлив Одиссей Глава 2. Уроки Геродота 49
в обществе феаков, настолько непримирим и неуступчив в отноше- нии женихов Пенелопы, которые не только добиваются руки его жены, но и пируют в его доме, пожирают его скот, соблазняют его служанок. Это уже не предмет дипломатии, а схватка за дом (ой- кос), за собственное царство Одиссея — «объятую волнами Итаку». Он хитроумно и жестоко истребляет женихов, причем ни герои эпоса, ни сказитель даже не пытаются выразить хоть какую-то жа- лость к обреченной на заклание толпе горе-женихов. Мотив непримиримости — пресечение посягательства на власть, в борьбе за которую нет иной справедливости, кроме пра- ва победителя. Остров Итака ценен не тем, что плодороден и бо- гат (напротив, он каменист и скуден), а только тем, что он — соб- ственное царство Одиссея. Он не однолюб и неплохо проводит время в объятиях Цирцеи и Калипсо (с первой он прожил год, со второй — семь или десять лет), но борьба за собственную жену Пенелопу делает его месть лютой. Искушению забыть родную Итаку Одиссей подвергся на пер- вом же острове, куда его отнес шторм: кто вкусит лотос на земле лотофагов, тот забывает о родине и возвращении. На острове си- рен звучат чудные голоса, и «кто, по незнанью приблизившись к ним, их голос услышит, тот не вернется домой никогда. Ни суп- руга, ни дети не побегут никогда к нему с радостным криком на- встречу» (XII 41–43). Та же тема рефреном повторяется на остро- вах Цирцеи и Калипсо: Цирцея дает Одиссею зелье, от которого забывают родную страну; Калипсо добивается его любви и су- пружества, «мягкой и вкрадчивой речью все время его обольщая, чтобы забыл о своей он Итаке». Любовные чары — самое дей- ственное средство забвения родины.
Нимфа Калипсо меня у себя удержать порывалась в гроте глу- боком, желая своим меня сделать супругом (IX 29, 30); Также старалась меня удержать чародейка Цирцея, в дальней Ээе, желая своим меня сделать супругом: духа, однако, в гру- ди мне на это она не склонила (IX 31, 33). Женская тема исходно важна, и без нее одиссея невозможна. Геродот, рассуждая о причинах войн и экспансий, сразу обраща- ется к сюжету «похищения женщин». Ответ на вопрос о войне растянут на всю «Историю», однако первый, моментальный и 50 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
элементарный, дается в самом начале. Он звучит вполне по-гоме- ровски — раздоры начались из-за женщин: финикийцы украли в Аргосе эллинскую царевну Ио, а эллины в отместку захватили в Тире финикийскую царевну Европу; из Колхиды греки увезли царевну Медею, а сын Приама похитил в Лакедемоне Елену. Одиссей стремится к Пенелопе и в Итаку, пренебрегая обе- щанным Калипсо бессмертием. Это трогательная история взаим- ной преданности царя и царства, выраженная в сюжете «возвра- щения царя». Итака — дом и царство Одиссея, однако и на родном острове его трудно представить домоседом. Итака — скорее точка опоры, чем конечная цель. Эллинам присущ сплав противоречи- вых, на первый взгляд, свойств — привязанности к родине и страсти к странствиям. В двухмерной идеологеме охвата про- странства и возвращения домой — основание устойчивости и по- пулярности «схемы Одиссея» среди эллинов. Для античного грека морское путешествие — скорее обыден- ность, чем подвиг. До сих пор жители греческих островов и горо- дов ходят в море так же легко, как по суше. Многие полагают, что в море лучше отдыхать, думать и принимать решения, чем на земле. По свидетельству Плутарха, так считали и милетяне из гетерии Плутис, которые для обсуждения и принятия важных решений садились на корабли и плыли в море (см.: Halliday 1928:145). Легкость ощущения моря создавала ту самую мен- тальную карту субъективного моря, которая характерна для одиссеи. В свою очередь субъективное море — условие и основание об- ширной и устойчивой колонизации. Толчков к экспансии может быть сколько угодно, но власть над пространством вырастает из технологий его освоения и присвоения. Ощущение пространства создает модель его освоения. И сегодня одному просторно на кухне, другому тесно в государстве. Для Геродота из Галикарнасса и его соплеменников тема колонизации была врожденной, по- скольку все или почти все эллины той эпохи были основателями, жителями или посетителями колоний. Для античного грека ко- лонизация — такое же привычное и обычное дело, как для пче- ловода — уход за пасекой. Глава 2. Уроки Геродота 51
Ойкос и ойкумена
Понятия οικος (ойкос, дом) и οικουμένη (ойкумена, мир) слу- жат измерениями освоенности пространства, и от корня эко об- разованы «экология» и «экономика». Этот спектр не только линг- вистический, но и феноменологический. Концепт дом–мир настраивает природопользование, хозяйство, мифологию, архи- тектуру, власть. Логограф Гекатей (ок. 550–480 гг. до н. э.) ис- пользовал понятие οικουμένη для обозначения освоенного грека- ми мира. Гекатей жил в Милете — мощной метрополии эпохи Великой греческой колонизации, и для него связь понятий ойкос и ойкумена была живой реальностью и персональным опытом. В эллинской традиции отношение метрополия–колония было многослойным. Например, в «генеалогической» цепочке Афины- Милет-Синопа-Трапезунт (от старшей метрополии к младшей колонии) все города были в разное время колониями, и все вы- ступали в роли метрополий. Милет, будучи матерью восьми или девяти десятков колоний, сам был некогда критской, затем ахей- ской и афинской колонией. Синопа колонизовалась греками, по меньшей мере, трижды (притом дважды милетянами) и в свою очередь выступала метрополией для ряда понтийских городов (Трапезунт, Кераса, Котиора, Ликаста и др.). Это переменное или синтетическое состояние колония–метрополия было не эпизо- дом, а механизмом колонизационного движения. Алгоритм коло- низации состоял не в фиксации ролей метрополии и колонии, а в установлении сети коммуникаций (см. рис. 2, 3). Пример Милета удобен тем, что показывает стихию колониза- ции, которая способна, нахлынув, стремительно поднять ка- кой-либо город до уровня мощной метрополии, а затем вдруг опу- стошить его. Превращение Милета из поселения колонистов (апойкии) в метрополию было не равномерным эволюционным ростом, а цепью событий, в которых Милет служил транзитом и трамплином колонизационной активности. Истоки бурной «ми- летизации» кроются в проектах, проходивших через Милет как узел межполисных и международных коммуникаций. В миной- скую и микенскую эпохи ничто не выдавало в рядовой апойкии будущей мегаметрополии: в Милете наряду с пришельцами (кри- тянами и ахейцами) обитали туземцы (карийцы и ликийцы). 52 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Милет расцвел с появлением в нем афино-ионийской колонии во главе с легендарным ойкистом (основателем колонии) Нелеем в XI в. до н. э.5 А «матерью колоний» он стал в VII–VI вв. до н. э., когда милетяне выводили одну за другой колонии по всему вос- точному Средиземноморью — от Египта (Навкратис) до северного Причерноморья (Ольвия, Пантикапей, Танаис, Фанагория, Феодосия и др.). За пиком последовал крах, связанный с разгро- мом Милета персами. После очередного погрома македонянами город окончательно увял, и на месте «жемчужины Ионии», как его называл Геродот, расположилась турецкая деревня Палатия. Эллинский мир насквозь пропитан колонизацией, и культура эллинов основана на движении, генерировавшем власть над про- странством (схема Одиссея). Не вполне ясно, греки создали коло- низацию или колонизация создала греков. Для Геродота и его со- временников колонизация — исходная обыденность, состояние, не требующее объяснения. Если о судьбе и счастье Геродот рас- суждает с притчами и мудрствованиями, то о колониях сообщает буднично и деловито. Он не сразу бы понял сегодняшнего исто- рика, пытающегося разложить события на причины и следствия. При этом у колонизации оказывается так много факторов и при- чин, что они растекаются в безбрежности. Возможно, колониза- цию правильнее считать не следствием, а исходным свойством или даже основанием жизненной стратегии эллинов. Подобно тому как на вопрос «почему кочевники кочуют?» возможен ответ «потому что они кочевники», вопрос «почему эллины выводили колонии?» допускает ответ «потому что они эллины». Колонизация служила средством осуществления самых раз- ных проектов. Как система контроля над пространством она обе- спечивала стратегию безопасности и пути достижения благопо- лучия. Можно вести речь о внутренних и внешних толчках колонизации, а также об основных направлениях, в которых дей- ствовал механизм экспансии (персональные проекты, разреше- ние социальных конфликтов, военная безопасность, торговая коммуникация, создание очагов аграрного и металлургического производства).
5 Археологические подтверждения прямых связей Афин и Милета в XI в. до н. э. см.: Desborough 1972:178–180. Глава 2. Уроки Геродота 53
Персональные проекты колонизации осуществлялись теми, кто сталкивался с трудностью или невозможностью самореали- зации в родном полисе, чувствовал стесненность его рамками или по воле случая оказывался «лишним». Такова, например, судьба лакедемонянина Феры, который в период становления до- рийского государства в Лаконике (в конце Х в. до н. э.) правил Спартой в качестве опекуна двух своих племянников-престоло- наследников. Когда племянники выросли и заняли престол, Фера оказался не у дел. «Проблема лишнего» породила проект вывода колонии на известный Фере по родственным связям остров Каллисту, освоенный к тому времени финикийцами. Он собрал людей из разных спартанских фил, а также вызвался увезти с собой мятежных минийцев и тем самым избавить от них Лакедемон. Фера выступил в роли ойкиста, и остров стал назы- ваться его именем (Геродот IV 147, 148). Четыре столетия спустя, около 520 г. до н. э., сходным образом поступил очередной «лишний» претендент на спартанский пре- стол Дорией. Его старший брат и законный престолонаследник Клеомен был слабоумен, «со склонностью к помешательству», тогда как он, Дорией, «всегда первенствовал среди сверстников и прекрасно понимал, что по доблести престол должен принадле- жать ему». Когда лакедемоняне возвели на царство Клеомена, разгневанный Дорией отправился на чужбину, причем так спеш- но, что не совершил подобающих обрядов, «даже не вопросив дельфийского оракула, в какой земле ему следует поселиться». По подсказкам жителей Феры он отплыл в Ливию, где основал посе- ление «в прекрасной местности на реке Кинипе», но ненадолго. Через два года, изгнанный ливийцами и финикийцами, он воз- вратился в Пелопоннес, но сразу же, ведомый «колониальным ин- стинктом», с тем же кругом соратников двинулся на Сицилию (V 42, 43), где пал в борьбе с эгестянами и финикийцами. Персональные проекты «лишних людей» из элиты — распро- страненный и даже мифологизированный мотив вывода колоний. В приводимых Геродотом преданиях мотивами миграций элиты выступают родственные раздоры: сын Европы Сарпедон пересе- лился с Крита в Малую Азию из-за вражды с братом Миносом; Лик (родоначальник ликийцев) прибыл из Афин, изгнанный бра- том Эгеем (I 173). Персональный фактор колонизации виден в 54 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ключевой роли ойкиста. В большинстве случаев ойкисты были аристократами и даже басилеями (например, Архий Сиракузский и Херсикрат Керкирский — Гераклиды из коринфского правящего дома Бахтиадов, возводившие свою родословную к Гераклу). Ойкист почитался при жизни и посмертно: в колониях соверша- лись ежегодные церемонии в честь ойкиста; в классическую эпоху он давал имя новому городу (Фукидид IV 102.3). Персональный проект был и средством разрядки социальных конфликтов. Например, Фера увлек с собой мятежных минийцев, претендовавших на привилегии спартанцев. Переселение могло стать результатом гражданской смуты, когда за море отправля- лись проигравшие или изгнанники, как в случае с Синопой или с Баркой (Грэхэм 2007:173). Легенды о колонизации нередко по- вествуют о переселениях во главе с изгнанниками — политиче- скими беженцами или осужденными за преступления, обычно за непреднамеренное убийство (Иванчик 2005:144). Отток лишних во все времена был одним из ключевых факторов миграций, но его не следует понимать как демографический слив через край. Теснота, в том числе экономическая, возникала не механически ввиду избытка населения (навстречу эмигрантам-колонистам шли корабли с рабами)6, а из-за межличностных и социальных трений. Известно, что тираны нередко выводили колонии для высылки инакомыслящих. Инициаторы колонизации были за- интересованы в удалении «лишних людей», имея в виду не столь- ко рты, сколько умы. В ряде ситуаций колонизацию подгоняли внешние толчки — натиск дорийцев, лидийцев или персов. Мощная волна ионий- ских миграций X–IX вв. до н. э. в Малую Азию была вызвана до- рийским нашествием (возвращением Гераклидов), а из Малой Азии в Причерноморье в V в. до н. э. — наступлением персов. Бегством была и миграция фокейцев, которые, по свидетельству Геродота, при осаде Фокеи персами погрузились с имуществом на
6 Среди греков пионерами импорта рабов-иноземцев считаются хиосцы, которые, в отличие от поработивших местные племена лакеде- монян и фессалийцев, захватывали или покупали рабов во Фракии, Фригии и на других окраинах греческой ойкумены (см.: Лаптева 2009:303, 304). Геродот описывает судьбу хиосца Паниония, торговав- шего оскопленными мальчиками в Сардах и Эфесе (VIII 105, 106). Глава 2. Уроки Геродота 55
корабли и пустились в плавание (I 164).7 Сделав неудачную по- пытку купить у хиосцев Энусские острова, они решили отправить- ся на остров Кирн (Корсику), где двадцатилетием ранее, по ораку- лу, основали город Алалия. Но прежде они совершили действия, отрезающие путь к возвращению. Двинувшись в Фокею, они пере- били оставленную там персидскую стражу. «После этого они из- рекли страшные проклятия тем, кто отстанет от похода. Затем по- грузили в море кусок железа и поклялись, что не вернутся в Фокею прежде, чем это железо не всплывет». Вопреки проклятиям, часть фокейцев (больше половины), охваченная «мучительной тоской по родному городу и насиженным местам», нарушила клятву и вернулась в Фокею. Остальные отплыли на Корсику (I 165). Этот редкий по детализации эпизод показывает «антрополо- гию колонизации» с ее сложной драматургией конфликтных ре- шений, когда морской табор беженцев мечется от острова к остро- ву, скрепляемый ритуалами и клятвами, раздираемый эмоциями и разногласиями. В дальнейшем драма своевольных фокейцев переросла в тра- гедию. На Корсике они прожили пять лет и воздвигли святили- ща богам. Однако их соседство (а также грабежи и разорения) вызвало недовольство туземцев и контролировавших это про- странство карфагенян. Союзный флот карфагенян и этрусков двинулся на фокейцев. В морском сражении фокейцы одержали «Кадмейскую победу» (победу без победителя): весь их флот был разбит (из 60 кораблей 40 погибло, а остальные 20 потеряли бое- способность, «так как у них были сбиты носы»). На этом корси- канский эпизод судьбы фокейцев завершился, и они с женами и детьми погрузились на уцелевший корабль и отплыли в Регий, а затем в Энотрию, где захватили город Элея (ок. 535 г. до н. э.) (I 166, 167). Этот опыт фокейской колонизации выглядит тупиковым, хотя на счету фокейцев есть и успехи, например создание цветущей Массалии в устье Роны и Эмпория в Иберии. Геродот приписывает фокейцам первенство в освоении моря: «жители Фокеи первыми
7
Так же поступили жители Теоса, которые при приближении персов
сели на корабли и отплыли во Фракию, в город-колонию Абдеру (Геродот I 168). Бежавший от персов теосец Фанагор, по свидетельству Арриана, основал Фанагорию. 56 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
среди эллинов пустились в далекие морские путешествия. Они открыли Адриатическое море, Тирсению, Иберию и Тартесс» (I 163). Расположенный к фокейцам царь Тартесса (на юге Иберии) предлагал им переселиться из Ионии в его владения, но фокей- цы отклонили приглашение. Доблестные фокейцы — та их часть, что под началом Креонтида двинулись на Корсику (см.: Грант 1998:236), — выглядят успеш- ными тактиками, но не стратегами. Они не воспользовались пред- ложением царя Тартесса для заблаговременного вывода колонии. При экстренной эвакуации они оказались беженцами (возможно, покупка Энусс у хиосцев не состоялась также из-за чрезмерной жесткости фокейцев, хотя обычно по этому поводу речь идет об опасении торговой конкуренции). Избыточную решимость они проявили и в клятвенном отречении от родины, и в разбоях на Корсике. В итоге они потеряли и ойкос и ойкумену, оставшись с одним кораблем и затерявшись на юге Италии. При ином сцена- рии это небольшое сообщество мореходов8 могло создать обшир- ную и долговременную колониальную сеть, восстановив или пере- местив метрополию. В реалиях Эллады середины I тыс. до н. э. стратегия безопасно- сти была на порядок важнее любой экономики, поскольку в слу- чае поражения вся экономика попросту переходила в руки побе- дителя. Как видно из размышлений Гераклита, из истории и норм Спарты и других греческих земель и городов, в те годы победи- тель просто становился господином, а побежденный рабом. Не менее унылые последствия грозили тем, кто оказался в подчине- нии у персов. По свидетельству Геродота, «в завоеванных городах персы, выбрав наиболее красивых мальчиков, вырезали у них по- ловые органы и обращали в евнухов, а самых миловидных деву- шек уводили в плен к царю. Так они поступали и предавали огню города вместе со святилищами богов. Так-то ионяне в третий раз были обращены в рабство: сначала лидийцами, а затем дважды персами» (Крезом, Киром и Дарием) (VI 32). Заблаговременное выведение колонии-убежища — азбука эл- линской системы безопасности. В уже упоминавшемся споре лого-
8 По приблизительным подсчетам, численность жителей Фокеи в конце Ионийского восстания составляла около 2,5 тыс. чел. (см.: Roebuck 1959:21–23). Глава 2. Уроки Геродота 57
графа Гекатея с тираном Милета Аристагором обсуждался вопрос не о выведении колонии, а о месте ее выведения (Гекатей предла- гал Лерос, Аристагор избрал Миркин). В другом случае Гекатей настаивал на необходимости «добиться господства на море», и спор опять-таки касался не самой идеи, а способа ее достижения (Гекатей предлагал использовать для наращивания флота посвя- тительные дары Креза из святилища в Бранхидах). Господство на море и колония-убежище — звенья одной стратегии. По необходимости полис мог превратиться в морской табор. Афинянин Фемистокл, убеждая спартанца Еврибиада дать пер- сам бой у Саламина, припугнул наварха: «Если же ты этого не сделаешь, то мы немедленно с женами, детьми и челядью отпра- вимся в италийский Сирис. Город этот уже с давних времен наш, и по изречениям оракула мы должны там поселиться. А вы, ли- шившись таких союзников, как мы, еще вспомните мои слова!» (VIII 62). Так же поступили афиняне при появлении армии Ксеркса: они «решили покинуть свой город, собрали свое иму- щество, сели на корабли и, таким образом, сделались морским народом» (Фукидид I 18). Десять месяцев спустя персидский пол- ководец Мардоний вновь вступил в Аттику, и в очередной раз афиняне покинули свой город, став морским народом. Подобно уязвившим Дария скифам, мореходы-афиняне искусно уходили от тяжелых ударов Ксеркса и Мардония, переселяясь с суши на корабли. Тотальное давление персов резко повысило мореходную и ко- лонизационную активность эллинов, особенно малоазийских ионийцев. По Фукидиду, ионийцы лишь во времена покорения Ионии Киром Персидским обзавелись флотом и добились го- сподства на море у своих берегов (I 13.6). Это не значит, что у них прежде не было флота, но военная угроза вынудила их к морской мобилизации. Еще ранее, в первой половине VII в. до н. э., давле- ние лидийской державы Гига вызвало экспансию Милета в на- правлении Пропонтиды и Понта (Roebuck 1959). Впрочем, и до усиления лидийского государства, в VIII в. до н. э., Митилена и Хиос создавали колонии у Дарданелл и на фракийском берегу (Кук 2007:252). Следовательно, морская колонизация, свойственная эл- линам с давних пор, заметно активизировалась в условиях то- тальной угрозы. 58 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Состояние «морской народ», даже краткосрочное, обладало мобилизующим эффектом. Стратегия контроля над простран- ством не только обеспечивала безопасность, но и порождала мор- скую экспансию, включая пиратство и торговлю. Многие коло- нии выводились путем захвата чужих земель и выглядели славными деяниями лишь в глазах эллинов, тогда как карийцам, этрускам или финикийцам они представлялись разбоем. Показательно в этом отношении Геродотово предание об ионий- ском Милете, согласно которому афиняне-ионийцы, теснимые ахейцами, прибыли в Милет, перебили мужчин и «женились на кариянках, родителей которых они умертвили. Из-за этой резни карийские женщины под клятвой ввели у себя обычай и переда- ли своим дочерям: никогда не вкушать пищи вместе со своими мужьями и не называть мужей по имени за то, что те умертвили их отцов, мужей и детей, а затем взяли их в жены» (I 146). Захватом чужих селений сопровождался вывод колоний корин- фянами (Ортигия, Сиракузы), мегарцами (Гераклея Понтийская), фокейцами (Элея) и т. д. Пиратство не всегда легко отличить от «законного грабежа», особенно применительно к греческой ойкумене, где субъектов права и правды всегда было слишком много. В минойскую эпоху (около середины II тыс. до н. э.) Крит из пиратского логова пре- вратился в талассократию по праву сильнейшего.9 Именно Крит выступал первоначально очагом морской колонизации, давшей начало греческому заселению Малой Азии. В эпоху Гомера раз- бой на море и в приморских городах был царским промыслом и не во всех случаях назывался пиратством. Морские странствия Одиссея, возвращавшегося с Троянской войны, начались с пират- ского набега на Исмар — город киконов (фракийцев). По словам Одиссея, «ветер от стен илионских к Исмару пригнал нас к кико- нам. Город я этот разрушил, самих же их гибели предал. В городе много забравши и женщин и разных сокровищ, начали мы их де- лить, чтоб никто не ушел обделенным» (Одиссея IX 39–42). Царь Одиссей — не единственный, кто промышлял пиратством. По той же причине задержался с возвращением в Спарту царь Менелай. В «Одиссее» обыденность пиратства видна в пассаже, описывающем прием на Тафосе незнакомцев-мореходов: 9 О талассократии Миноса см.: Молчанов 2000. Глава 2. Уроки Геродота 59
Странники, кто вы? Откуда плывете дорогою влажной? Едете ль вы по делам иль блуждаете в море без цели, Как поступают обычно разбойники, рыская всюду, Жизнью играя своей и беды неся чужеземцам? (Одиссея III 71–74). Фукидид со знанием дела повествует об эпохе бума пиратства. «В древности эллины и те из варваров, которые жили на материке близ моря, а равно все обитатели островов, обратились к пират- ству с того времени, как стали чаще сноситься друг с другом по морю. Во главе их становились лица наиболее могущественные, которые и поддерживали пиратство ради собственной корысти и для доставления пропитания слабым. Нападая на неукреплен- ные города, состоящие из отдельных селений, они грабили их и большею частью так добывали себе средства к жизни. Тогда за- нятие это не считалось еще постыдным, скорее, приносило даже некоторую славу» (Фукидид I 5). Геродот и Фукидид дружно свидетельствуют, что расцвет Самоса (и всей Ионии) наступил при тиране Поликрате, кото- рый в 530–520-х гг. до н. э. захватил власть на море. Его флот насчитывал 100 пентеконтер — пятидесятивесельных военных кораблей. Он знаменит многими успешными начинаниями и редкостным везением. Взлет его могущества связан с решитель- ными действиями на море, где Поликрат без разбору грабил проходившие мимо суда. Проницательный тиран заметил, что друзья больше благодарили его не тогда, когда он их не грабил, а когда грабил и возвращал награбленное. Проект Поликрата состоял не в стяжании богатств, а в завоевании морской власти. Он «первый из эллинов возымел мысль утвердить господство на море, если не считать Миноса Кносского и предшествовав- ших ему владык моря; так сказать, из рода людей Поликрат пер- вый рассчитывал на владычество над Ионией и островами» (Геродот III 122). Фокеец Дионисий стал пиратом, лишившись дома и родины после поражения ионийцев в морской битве с персами у Милета (494 г. до н. э.). Пиратство он предпочел рабству. Захватив в бою три вражеских корабля, он принялся мстить финикийцам, быв- шим главной морской силой персов. Взяв курс на Финикию, он по- топил несколько торговых кораблей и захватил богатую добычу. 60 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Затем он направился в Сицилию, где «стал заниматься морским разбоем, не нападая, впрочем, никогда на эллинские корабли, а только на карфагенские и тирсенские» (VI 17). У пирата много общего с торговцем, и нередко их занятия со- четались. Аристотель называл пиратство одним из основных хо- зяйственных занятий наряду с рыболовством, охотой, пастуше- ством и земледелием. Пират вызывал страх и негодование, но выполнял сходную с торговцем функцию контроля над морскими коммуникациями. Если Самос Поликрата расцвел на организо- ванном пиратстве, то взлет Милета и Сибариса связан с маги- стральной торговлей (богатство милетян и роскошь сибаритов стали притчей во языцех). Не исключено, что рост колонизацион- ной активности в значительной мере проистекал «из понимания восточными греками тех грандиозных возможностей, которые та- ила в себе торговая экспансия» (Кук 2007:256). В экономическом ракурсе торговля и ремесло стоят рядом. В пространственной стратегии они существенно различаются: ре- месленник, даже если он производит продукцию на экспорт, рабо- тает и мыслит локально, тогда как торговец действует в простран- стве сети, выходящей за границы полиса. Социальный статус ремесленника обычно низок — в Спарте отношение к нему грани- чило с презрением, в Коринфе было несколько мягче (см.: Хэммонд 2007:400). Эллинская культура в силу своей магистральности была ориентирована не только на собственное производство, но и на со- здание торговых сетей и новых ремесленных очагов. Существенную роль в выведении и поддержании колоний играла работорговля. Древняя Греция была страной обильного и многообразного рабовладения, включавшего «рабов труда и ра- бов удовольствия». В 309 г. до н. э. в Афинах насчитывалось 21 тыс. свободных граждан и 400 тыс. рабов, т. е. в среднем по 20 рабов на афинянина (по другим подсчетам, соотношение сво- бодных и рабов в Аттике было 1 : 3). Центрами работорговли были Афины, Хиос, Кипр, Самос, Эфес, Делос (где в день продавалось до 10 тыс. рабов), и «все греческие колонии посылали на рынки целые толпы рабов» (Ингрэм 2011:17, 18, 22, 23). Не исключено, что во многих случаях колонии выводились к местам, удобным для добычи «тел» (по выражению Гезихия), и вся колониальная сеть в этом смысле была сетью для лова рабов. Глава 2. Уроки Геродота 61
Едва ли смысл греческой колонизации сводился к торговле, как нередко представляется в современных дискуссиях, «однако невозможно отрицать, что сведения, необходимые для выведения колоний, в большинстве случаев доставляли торговцы» (Грэхэм 2007:176). Кирена была заселена в 630-е гг. до н. э., в то самое время, когда первый греческий торговец, сбившись с курса по пути в Египет, приобретал тартесское серебро (Браун 2007:55). Среди целей вывода Питекус первенствует создание Эмпория — торговой гавани, откуда товары развозились по всей Италии (Ridgway 1973). В рамках развития сети коммуникаций следует рассматривать и аграрные проекты. Популярная версия об аграрном характере греческой колонизации (см.: Gwynn 1918) представляет целью ко- лонизации поиск плодородных земель. Например, вывод коло- ний в Питекусы и Кимы объясняется плодородием почв на юге Италии (Ridgway 1973:12). Земледелие было источником жизне- обеспечения, но его пространственную стратегию определяли не сами земледельцы, а их владельцы. Удел земледельца, сопоста- вимый (по Платону) с рабской долей, состоял в выполнении ра- бот локального характера. Голод, истощение почв, колебания климата могли быть причинами переселений, но и в этом случае организаторами миграций выступали не рабы и земледельцы, а их хозяева. Аграрий прочно связан с участком обрабатываемой земли, и его перемещение в пространственной сети направля- лось магистральной элитой. Земледельцы вместе с землей могли перейти от одного правителя к другому, и в его воле было их пе- реселение. В то же время земледельцы были неотъемлемой си- лой колонизации: без их участия освоение новой территории было невозможно. Среди эллинов наибольшей привязанностью к земле и аграрному труду выделялись беотийцы, которые были выгодными партнерами в выведении колоний. Метрополией был город, который не просто выводил коло- нию, но и создавал сеть коммуникаций, обеспечивавших безо- пасность, торговлю, частные и социальные проекты. Число коло- ний могло расти и сокращаться, но суть колонизации состояла в отладке сети. В разное время крупнейшими сетевыми центрами (метрополиями) в Элладе были Коринф и Мегары (позднее Афины) на Истме, Халкида и Эретрия в Эвбее, Милет и Самос в 62 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Малой Азии. Некоторые колониальные сети выглядели столь об- ширными и политически мощными, что заходила речь об «импе- риях», например о Кикладской державе (Страбон Х 446–449), о «колониальной империи» Коринфа. Эти сети были крепки полисной идентичностью и эллинской эт- ничностью. В растяжке от ойкоса до ойкумены выстраивались те многообразные связи, из которых сплеталась сеть метрополий и ко- лоний с их взаимной поддержкой и конкуренцией. Чем динамичнее была сеть, тем стабильнее — полис. Впрочем, полис существовал не сам по себе, а в сетевой динамике, где средствами мобильности были корабль и колония. Иногда колония создавалась как звено панэллинской сети. Навкратис в Египте стал с 620 г. до н. э. торго- вым центром, где бок о бок обосновались эолийцы, ионийцы, до- рийцы. Позднее Афинами эпохи Перикла были созданы панэллин- ские колонии Фурии и Амфиполь (Браун 2007:54). Эффективная и адаптивная социальная и политическая орга- низация полиса была, наряду с «сильной культурной моделью», конкурентным преимуществом эллинов в контакте с другими народами (Грэхэм 2007:192). При обилии свободомыслия и кон- куренции среди эллинов впечатляет их приверженность полису. Жители колоний часто называли себя гражданами города-мет- рополии. Так, жители Ольвии в V в. до н. э., много лет спустя по- сле основания этой колонии, упорно считали себя милетянами (Геродот IV 78). Колония была клоном метрополии — с теми же культами, ка- лендарем, диалектом, алфавитом, государственными институтами и филами. Иногда колония сохраняла традиции лучше, чем мате- ринский город. Например, колонисты-лакедемоняне не перевози- ли с собой царя, но режим царства благополучно перекочевал че- рез Феру в Кирену, и заика-миниец Батт стал царем спартанской колонии в Ливии. В Малой Азии колонисты-ионийцы воспроиз- вели, помимо прочего, свойственные балканской Ионии «двенад- цатиградье» и структуру четырех фил. Граждане метрополии обладали в колониях особыми права- ми: во время жертвоприношений они обычно получали первую порцию, а во время общих праздников в метрополии колонии по- сылали туда установленные обычаями жертвы (Фукидид I 25.4). Материнский и дочерний полисы всегда рассматривались как Глава 2. Уроки Геродота 63
естественные союзники, а войны между ними считались позором (Грэхэм 2007:184, 185). «Древним обычаем», по словам Фукидида, было приглашение ойкиста из метрополии, когда колония выво- дила свое дочернее поселение. Например, жители Керкиры (ко- лонии Коринфа), приняв ок. 620-х гг. до н. э. решение о выведе- нии колонии Эпидамн, вызвали ойкистов из Коринфа, а также пригласили коринфских поселенцев (как и некоторых иных до- рийцев) (Фукидид I 24.1, 2). Нередко колония и метрополия при отправке колонистов давали клятву взаимного доступа, как зна- чится в тексте договора IV в. до н. э. между Киреной и Ферой (Форрест 2007:306). Существовал обычай переноса огня из свя- щенного очага богини Гестии, находившегося в метрополии, в колонию, чтобы там разжечь такой же священный очаг (Wycherley 1967:166–177). Однако при всей близости метрополии и колонии новый го- род изначально представлял собой отдельное государство со сво- им гражданством, и дальнейшая его политика зависела от воли его элиты. При этом метрополия иногда вела себя достаточно жестко по отношению к колонии, не допуская возвращения эми- грировавших колонистов. Например, появление на Фере отпра- вившихся в Ливию колонистов во главе с ойкистом Баттом было встречено как нашествие врагов. Ферейцы начали «метать в них стрелы, не позволяя пристать к берегу, и приказывали плыть об- ратно» (IV 156). Эретрийские колонисты, будучи изгнаны из Керкиры приплывшими туда коринфянами под предводитель- ством Харикрата, попытались вернуться на родину, однако сооте- чественники не дали им сойти на берег Эретрии (Плутарх. Греческие вопросы XI).
Многохитрость
У Гомера Одиссей — «многохитрый» и «многомудрый», и про- звища эти достались ему за искусство дипломатии. Хитрость и мудрость не противопоставляются в негативном свете прямоте и простоте, а выглядят достоинствами в неожиданных ситуациях и в контактах с чужеземцами (завоевание симпатий феаков — триумф этнодипломатии Одиссея). В деле колонизации именно эти качества, а не царственность Агамемнона и не доблесть Аякса, играли ключевую роль. 64 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Судя по гомеровским эпитетам, конкуренцию многохитрому Одиссею составляли прежде всего «плутоватые» финикийцы. Вероятно, многое в практике колонизации греки переняли у фини- кийцев, включая торговлю металлами (особенно драгоценными) и рабами, счет и слоговое письмо, некоторые навыки кораблестроения и навигации (см.: Kirsten 1956:47). Среди характерных для финикий- цев и полезных в деле колонизации умений примечателен их дар «естественного присутствия» в любых обстоятельствах. В «Одиссее» финикийцы упоминаются неоднократно, и всякий раз складывается впечатление их естественного присутствия в стране эллинов. Прибыв инкогнито на Итаку, Одиссей выдумывает историю своего появления и рассказывает о финикийцах, которые доста- вили его сюда сонного среди ночи, а сами отплыли в Сидонию. Правдоподобие вымысла показывает, насколько часто у островов Эллады в ту пору сновали корабли финикийцев. В другом случае, сочиняя очередную историю скитаний, Одиссей в облике лысого старца повествует о своих пиратских рейдах в Египет, и вновь в его легенде всплывает «финикиец коварный и лживый», кото- рый сначала увлек его в Финикию, а затем замыслил продать его в рабство в Ливию. В рассказе свинопаса описываются будни фи- никийцев в Элладе:
Как-то причалили к нам финикийцы, народ плутоватый.
Много красивых вещей привезли в корабле они черном.
А у отца моего была финикиянка в доме,
Стройная, редкой красы, в рукодельях искусная женских.
Голову хитрые ей финикийцы искусно вскружили.
Близ корабля их стирала она, и один финикиец
С нею сошелся любовью и ложем. А слабому полу
Голову это кружит, даже самой достойной из женщин.
Начал ее он расспрашивать, кто она, родом откуда,
Тотчас она указала на дом наш с высокою кровлей:
— Родина мне, — похвалиться могу, — Сидон многомедный
Был мне отцом Арибант. В великом он плавал богатстве.
Но захватили меня пираты тафосские, — с поля
Шла я тогда, — и сюда привезли, и этому мужу
Продали в дом, за меня подходящую давшему плату
(Одиссея XV 415−429).
Глава 2. Уроки Геродота 65
В рассказ о злоключениях сидонской пленницы вписывается картина финикийской торговли: Целый год финикийцы у нас оставались и, много Наторговавши, на полый корабль погрузили товары. После ж того как корабль для отъезда они нагрузили, К женщине тотчас послали гонца, чтоб ее известил он. В дом отца моего пришел человек плутоватый. Он ожерелье из зерен принес золотых и янтарных. Мать подошла, сбежались рабыни и то ожерелье Начали щупать руками, глядели глазами, давали Цену. А он в это время рабыне мигнул тихомолком… (Одиссея XV 455−463). Финикийцы были не только вездесущими торговцами, но и воинами-мореходами у египетских фараонов и персидских царей. Вступая в контакты и союзы с разными правителями и народами, они сохраняли свою деятельностную схему и идентичность. Не слишком беспокоясь о приоритетах власти, они служили в чужих армиях и довольствовались вторыми ролями (впрочем, по описа- нию Геродота, именно царь Сидона сидел первым по статусу в войске Ксеркса). Самобытная и гибкая дипломатия финикийцев свойственна мастерам симбиоза. Их волновал контроль над мо- рем и торговой сетью, и они ревниво следили за нарастающей ко- лониальной экспансией конкурентов-эллинов. При малейшей возможности с впечатляющей методичностью они добивали от- дельные ослабевшие греческие колонии и флотилии (особенно в южном и западном Средиземноморье). Время от времени они превосходили эллинов в соперничестве за Эгеиду (вступив в союз с Киром, Дарием и Ксерксом), Геллеспонт, Пропонтиду, Понт. В конкуренции с плутоватыми финикийцами вызрела эллин- ская «многохитрость». Впрочем, греческая этнодипломатия от- личалась от финикийской. Если финикийцы оплели Средизем- номорье торгово-транспортной паутиной и рассматривали его как рыночно-ресурсное пространство, то эллины строили свою ойкумену на культуре полиса, создавая очаги производства и вов- лекая в свою орбиту туземцев. Если финикийцы обладали своего рода экстерриториальностью, рассеиваясь повсеместно в качестве профессиональных торговцев, то спектр воздействия эллинов на колонизуемые сообщества был шире — от вытеснения и/или 66 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
порабощения местных жителей (Сиракузы, Гераклея Понтийская) до альянса с местными правителями (Ольвия в Причерноморье, Эмпорий в Иберии) и службы в войсках фараона (Навкратис в Египте). При множестве вариаций внутри этого спектра и неиз- менном различении себя и варваров эллины основывали эти свя- зи на долговременном партнерстве. Установление прочного партнерства требовало основательной взаимной адаптации. Тактическим приемом, обеспечивавшим неспешное сближение и страховку на случай агрессии со сторо- ны туземцев, было первоначальное поселение на острове близ предполагаемой колонии. Во многих случаях колонисты оста- навливали выбор на островах, лежащих недалеко от материка, и на островах в эстуариях рек (Winter 1971:12–29). Островная такти- ка обеспечивала господство на море, безопасность, регулируе- мый диалог и нарастающее доминирование. Колонизацию юж- ной Италии (будущей «Великой Греции») в 730-е гг. до н. э. коринфяне начали с острова Ортигии, изгнав с него сикулов, об- ращенных в крепостных и данников (Фукидид III 103.1, 2; IV 20.4). Прежде чем создать Эмпорий в заливе Росас, на восточном склоне Пиренейского горного кряжа, фокейцы и массалиоты вы- садились на небольшом острове неподалеку от побережья, а вско- ре утвердились и на материке. По сведениям Страбона и Тита Ливия, туземцы-индикеты пожелали иметь общую с колониста- ми-греками защитную стену, так что внутри Эмпория было два города, обнесенных одной внешней стеной и разделенных внут- ренней. Со временем обе части воссоединились, образовав еди- ную общину (Грэхэм 2007:170, 171). Вопреки неоднократным прорицаниям Пифии, ферейцы долго не решались вывести колонию в Ливию. Наконец ферейский ойкист Батт с двумя 50-весельными кораблями двинулся к афри- канским берегам, но высадился не на материке, а на острове Платея неподалеку от побережья Ливии. Выдержав двухлетнюю паузу и получив очередной оракул, ферейцы двинулись на мате- рик и «основали поселение в самой Ливии против острова. Местность эта называлась Азирида». В первые шесть лет отноше- ния эллинов с туземцами ладились, и ливийцы даже предложили колонистам переселиться в более благоприятное место, где бьет ключ Аполлона и «небо в дырках» (Геродот IV 156, 157, 159). Глава 2. Уроки Геродота 67
Тот же сценарий морской колонизации с острова реализовал- ся в районе Днепро-Бугского лимана в северном Причерноморье: выходцы из Милета в середине VII в. до н. э. высадились на острове Березань, а затем основали Ольвию на берегу лимана. Березань и Ольвия обеспечивали контроль над морскими и реч- ными коммуникациями, уходившими далеко в глубь материка (Грэхэм 2007:151, 152). Этот контроль осуществлялся не силой, а искушением культурой (включая вино и вакхические увеселе- ния). Воздействию такого рода подверглись прежде всего скиф- ские правители, с которыми колонисты вступали в доверитель- ные и договорные отношения. В паутине эллинской культуры оказался, например, скифский царь Скил, у которого мать была истриянкой, а жена — борисфениткой (обе из среды греков-коло- нистов). По свидетельству Геродота, «мать научила его говорить и писать по-эллински», и скифскому образу жизни он предпочи- тал эллинские обычаи. Время от времени царь приближался с во- йском к городу борисфенитов, оставлял свою свиту у ворот, один входил в город, облачался в эллинскую одежду и по месяцу и бо- лее жил по-милетски (борисфениты называли себя милетцами по метрополии) в своем выстроенном в эллинском стиле роскош- ном дворце с женой-борисфениткой. Очарованный эллинской культурой, скифский царь принял посвящение в таинства Диониса, хотя у скифов вакхические иссту- пления эллинов вызывали насмешки и порицания. Стараниями некоего хитроумного борисфенита скифским вождям удалось уви- деть Скила, шествующего в толпе вакхантов. Возмущенные кочев- ники избрали нового царя, а Скилу пришлось искать спасение во Фракии. Новый царь скифов Октамасад двинулся войной на фра- кийцев, добился выдачи Скила и отсек ему голову. «Так крепко скифы держатся своих обычаев, и такой суровой каре они подвер- гают тех, кто заимствует чужие», — заключает свой рассказ Геродот (IV 80). Судьба Скила служит примером неумеренной колонизации, когда избыточное сближение грозит нарушением равновесия культур. Переход этой грани обычно случался из-за межэтниче- ских браков. Именно полуэллинство открыло Скилу путь к гре- ческим богам и ритуалам, а позднее привело к гибели за измену отцовским обычаям. Со своей стороны борисфениты построили 68 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
скифскому царю дворец, окруженный беломраморными сфинк- сами и грифонами, запирали за ним городские ворота и оберега- ли от скифских глаз. Не всякий вывод колонии начинался с высадки на прибреж- ном острове, но тактика плавного вторжения на новую террито- рию была свойственна большинству эллинов. Уже обсуждавшие- ся случаи резких атак фокейцев Креонтида или спартанцев Дориея подрывали партнерство и предопределяли крах колоний. Греки рассматривали колонизацию вовсе не как оккупацию и за- воевание чужих земель. Многохитрость состояла не в силовом захвате, а в культурном и торговом «обволакивании» туземцев. Путешествия с целью вывода колоний совершались на военных пентеконтерах, а не на круглых торговых судах (Грэхэм 2007:179), но военная оснастка кораблей колонистов имела не столько ба- тальный, сколько психологический эффект. Иногда между колонистами и туземцами возникали отноше- ния, напоминающие симбиоз, но часто неустойчивый и не всегда основанный на безоблачном партнерстве. По легенде, некогда (условно в середине II тыс. до н. э.) красавец Милет, преследуе- мый царем Крита Миносом, обосновался в Малой Азии, дав имя будущей «матери колоний» (Грейвс 1992:226), и между колони- стами (критянами) и туземцами (карийцами и лидийцами) в ос- новном царил лад. Позднее, в эпоху ионийской колонизации XI в. до н. э., между эллинами и туземцами (карийцами и леле- гами) разгорелись войны (Huxley 1966:47–54). Затем ионийцы и карийцы выступали успешным колонистским тандемом в Египте: Псамметих I захватил власть в Египте с помощью ио- нийцев и карийцев, предоставив им место для поселения. Примечательно, что и в этом случае эллины первоначально (око- ло 660 г. до н. э.) поселились в дельте Нила, поближе к морю, и лишь позднее поднялись вверх по реке и основали город Навкратис в 630–620-е гг. до н. э. (Браун 2007:53; Кук 2007:253). Не исключено, что лидийский царь Гиг позволил милетянам ос- новать на своих землях колонию Абидос, поскольку видел в них удобных наемников (Roebuck 1959:112, 114). Греческая колонизация повсеместно сопровождалась эллини- зацией местного населения. Напротив, процесс варваризации греческих общин не характерен для архаического и классическо- Глава 2. Уроки Геродота 69
го периодов. Если возникало смешанное или объединенное посе- ление, как в Леонтинах, оно сохранялось в таком виде недолго (Грэхэм 2007:188, 189). Греческой этнодипломатии был свойствен сдержанный диалог, когда плотность контакта тщательно кон- тролировалась, а поведение в отношении к иноплеменникам строго регламентировалось. Эта регламентация предполагала жесткую нормативность пове- дения самих колонистов, поскольку промах одного немедленно и надолго бросал тень на все сообщество. В годы Великой колониза- ции произошло усиление власти вождей-ойкистов, которая, по мнению Аристотеля, превышала даже власть лакедемонских царей и включала военное предводительство, судебные и религиозные полномочия. Поведенческий регламент колонистов предопреде- лил усиленную разработку норм права, и не случайно свойствен- ная эллинскому миру VII в. до н. э. письменная кодификация пра- ва появилась вначале в колониях, а затем в метрополиях. Спарта обходилась устным законодательством (Ликург), а колонии поро- дили целый ряд прославленных законодателей, включая Залевка в ахейских Локрах, Харонда в ионийской Катане, Диокла в дорий- ских Сиракузах. Законы Залевка и Харонда первой половины VII в. до н. э. рассматривались как самые древние писаные законы у греков (Виллетс 2007:282).
Оракулы
Прагматика эллинов свободно сочеталась с мифологией, об- разуя прагматичную мифологию. Ни одно судьбоносное реше- ние, будь то война или вывод колонии, не принималось без ора- кула. Цицерон (О дивинации I 1.3) задавался риторическим вопросом: «А Греция разве выслала хоть одну колонию в Эолию, Ионию, Азию, Сицилию, Италию без оракула Пифии или Додонского, или Аммона?» По Геродоту, искусство прорицания, как и поименное почита- ние богов, пришло в Элладу из Египта, и жрица Зевса в Додоне, древнейшем греческом прорицалище, появилась из египетских Фив (II 52, 58). В середине VIII в. до н. э. на первый план среди святилищ-прорицалищ вышли Дельфы, и их успех определенно связан с Великой греческой колонизацией. Приблизительно с 735 г. до н.э. (после основания сицилийского Наксоса) любой 70 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
полис, вынашивая колониальные планы, обращался прежде все- го в Дельфы за божественной санкцией (Форрест 2007:366). Именно в это время сложилось представление о круглой ойкуме- не, в центре которой помещается Эллада, а в центре Эллады — пуп Земли Дельфы. Первоначально в Дельфах властвовали жрецы с Крита, кото- рых бог Аполлон в момент основания святилища предостерегал от пустых слов и дурных дел (Форрест 2007:342):
Если же слово пустое за вами замечу иль дело,
Если проявите гордость, что часто меж смертных бывает, —
Люди другие тогда властелинами станут над вами,
И в подчиненье у них навсегда вам придется остаться
(«Гимн к Аполлону Пифийскому»).
После 600 г. до н. э. опасения Аполлона сбылись, и контакты Дельф с Критом затихли. В 590-е гг. до н. э. Фессалия, Сикион и Афины в ходе Первой священной войны «освободили» оракул Дельф. С 550 г. до н. э. управление делами оракула переходит в ведение совета, назначавшегося амфиктионией — религиозным союзом, названным по имени героя Амфиктиона (Форрест 2007:371–373). Расцвет Дельф связан с ростом международных и межполисных связей (Кулишова 2001). Вопросы контроля над пространством решались непременно по воле Аполлона. Согласно оракулу Гераклиды получили власть и согласно оракулу ее поте- ряли: Кандавлу был предречен плохой конец, а узурпация власти его телохранителем Гигесом была освящена дельфийским ораку- лом, подтвердившим его право на престол. Вознамерившись пе- ренести с Крита в Лакедемон государственное устройство, Ликург вопросил оракул в Дельфах. Позднее спартанцы, решив завое- вать Аркадию и одолеть тегейцев, получили из Дельф указание перенести в Спарту останки Ореста, сына Агамемнона, после чего стали одерживать долгожданные победы над тегейцами (Геродот I 7–13, 65–68). Для Геродота рассказ о прорицании — неотъемлемая часть повествования о событии. Часто интрига сюжета состоит именно в соотношении прорицания, толкования и происшествия. Например, лидийский царь Крез получил сразу два оракула — из Дельф и Амфиарая — о том, что если он начнет войну с персами, Глава 2. Уроки Геродота 71
то сокрушит великое царство. Позднее, уже разбитый и пленен- ный, Крез узнал, что оракул подразумевал крушение его соб- ственного царства, а не персидской державы Кира. На получение этого двусмысленного и рокового оракула Крез потратил несметные богатства, запросив прорицания с нескольких святилищ, включая Дельфы, Додону, Бранхиды, Амфиарай, Абы, Трофонию и Аммона в Ливии. В драму пророчества были вовлече- ны, помимо Аполлона, богини судьбы Мойры (Атропа, Клото и Лахесис), а в суждениях о нем прозвучали высокие сентенции вро- де «судьбы не могут избежать даже боги» (Геродот I 46, 91). Судя по воссозданной Геродотом атмосфере, ритуал прорицания-толкова- ния имел целью не только собственно предсказание, но и освяще- ние затеи через согласование с богами и жрецами. Если речь шла о колонии, эта «публикация» проекта служила тому, чтобы новая апойкия стала полисом, поскольку она обретала общеэллинское признание при ее освящении Дельфами. Прагматичные греки мало похожи на религиозных фанатиков, и их апелляции к богам и прорицателям напоминают не слепую веру, а делегирование полномочий в туманных ситуациях. Ритуал прорицания порой только усиливал неопределенность, превращая происходящее в игру случая. Аполлон в Дельфах именуется Локсий — «вещающий иносказательно»; его иносказания передает восседающая на треножнике одержимая Пифия; ее бессвязные экс- татические восклицания преобразует в речь жрец; изречения жре- ца толкуют мудрецы, соотносящие оракул с реальностью. Ключевым звеном этой цепи неясности была Пифия, роль которой первона- чально играла не умудренная жизнью матрона, а красивая юная девица; лишь после случившегося однажды похищения Пифии по- хотливым фессалийцем на эту роль стали подбирать зрелых жен- щин, одетых в платье незамужней девушки (Форрест 2007:365). Порой Пифия становилась жертвой не только сластолюбца, но и политика. Так случилось с прорицательницей Периаллой, ког- да в споре за престол Лакедемона прорицание Дельф вопросил спартанский царь Клеомен. На вопрос, является ли его соперник Демарат сыном Аристона (и, соответственно, законным претен- дентом на престол), Пифия дала отрицательный ответ. Демарат был низложен и бежал в Персию. Вскоре, однако, выяснилось, что оракул вещательнице внушил дельфийский интриган Кобон, 72 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
действовавший по наущению Клеомена. В итоге Пифия была ли- шена сана, Кобон изгнан из Дельф, а Клеомен зарезался в безу- мии. Впрочем, спартанцы допускали, что безумием Клеомен обя- зан не Аполлону, а Дионису, из-за частых пирушек со скифами, у которых он научился пить неразбавленное вино (Геродот VI 66, 67, 75, 84).10 Прагматичная мифология не исключала спора с богами. Однажды, например, жители Кимы отправили послов к Бранхидам (в Дидимы) с вопросом, что ответить на требование персов выдать беглого мятежника Пактия. Послы вернулись с оракулом «выдать Пактия персам». Однако Аристодик, сын Гераклида, усомнился в истинности ответа, полагая, что послы лгут. Кимейцы собрали но- вое посольство к Бранхидам, включив в него Аристодика. По при- бытии в Бранхиды Аристодик обратился к богу и получил преж- ний оракул — выдать Пактия персам. Тогда он стал ходить вокруг святилища и разорять гнезда воробьев и других птиц, которые на- шли себе приют при храме. Послышался голос, взывавший к Аристодику: «О нечестивейший из смертных! Зачем дерзаешь ты на такое деяние? Зачем изгоняешь ищущих защиты из моего хра- ма?» Аристодик возразил богу: «Владыка! Сам ты помогаешь при- бегающим к твоей защите, а кимейцам приказываешь выдать мо- лящего о защите!» А бог ответил ему словами: «Да, так я повелеваю, чтобы вы скорее погибли из-за вашего нечестия и впредь не приходили вопрошать оракул о выдаче молящих о за- щите». После такого ответа кимейцы не захотели выдать Пактия из страха погибнуть или, оставив у себя, подвергнуться осаде. Поэтому они отослали его в Митилену (Геродот I 158–160). Свободный диалог с богами — языческий стиль религиозно- сти. В греческой мифологии люди и боги связаны многообразны- ми, вплоть до интимных и конкурентных, отношениями. По Гомеру, «В образе странников всяких нередко и вечные боги // По городам нашим бродят, различнейший вид принимая, // И на- блюдают и гордость людей и их справедливость» (Одиссея XVII 485–487). В этой атмосфере и жрецы-прорицатели не только при- держивались сложившихся канонов, но зачастую вели себя и вы-
10 У скифов пили неразбавленное вино и напивались допьяна как мужчины, так и женщины. Кроме того, женщины разливали вино по одежде, считая это прекрасным обычаем (Иванчик 2005:139). Глава 2. Уроки Геродота 73
глядели экстравагантно. Например, у жрицы Афины в Педасах, близ Галикарнасса, по преданию, в случае грозящей опасности от- растала длинная борода. Оракулы Аполлона о создании колоний могли многообразно трактоваться, оспариваться и игнорироваться. Взаимное упорство, если не упрямство, богов и людей проявилось, например, в исто- рии вывода колонии из Фер в Ливию, по поводу чего спартан- цы-ферейцы вопрошали оракул не менее пяти раз. В первый раз царь острова Феры Гринн прибыл в Дельфы принести гекатомбу, а Пифия повелела ему основать город в Ливии. Гринн возразил: «Владыка! Я уже старик, и мне слишком тяжело отправиться в путь. Повели это сделать кому-нибудь из более молодых людей здесь». Ферейский царь указал на сопровождавшего его минийца Батта. Однако «по возвращении на Феру царь и его спутники пре- небрегли изречением оракула: они не знали, где находится Ливия, и не решились наудачу отправить поселенцев» (Геродот IV 150). По другой (киренской) версии, мальчик-заика Батт прибыл в Дельфы для избавления от речевого недуга, а Пифия изрекла: «Батт, ты пришел ради речи, Феб же, владыка Аполлон, в Ливию, агнцев кормящую, шлет поселенцем тебя». Избранник Аполлона принялся возражать: «Владыка! Я пришел вопросить тебя о моей речи, а ты возлагаешь на меня другую невозможную задачу, при- казывая вывести поселение в Ливию. Но с каким войском? С ка- кими людьми?» Пока Пифия повторно настаивала на предсказа- нии, Батт пустился в обратный путь на Феру (IV 155). Пренебрежение к оракулу — со стороны царя Гринна или заи- ки Батта — стоило ферейцам благополучия. Бог семь лет не по- сылал дождя на Феру, и на острове засохли все деревья, кроме одного. Ферейцы во второй раз вопросили оракул, и Пифия вновь повелела им выслать колонию в Ливию. Ферейцы отправили вестников на Крит разузнать путь в Ливию. Там они отыскали ловца багрянок по имени Коробий, который был однажды отне- сен бурей на остров Платея у ливийского берега. Ведомые Коробием, ферейцы во главе с ойкистом Баттом высадились на острове Платея неподалеку от берегов Ливии (IV 151, 153, 156). Прожив на острове два года, но испытывая прежние тяготы, ферейцы в третий раз отправились в Дельфы. Они пожаловались на продолжающиеся неурядицы, несмотря на поселение в Ливии. 74 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
В ответ Пифия изрекла: «Ведаешь лучше меня кормящую агнцев Ливию, в ней не бывав. Мне же, бывшему там, дивна твоя муд- рость безмерно». На сей раз Батт решил основать поселение в са- мой Ливии, напротив острова Платея, в местности Азирида (IV 157). Так возникла колония Кирена. В четвертый раз оракул вмешался в судьбу колонистов через полвека, при третьем царе Кирены Батте Счастливом. В ту пору киренцы решили призвать к себе новых эллинов-поселенцев, обещая им земельные наделы. Пифия поддержала приглашение изречением: «Кто слишком поздно придет в вожделенную Ливии землю, после раздела земли, пожалеть тому горько придется». В Кирену нахлынула целая волна эллинов-мигрантов, отчего возникли земельные конфликты с туземцами. Ливийцы, прежде радушно принимавшие эллинов, ополчились на них, призвав на помощь египтян во главе с царем Априем (IV 159). В пятый раз киренцы отправились в Дельфы вопросить ора- кул, при каком государственном устройстве им лучше всего жить. Пифия велела им пригласить посредника из Мантинеи в Аркадии. По просьбе киренцев мантинейцы послали к ним Демонакта, который, ознакомившись с положением дел в городе, разделил население на три филы — ферейцев, пелопоннесцев и критян, других островитян. Он выделил царю Батту царские владения и жреческие доходы, а все остальное, что принадлежа- ло прежде царю, сделал достоянием народа (IV 161). Таким обра- зом, все шаги по выведению колонии — от создания апойкии до устройства ее законов — совершались по согласованию с Дельфами. Помимо дельфийского посредничества, участие Аполлона и его жрецов в важных событиях обеспечивалось храмовой коло- низацией. Храмы с оракулами Аполлона возникли, помимо Дельф, в Делосе, Дидимах, Кларосе, Абах, на Пелопоннесе, в Филле, Херонее. По легенде, еще аргонавты возвели храм Аполлону Эмбасию (Береголюбцу) у Кизика. Царь Батт устроил в Кирене великолепные святилища, афиняне в Милете создали два святилища Аполлона: покровителем самого Милета считался Аполлон Дельфиний, а неподалеку от Милета, в Дидимах (Бранхиды), находился храм Аполлона Филесия; ионийский ойкист Милета Нелей специально обращался с вопросом о месте Глава 2. Уроки Геродота 75
будущего поселения в святилище Аполлона в Дидимах (Кобылина 1965:74–114). Феокл воздвиг алтарь Аполлона Архегета в Нанкосе на Сицилии. По воле дельфийского оракула на Хиос из Гестиеи прибыл басилей Амфикл. По свидетельству Страбона, при осно- вании Массалии действиями колонистов руководил оракул Аполлона, повелевший им взять проводника от Артемиды Эфесской (IV 1, 4). Аполлон стал символом и патроном греческой колонизации. Он выступал не только Мусагетом (водителем Муз), но и Мойрагетом (водителем Судеб), пророком и властителем про- странства осваиваемой ойкумены. В классическую эпоху Аполлон превратился в главного «колониального» бога, который считался основателем многих греческих колоний, а консультация с его оракулом в Дельфах была обязательной для всякого ойкиста. История об основании любой колонии непременно содержала в себе рассказ об особом оракуле, а Дельфы контролировали грече- скую колонизацию во всех ее деталях (Грэхэм 2007:174). Парадокс состоит в том, что Аполлон считался покровителем мудрости, а его оракулы, как часто утверждают, были загадочны и нелепы (это тем более странно, что, как полагают многие ис- следователи, большинство пророчеств было поздними подделка- ми и могло быть отредактировано). Дельфы — тот самый храм, которому, по словам Платона, мудрецы посвятили «начатки сво- ей мудрости»; по рассказу Диогена Лаэртского, Фалес и Биант, признанные мудрецы своего времени, отказались именоваться мудрейшими, признавая безусловный приоритет Аполлона (I 28, 29, 82, 83). Туманный оракул и высшая мудрость сходятся в той высшей точке, где пересекаются траектории Мусагета и Мойрагета, где открываются новые возможности и правит «бо- жественный случай». В деле выведения колоний неясный оракул был адекватен не- определенности судьбы, и в этом состоит, как ни странно, рацио- нальность культа и ритуалов Аполлона. Колонизация не поддержи- вала уравновешенный миропорядок (как нередко преподносится), а нарушала его, развиваясь в бурлящей стихии разрывов и перемен. При обращении к ее истокам, а не итогам, видно, что главным мо- тивом экспансии были не выгоды торговли и не выселение лишних ртов, а открытие пространства возможностей и неясностей. 76 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Оракул — иная по качеству гуманитарная технология в срав- нении, скажем, с посулами политического демагога (др.-греч. δημαγωγός — «народный вождь», популист), нацеленными на жи- тейскую обыденность. Это головоломка, способная раскручи- ваться в неожиданные альтернативные сценарии. Прорицание всегда было не предопределением, а вызовом и испытанием, пол- ным шансов и рисков. Естественно, оракул обращен не к плебсу, а к деятельной элите, которой была полна античная Греция. Это технология креативной мотивации, дающая претенденту клубок возможностей в неясной перспективе. История Геродота полна оракулов, но она ничуть не примитив- нее позднейшей исторической демагогии, ищущей материализа- ции в рациональной обыденности. Избыточна риторика исследова- телей, снисходительно оправдывающих пристрастие отца истории к прорицаниям, видениям и священнодействиям тем, что «во всем этом он был истинным сыном своей эпохи» и не стремился отыс- кать подлинные причины событий (Борухович 2002:613). Геродот не только адекватен своей эпохе, но и технологичен в представле- нии оракула как священной санкции и креативного импульса. К счастью, антропология его истории-исследования позволяет раз- личить этот старый мотив, подвигавший героев античности на ри- скованные и неординарные деяния. Озарявшие их вещие сны и пророчества в чем-то сродни открытиям, и их толкование вряд ли может быть сведено к рутинной причинно-следственной логике. Геродот — жрец-исследователь истории как поля возможно- стей, а не руин происшедшего. История в его подаче священна именно потому, что она мотивирует и направляет людей в приня- тии решений. При этом он, осуждая соотечественников за рели- гиозное невежество, сдержан в описаниях священных техноло- гий. Повествуя о богах Египта, Геродот восклицает: «Да помилуют нас боги и герои за то, что мы столько наговорили о делах божественных!» (II 46). Отец истории многого недоговари- вает, и в этом состоит этика посвященного, сдержанно — для ми- рян — повествующего о сакральном. Потому и интересно путеше- ствовать с Геродотом, что его история полна жизни и обращена в равной мере в прошлое и в будущее, а его собственные путеше- ствия связаны с обзором в греческой ойкумене не только дости- жений, но и возможностей. Глава 2. Уроки Геродота 77
***
Критская, кикладская, коринфская, афинская, милетская ко- лониальные сети лишь метафорично могут зваться «империя- ми», поскольку строились они не на иерархии, а на партнерстве и конкуренции. Пупом греческой ойкумены было дельфийское ка- пище Аполлона, а не дворец властителя. Впрочем, успехами сво- ей экспансии, особенно в сочетании со сходными достижениями финикийцев, греческие полисы провоцировали подражание со стороны сильных властителей (как известно, дорийцы расселя- лись лишь в тех землях, где уже обитали другие эллины). Более того, взлеты колониального движения часто приходились на ти- рании, и выведение колонии предполагало «культ личности» ойкиста. Единовластию в греческой ойкумене мешала лишь кон- куренция разных метрополий, ревниво следивших (не без уча- стия жрецов Аполлона) за успехами друг друга. Эллинские мет- рополии слишком основательно прикипели к полисному стилю и слишком ревниво следили друг за другом, чтобы допустить уси- ление одной из них до реальной империи. Зато полуварварские окраины эллинского мира — Скифия, Македония, а затем Рим — преуспели в военной экспансии и культе единовластия. Александр Великий, а затем римские властители превратили ойкумену в империю, освященную вскоре всемирной христианской миссией. Глава 3. Репертуар кочевника
Мобильность и мобилизация. Контраст и симбиоз.
Стайность и стадность. Избранность. Тотальность. Имперскость. Осевший обоз. Город и орда Пралюди, заселившие планету, были кочевниками, и их прак- тики освоения и покорения земель и племен легли в основу ре- пертуара колонизации. Средневековые кочевники в своих мигра- циях и завоеваниях сохранили немало от этой первоначальной схемы колонизации, дополнив ее масштабами имперскости. Кочевая орда отличается от прочих сообществ тем, что может быть одновременно метрополией и колонией; ее ядром выступает не стольный град, а движущаяся ставка вождя. В динамичной со- циальной ткани, создаваемой кочевниками, нелегко отыскать устойчивые формулы культурного или экономического влияния, а город предстает не матерью (как в греческой традиции), а па- сынком кочевой колонизации. Кочевой стиль предполагает охват большого пространства, в котором происходит передвижение не только кочевников, но и оседлых жителей по воле кочевников. Направления и характер перемещений оседлых жителей определяются не их потребно- стями и мотивами, а нуждами и интересами (иногда сиюминут- ными капризами) кочевников. Более того, часто эти перемеще- ния вызваны политикой подчинения, а не социальной или экономической целесообразностью. Кочевники были заинтересо- ваны не во внутренней организации оседлых сообществ, а в их подчинении, нередко путем разобщения, смешения, замещения. Тем самым кочевая империя действовала как миксер в простран- стве колонизации. «Эффект миксера» присущ всем империям, но у кочевников он особенно выразителен. Насколько экспансию кочевников можно считать колонизаци- ей, если их империи были эфемерными, а оседавшее в городах потомство быстро растворялось в оседлой культуре? Допустимо ли противопоставление кочевников и оседлых, если они состав- ляли симбиоз, доходивший до синтеза? Только ли от дикости ис- ходит убежденность кочевников в своем праве вершить судьбы городов, «пасти и разводить» земледельцев? 79
Мобильность и мобилизация
Из этологии известно, что живые существа ведут себя по-раз- ному в состояниях статики и динамики и что движение (мигра- ция, переход) предполагает мобилизацию. Например, стая бабуи- нов на отдыхе рассеяна и занята едой, сном, сексом, чисткой, зато при миграции становится сплоченной и организованной: доми- нанты и самки с детенышами образуют ядро стаи и движутся в центре; оболочку ядра составляют прочие самцы и молодые сам- ки; в авангарде и арьергарде, предупреждая нападения хищников, движутся молодые самцы. Особый порядок миграции, охоты и обороны отмечен у многих других видов животных. Та же дихото- мия поведения свойственна и сообществам людей с резким кон- трастом мира (покоя, отдыха) и войны (рейда, миграции). Замечено, что в состоянии покоя вожди племен принимают мало решений, а в состоянии мобилизации — много. Свободолюбивые ирокезы, в быту опиравшиеся на традиции и персональные мне- ния, в условиях войны забывали о личной свободе, подчинялись вождю и придерживались жесткой дисциплины (Wallace 1968:174, 176, 177). Как видно, понятия «мобильность» и «мобилизация» связаны не только этимологически, но и сущностно. Поскольку мобильные группы чаще и дольше, чем оседлые, находятся в тонусе мобилизации, у них вырабатываются специ- фические социальные технологии. Кочевники, при нехитром ма- териальном быте, выработали сложную военную организацию и социально-политическую структуру: многоступенчатую иерар- хию (24 ранга у хунну), десятичную организацию разделенного на крылья войска-орды (тумен, тысяча, сотня, десяток), систему виртуозных маневров (ложное отступление, облава), мгновенной мобилизации и быстрой связи (вестовые, ямская гоньба). Эта сис тема отличается от бюрократии оседлых обществ тем, что ее ядро (вождь и его ставка) связано цепью мгновенных реакций со всей ордой, благодаря чему орда способна выполнять и «чув- ствовать» волю вождя. Как показал обзор мотивов и действий Чингис-хана, самые успешные его решения (например, по преоб- разованию армии) были приняты не в паузах мира, а в гонке войны (Головнёв 2009:357–419). Эта мобильно-мобилизацион- ная технология не только кратно усиливает агрессию и мощь ко- чевников, но и ошеломляет склонных к покою оседлых жителей. 80 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Земледельца и ремесленника подавляет не столько реальная сила кочевника, сколько магия его власти, сочетающая внезап- ность и стремительность, агрессию и дипломатию, жестокость и милость, буйство и порядок. Алгоритм господства генерируется в мобильном менталитете и служит эффективным инструментом завоеваний. Кочевник воплощает в себе власть и даже играет ею, вовлекая в эту игру оседлых жителей. Локальным сообществам чуждо стремление к пересечению границ. Даже война в их практиках предполагала не передел про- странства, а поддержание или восстановление сложившегося по- рядка. Им не свойственна экспансия: обычными для них мотива- ми войны были охота на женщин, конкуренция вождей, месть, захват имущества, но не чужой территории. По наблюдениям Р. Гарднера, у дани Новой Гвинеи война была «главным элемен- том культуры» и высшим, почти религиозным, призванием муж- чин, вне которого они попросту не считались людьми. При этом регулярные военные стычки не нарушали племенных границ, а по-своему их укрепляли: сражения проходили на пограничных пустырях (Варабара, Токолик, Сиобара) по правилам, включав- шим предварительный выбор места и времени, введение в бой равных по численности групп, насмешки над врагами на линии схватки (вроде «идите домой к своим женам и сладкому картофе- лю») (Gardner 2006:14, 25, 29). По свидетельству Н. Шаньона, у яномамо Амазонии война была хроническим состоянием, но тер- риториальный захват не был ее целью или следствием (Chagnon 1968:110). Племенная война могла быть «условием самосохране- ния общества» (Mead 1968:217) и «серьезным экономическим де- лом» (Goldshmidt 1989:17), но ее мотивы и цели оставались персо- нальными и локальными. Сходными чертами, несмотря на иной антураж, характеризовались бесконечные распри между средне- вековыми европейскими королевствами или русскими княжества- ми. В соблюдении установленных правил, в том числе границ, они больше напоминали турниры (с отстаиванием престижа, сувере- нитета, с добычей трофеев), чем территориальную экспансию. В отличие от локального военного состязания, магистральная во- енная экспансия предполагает решительное пересечение границ. Магистральная мобильность вписана в мотивационную схему и ментальную карту кочевника. Земледелец, рыбак и ремесленник Глава 3. Репертуар кочевника 81
выработали иную схему: им близка уютная локальная ниша с род- ными местами и очерченными границами, но чуждо пересечение границ, вторжение в чужое пространство, состояние долгого пути. Повседневный контроль над обширным мозаичным простран- ством предполагает неординарную физическую и информацион- ную мобильность. Кочевники, будь то охотники-воины, коневоды или мореходы, обладали естественными преимуществами в освое- нии разнородных биосоциальных пространств. Их военные техно- логии включали маневренную тактику нападений и предупрежде- ния встречных облав, стремительность передвижений и доведенное до культа военное дело. Генерируемые ими деятельностные схемы «пастырей» и технологии управления локальными сообществами промысловиков и земледельцев были изначальным праимпер- ским алгоритмом власти и межплеменной иерархии. Военно-политическое доминирование кочевников в отноше- ниях с оседлыми цивилизациями Африки, Евразии и Америки Ф. Ратцель определяет как «закон истории»:
Можно сказать, что земледельцу присуща прирожденная сла- бость, которая легко объясняется непривычкою владеть ору- жием и стремлением к обладанию землей и оседлости, осла- бляющем мужество и предприимчивость. Высшую силу выражения политической силы мы находим, напротив, у охотников и скотоводов, представляющих во многих отноше- ниях противоположность земледельцам. В особенности это можно сказать о пастушеских народах, у которых к подвижно- сти присоединяется способность к массовым действиям и к дисциплине. Здесь именно деятельно проявляется то, что не позволяет земледельцу развивать свои силы, — недостаток оседлости, подвижность, упражнение энергии, мужество и ис- кусство владеть оружием. Окидывая взглядом нашу землю, мы видим в действительности, что самые крепкие организа- ции так называемых полукультурных народов вызваны к жизни сочетанием этих элементов. Исключительно земле- дельческий народ, китайцы, находятся под властью маньч- журов, персы повинуются туркестанским властителям, егип- тяне подчинялись и теперь подчиняются гиксам, арабам и туркам, т. е. кочевым народам. Во внутренней Африке коче- вые вагумы являются основателями и охранителями самых крепких государств Уганды и Уньоро, а в поясе государств 82 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Судана, тянущемся от моря до моря, каждое из них основано
выходцами из степей и пустынь; в Мексике утонченный зем-
ледельческий народ толтеков находился в подчинении у гру-
бых ацтеков… Мы видим здесь закон истории. Менее плодо-
родные плоскогорья и прилегающие к ним полосы не потому
способствовали повсюду развитию высшей культуры и образо-
ванию культурных государств, что они обладали более
прохладным климатом и этим поощряли земледелие, а пото-
му что здесь соединялась завоевательная и охранительная
сила номадов с устойчивой работой скучивавшихся в культур-
ных оазисах, но не имевших способности к образованию госу-
дарств, земледельцев (Ратцель 1902:27).
Обычно в обзорах миграций древности внимание концентри- руется на экологических и экономических характеристиках. Их учет полезен, но не достаточен для понимания феномена мобиль- ности. Климатические сдвиги подталкивали людей к передвиже- нию, но сами по себе не поднимали их на кочевье и не приводили к оседлости. При этом тот, кто имел превосходство в мобильно- сти и технологиях контроля над пространством, обладал пре- имуществом маневра в адаптации к природным переменам. Кочевая традиция упорно утверждает иррациональную, на первый взгляд, идею: богатство и сила орды (народа) во многом зависят от вождя (хана), и не орда кормит хана, а хан — орду. В древнетюркских надписях VII–VIII вв. настойчиво повторяется, что только каган способен «вскормить народ»: Муган-каган «хо- рошо вскормил народ»; Бильге-каган «одел нагой народ», накор- мил «голодный народ», «неимущий народ сделал богатым, не- многочисленный народ сделал многочисленным» (Кляшторный, Савинов 2005:152, 164). Со времен «вскормленного» каганами Тюркского каганата про- шло без малого тысячелетие, но благополучие орды по-прежнему зависело от хана. Крымский хан Менгли-Гирей со знанием дела оценивал состояние Большой орды и ее хана Шейх-Ахмета в 1501 г.: «Ши-Ахмет, недруг наш, охудел… а худы нынеча добре и пеши, и наги». Крымскому хану вторил московский посол И. Мамонов: «Орда нынеча худа» (Памятники 1884:358, 368). Трудно сказать, предвидел ли Менгли-Гирей гибель Большой орды через год, но его диагноз «охудение» был верен. Между тем сам Менгли-Гирей в Глава 3. Репертуар кочевника 83
то же время и в тех же условиях нашел возможность укрепить Крымское ханство, просуществовавшее еще триста лет. Во многом именно стратегия и маневры хана обеспечивали сытость и мощь орды. Несвоевременное разрастание орды или, наоборот, дробление грозило ее поражением или самоуничтоже- нием. Орду надо было не просто кормить, вдохновлять, подни- мать в походы, в меру наделять добычей, но и делать все это на скаку, предугадывая и рассчитывая состояние пастбищ и погоду, упитанность коней и настроение войска, позиции союзников и противников. Искусство хана состояло не только в устойчивой стратегии, но и в динамичной изменчивой тактике. Между тем «научный подход» до сих пор предполагает выворачивание реа- лий наизнанку и представление номадизма как эколого-эконо- мической системы с занижением ролей элиты и вождей. Позиция «экономического человека» читается и в старой «трехступенчатой» концепции, где кочевому скотоводству отводи- лось место между охотой и земледелием (Ж.-Ж. Руссо, А. Гумбольдт, Л. Бюхнер и др.), и в более поздних версиях возникновения ското- водства от земледелия (Э. Хан, Г. Кунов и др.), и в предположени- ях об одновременном появлении земледелия и животноводства вследствие неолитической революции (Г. Чайлд и др.). Однако ко- чевой менталитет непереводим на язык оседлости, и феномен вла- сти кочевника необъясним в экономической логике А. Смита или К. Маркса, ориентированной на европейскую шкалу прогресса. Не случайно экономические толкования номада рассеиваются в без- брежном диапазоне от «бедного кочевника» (Lattimore 1940:522) до «создателя мир-системы» (Abu-Lughod 1989).
Контраст и симбиоз
Своими истоками кочевничество ближе к охоте, чем к земледе- лию. Примеров превращения земледельцев в кочевников «история почти не знает» (Марков 1976:30), а переход к кочевому скотовод- ству бродячих охотников обычен. По наблюдениям С. И. Вайн- штейна, в Восточном Средиземноморье (Сание, пустыня Негев) «в происхождении кочевого скотоводства заметную роль сыграли подвижные охотничьи племена, заимствовавшие домашних живот- ных у своих оседлых соседей». Органичность и «возможность пере- хода к пастушескому номадизму подвижных охотничьих племен, 84 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
не знавших земледелия, подтверждается на материалах ряда наро- дов, в частности — оленеводов Северной Евразии», а также индей- цев североамериканских прерий (например, кайова и команчи), за короткий срок, после приобретения лошадей в конце XVI в., пре- вратившихся из пеших охотников и собирателей в коневодов-ко- чевников (Вайнштейн 1991:285–288). Свойственный антропологии движения «мотивационизм» об- ращен внутрь (или исходит изнутри) человека. В этом ракурсе спор о происхождении кочевника от бродячего охотника или оседлого земледельца приобретает новое качество. Для антропо- логии движения важна не удойность кобылицы и калорийность творога, а настройка мотивационной схемы и ментальной карты в стратегии пространственного контроля. Классическим примером превращения охотника в воина-кочевника служит сюжет о предке монголов Бодончаре-простаке, который изначально был нищим бродягой, кормившимся соколиной охотой и объедками волчьей добычи. Следуя за полетами своего сокола, он обнаружил стойби- ще мирных людей, захватил их вместе с имуществом и сделал сво- ими слугами «при табуне и кухне». В разговоре с братьями Бодончар так обосновал претензию на добычу: «Люди, что стоят на речке Тунгелик, живут — все равны: нет у них ни мужиков, ни господ; ни головы, ни копыта. Ничтожный народ. Давайте-ка мы их захватим!» (Сокровенное сказание 26–39). Так зачиналась великая империя. В архетипе Бодончара выра- жены мотивы и ментальная карта охотника: соколиный взгляд, господство хищника над пространством, лов добычи и хозяйское с ней обращение. Меняются лишь арены и цели охоты — от куро- паток до людей и целых народов. Подобный перевод взгляда с природы на общество универсален для кочевников разных эпох и культур. Охотник, какие бы орудия ни использовал, всюду ищет добычи и контроля над пространством (последнее необходимо для того, чтобы самому не стать добычей). Эта позиция выражена в мифологеме хищника, например волка в хеттской, иранской, ла- тинской, германской, кельтской, тюркской, монгольской, само- дийской и других традициях.1
1 Одна из вариаций этого ряда представлена мифологемой волка или воина-пса как проявления доблести и мужской солидарности молодых во- инов у спартанцев, ирландцев, осетин (Иванчик 2005:175, 176). Глава 3. Репертуар кочевника 85
Примечательны вехи взросления Акшаима, героя башкирского кубаира: Когда мне был один год, Я прыгал, как волк, Когда достиг двух лет, Выбрал стрелу стальную. Когда достиг трех лет, Взлетел, как птица. Когда достиг пяти лет, Подпоясался туго И стал известным стране, Когда достиг шести лет, … вышел бороться один. Когда достиг семи лет, Созрев, стал джигитом. Когда достиг восьми лет, Прыжками рванулся вперед. …Когда исполнилось девять, Оседлал я гнедого. Когда достиг десяти, На правом боку был сагайдак, На левом был меч, И я пошел на врага Ради племени, ради страны (Липец 1984:47).
Схема кочевника настроена на движение как залог господства над пространством и на войну как средство достижения этого господства. Багдадский автор ал-Джахиз (ум. в 869 г.) писал о тюрках:
Тюрки — народ, для которого оседлая жизнь, неподвижное состояние, длительность пребывания и нахождения в одном месте, малочисленность передвижений и перемен невыноси- мы. Сущность их сложения основана на движении, и нет у них предназначения к покою… Они не занимаются ремеслами, тор- говлей, медициной, земледелием, посадкой деревьев, строи- тельством, проведением каналов и сбором урожая. И нет у них иных промыслов, кроме набега, грабежа, охоты, верховой езды, сражения витязей, поисков добычи и завоевания стран. Помыслы их направлены только на это, подчинены лишь этим целям и мотивам, ограничены ими и связаны только с 86 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ними. Они овладели этими делами в совершенстве и достигли
в них предела. Это стало их ремеслом, торговлей, наслажде-
нием, гордостью, предметом их разговоров и ночных бесед
(цит. по: Кляшторный, Савинов 2005:106).
Иначе настроена мотивационно-деятельностная схема рыбака и земледельца, соотнесенная с ритмами природы, уловов и уро- жаев. В ней доминирует внимание к биоресурсам и локальному родственно-соседскому миру. Унылый, но во многом точный, эскиз статичной крестьянской схемы набросан Ф. Броделем: Многочисленное крестьянское население, жившее в условиях, близких к простому воспроизводству, вынужденное без уста- ли работать, чтобы выдержать удары частых неурожаев и вы- плачивать множество своих повинностей, замыкалось в гра- ницах своих повседневных задач и забот. Оно едва могло пошевелиться. И трудно в такой вот среде вообразить себе легкое распространение технического прогресса или согласие пойти на риск, связанный с выращиванием новых культур или с новыми рынками. Складывается впечатление масс, по- груженных в рутину, почти спящих (Бродель 1988:246).
Впрочем, при взгляде изнутри в крестьянской схеме обнару- живается своя гармония и стройность. Например, в стихах А. Кольцова крестьянская доля выглядит поэтично и по-своему динамично: Красавица зорька В небе загорелась, Из большого леса Солнышко выходит…
Весело я лажу
Борону и соху,
Телегу готовлю,
Зерна насыпаю…
Выйдет в поле травка —
Вырастет и колос,
Станет спеть, рядиться
В золотые ткани…
Глава 3. Репертуар кочевника 87
С тихою молитвой Я вспашу, посею. Уроди мне, Боже, Хлеб — мое богатство! («Песня пахаря» 1831 г.). Допуская жесткое сравнение, схему охотника/кочевника можно назвать хищной, а схему собирателя/земледельца — травоядной. В разных культурах между ними обнаруживается дробный спектр промежуточных вариантов, в той или иной мере тяготеющих к обо- значенным полюсам. На первый взгляд, крайние позиции конт- растны до конфликтности. Однако это аберрация внешней оценки: кочевника — как бича божьего, земледельца — как угнетенного страдальца. На самом деле воинственный кочевник и мирный зем- леделец могут лишь умозрительно отделяться друг от друга. В ре- альности — там, где их пространства пересекаются, — они сосуще- ствуют и образуют естественный симбиоз, в котором земледелец олицетворяет кормящую культуру, кочевник — мобильную силу. Один осваивает локальную эконишу, другой связывает локальные экониши в мозаичное полотно. У них разные, но взаимодополня- ющие модели безопасности и контроля над пространством — кор- мовая (локальная) и силовая (магистральная). Первая основана на экохозяйственной адаптации и труде, вторая — на экосоциальной адаптации и войне/политике. Первая развивает технологии осед- лости (разработка локальных ресурсов) и плотного врастания в землю, вторая — технологии мобильности (коммуникации, управ- ления) и охвата больших пространств. Они поддерживают друг друга, поскольку кочевник опирается на локальные очаги, а земле- делец нуждается во внешней защите своей ниши.
Стайность и стадность
Кочевник привязан не к месту, а к движущейся орде (войску, табору, табуну, стаду). Безопасность для него состоит в контроле над пространством, где главную и постоянную угрозу представ- ляют другие кочевники. Атмосфера степной войны всех против всех передана монгольским «Сокровенным сказанием» (254): Звездное небо поворачивалось — была всенародная распря. В постель свою не ложились — все друг друга грабили. Вся по- верхность земли содрогалась — всесветная брань шла. Не прилечь под свое одеяло — до того шла общая вражда. 88 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
В «Сокровенном сказании» превосходно описан и страх кочев- ника — в эпизоде загнанного меркитами на гору Бурхан-халдун Темучжина. Будущий Сотрясатель Вселенной испытал тогда «ве- ликий ужас», представляя свою жизнь «изблеванной», а самого себя — жалкой вошью и прячущейся ласточкой. Подобные ощу- щения он испытал и при облаве тайчжиутов, голодая и скрыва- ясь в лесу в течение двух недель. Зато позднее Чингис-хан отли- чался почти патологической бдительностью, мотивировавшей жестокий порядок в его орде. Осторожность хана, внешне напо- минающая трусость, была замечательным свойством в условиях степных конфликтов, когда охотник мог вмиг превратиться в до- бычу. Обратной стороной искусства облавы было умение ее избе- гать. Все ханы бегали от своих недругов (и это было маневром, а не трусостью), но Темучжин делал это лучше других. После тай- чжиутского плена он ни разу не попадал в расставленные ловуш- ки. Совершая стремительные и дальние перекочевки, невзирая на ночь и усталость, он превосходил ожидания противника. Он был виртуозом предупредительных маневров, исчезал, как неви- димка, и появлялся, как дух из дымника (подробнее см.: Головнёв 2009:379–411). Умение вовремя уклониться от облавы не только спасало вож- дя, но и мобилизовало орду. Подобный маневр мангытского кня- зя Эдиге, спасшего эль мангытов от разящего удара Тимура в 1391 г., позволил ему собрать и подчинить себе Мангытский юрт. Участвуя в походе Тимура и зная о его планах, Эдиге послал гон- ца в северокавказские кочевья, чтобы они, «оставив свою страну и покинув родину, отошли в такие места, добираться до которых тяжело и опасно, и при этом не задерживались бы на стоянках по два дня. В противном случае Тимур может догнать и разгромить их». Вскоре в междуречье Яика и Эмбы, в тех самых местах, «до- бираться до которых тяжело и опасно», бий Эдиге собрал орду, позднее названную Ногайской (Трепавлов 2002:66, 71). Как вид- но, вынужденная дальняя перекочевка не смутила и не возмути- ла мангытов, а, напротив, сплотила их вокруг вождя. Парадокс лавинообразного роста монгольской орды состоял в том, что мотивационно он исходил из заботы хана о собственной безопасности, но оказался эффективным средством господства и завоеваний. В условиях степной турбулентности накаленный до Глава 3. Репертуар кочевника 89
психоза инстинкт самосохранения вождя сплотил орду и раздул ее до империи (психоз безопасности всегда крепит социальное единство). Особое значение в организации монголов и их победах имел механизм, который в теории управления называется пря- мой-и-обратной связью центральной системы. Поразительная со- гласованность действий монголов, иногда воспринимаемая как рабское подчинение хану, в действительности была системой ко- чевой безопасности. Ее ядром стала когорта нукеров и гвардия кешик, пронизавшая, будто нервная сеть, всю орду и наладившая ее молниеносную связь с ханом. Эта технология безопасности строилась на высокой мобильности (при опережающих действи- ях хана и ставки), стремительной коммуникации, жестком един- стве орды и культе вождя. Вольнолюбивые степняки самозабвен- но жертвовали собственными амбициями во имя хана и орды. Сила орды — в агрессивных лидерах из клана ханов-царей, при этом орды безмятежно переходили к новым властителям-по- бедителям. В этом выражалась своеобразная степная «демокра- тия», состоявшая в единодушном признании целыми улусами власти сильного. Например, в 1380 г. на Калке войско Мамая вместо сражения дружно присягнуло хану Тохтамышу и перешло в его орду: «Мамаевы ж князи сшедше с конь своих и биша челом царю Тохтамышю, и даша ему правду по своей вере, и яшася за него, а Мамая оставиша поруганна» (ПСРЛ Т. 43 2004:137). Орда не существует без вождя, и ее агония обычно выражается в конвульсивной смене ханов (беков), как это было во времена «великой замятни» в Золотой Орде или в последние дни Большой Орды. При этом абмиции ордынцев сталкиваются друг с другом и создают «давку» (в летописях «замятню»). Орда самоуничтожает- ся теми же силами элиты, которыми и создается. При этом борьба выходит за рамки обычаев, неся с собой отце-брато-сыно-убий- ства и безудержный террор. Разрушительная сила кочевой элиты сопоставима с ее созидательной мощью, благодаря которой соби- раются громадные империи. Быстрый переход от защиты к агрессии, превращение опасли- вого стада в азартную стаю — талант стайно-стадного человека. В степи переход покорного улуса в режим воюющей орды и наобо- рот был обыденностью и зависел от воли вождя. Кочевникам свой- ственна маневренность в обеспечении безопасности, включающая 90 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
тактики опережающего удара, предупреждения облавы, замани- вания отступлением. Быстрота маневра позволяла им резко сме- нять бегство на атаку и повергать врага в смертоносное оцепене- ние. Монгольская облава — иллюстрация психологического преимущества загонщика над добычей. Охотник-кочевник-воин постоянно имеет дело с угрозами и ри- сками. Для него страх — не гнетущая неизвестность, а привычный инструмент. Управление страхом — ключевая технология кочевни- ка. Преобразованный в агрессию и направленный на жертву, страх расчищает путь лучше копья и меча. Подгоняемый нарочитыми ак- тами жестокости страх мчится впереди кочевой орды и подавляет волю защитников крепостей. При виде парусов викингов и знамен монголов жители городов нередко сдавались без боя, пускались в паническое бегство и даже кончали жизнь массовым самоубий- ством (как случилось при взятии монголами Пекина и Ганджи). Для оседлой «кормящей культуры» кочевая модель безопас- ности чужеродна и амбивалентна, поскольку содержит в себе как защиту, так и угрозу (что, впрочем, свойственно любой власти). Эта безопасность начинается с опасности — набега кочевой орды. В борьбе за селение кочевник сражается не с земледельцем, а с прежним правителем земледельца, тоже кочевником, и судьба оседлой общины решается в схватке кочевников. Недавний враг-агрессор вскоре превращается в покровителя-защитника, так как локальная общность чаще признает право победителя, чем хранит верность прежнему покровителю. Отныне очередной «свой кочевник» защищает село или город от «чужих кочевни- ков», берет на себя роль миротворца и пастыря оседлой общины. Земледелец может не любить кочевую власть и даже проклинать ее (обычно постфактум), но он умеет смиряться с этой властью и считать ее залогом безопасности. Ему ближе психология един- ства в стадности с опорой на волю пастыря. Психологически для земледельца чужеродная кочевая модель безопасности несет не преодоление страха, а его подавление: ко- чевник монополизирует страхи земледельца, а земледелец с го- товностью отдает их на милость победителю-господину. Модель безопасности земледельца развернута на две сферы — природы и общества. В первой он чувствует себя по-хозяйски, обладая ем- кой экологической культурой и поддержкой сельской общины, в Глава 3. Репертуар кочевника 91
совершенстве владеет знаниями местности и календаря, навыка- ми обработки земли и материального жизнеобеспечения. Он спо- собен ладить с природой на уровне психического диалога — по- средством ритуалов и крестьянской магии. Земледелец в силах — «с божьей помощью» — пережить стихийные бедствия и невзгоды вроде неурожая. Угроза голода не порождает у него страха, что выражено в русских пословицах: «Сыта не сыта, а всегда весела», «Дома и солома едома», «С поста не мрут, а с об- жорства мрут», «Дай земле, и она тебе даст». Иначе представля- ются ему угрозы, исходящие из внешнего социального мира (на- пример обреченность в поговорке «пусто, словно Мамай прошел»). Насколько земледельцу уютно в родной природе, настолько тре- вожно в предчувствии внешнего насилия. При смене кочевой элиты земледелец признает за победите- лем право контроля, не желая входить в поле высшей власти (позднее это поле на Руси занял барин и чиновник). В древности власть кочевника была традицией и не считалась завоеванием. Не случайно русские летописи пестрят призваниями на помощь и (со)правление морских и степных кочевников — от варягов до половцев. Собственная властная элита произрастала в «кормя- щей культуре» в двух вариантах — от осевших кочевников и от освоивших власть полукровок. В этих случаях симбиоз разных культур перерастал в их синтез, генерируя новую культуру.
Избранность
Кочевникам свойственна простодушная убежденность в своем превосходстве над оседлыми народами. По представлениям древних тюрок, все человечество изначально было разделено на тюрок, имеющих свое государство и свои законы, и их врагов, предназначение которых — подчиниться тюркским каганам, «стать рабами и рабынями». Непокорных ждало уничтожение. Каждый народ стремится к подчинению иноплеменников и гос- подству над ними (Кляшторный 1964:47). Кочевник наделен не только территориальной, но и социаль- ной мобильностью. Он может быстро менять роли пленника-раба и вождя, от пастьбы коней переходить к «пастьбе» народов. Парадокс и преимущество кочевника состоит в том, что он одно- временно минималист и не чужд мирового господства. Кочевник 92 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
непринужденно преодолевает границы и превращается из посети- теля в покорителя. «Открытая» ментальная карта располагает к власти над пространством. Это особенность кочевого менталитета, не выводимая из рациональных расчетов экономических и эколо- гических нужд. При этом кочевник так же быстро захватывает, как и теряет. Он часто находится на грани риска и ценит мобильность как динамичное равновесие, стыкующееся с убеждением: останов- ка означает конец (поражение, рабство, смерть). Для него безопас- ность, как и мощь, — в движении. Для кочевников соотношение «господин–раб» — нечто вроде полюсов, между которыми распола- гается спектр возможностей перехода «из грязи в князи» и наобо- рот. У оседлого земледельца такого выбора нет, и его состояние за- висимости оказывается статичным. Ментальная карта монголов была открыта для захвата всего мира: само по себе мгновенное превращение обычных коневодов в миродержцев свидетельствует о потенциале экспансии кочевников. Темучжин из бедняка и раба, каким ему довелось бывать в юности, в считанные годы превратился в Сотрясателя Вселенной Чингис- хана; то же самое произошло с его нукерами, еще недавно доивши- ми кобыл. «Монгольская мечта» стала прямым продолжением ле- генды о предке монголов Бодончаре — нищем охотнике, захватывавшем людей так же легко и естественно, как сокол — ку- ропаток. Архетип Бодончара окрылял монголов верой в то, что миру предназначено быть их добычей. Притязания монголов выра- жены в ярлыке Чингис-хана: «Всю поверхность земли от восхода солнца до захода господь всемогущий отдал нам» (Рашид-ад-дин II 1952:211). Плано Карпини засвидетельствовал это в своих записках:
[Монголы] не заключают мира ни с какими людьми, если те
им не подчинятся, потому что… они имеют приказ от Чингис-
хана, чтобы, если можно, подчинить себе все народы…
Поэтому их император так пишет в своих грамотах: «Храбрость
Бога, император всех людей» (Плано Карпини 1993:48, 52).
Внешний мир виделся из орды огромным полем военно-про- мысловых угодий, а ритм «промысла» зависел от настроений и решений хана и курултая. Чингис-хан и его потомки смело дели- ли не только покоренные земли, но и едва разведанные. Например, ко времени смерти Джучи и Чингис-хана (1227 г.) кыпчаки еще не Глава 3. Репертуар кочевника 93
были окончательно покорены, однако, назначая Дешт-и Кыпчак старшему сыну, Чингис-хан изрек: «Пусть будет пастбищем для твоих коней» (Утемиш-хаджи 1992:91). С тех пор Улус Джучи включал «Хорезм и Дашт-и Кыпчак от границ Каялыка до отда- леннейших мест Саксина, Хазара, Булгара, алан, башкир, Урусов и черкесов. Вплоть до тех мест, куда достигнет копыто татарской лошади» (Тизенгаузен 1941:204). Монгольская «копытно-конская» метонимичность подразу- мевала безграничную власть над пространством. Для кочевни- ка-покорителя граница была не препятствием, а искушением. В отличие от средневекового путешественника-европейца, для которого пересечение границы сродни подвигу, кочевник транс- граничен. В кочевой ментальности понятие «путешественник» вообще сродни трюизму, поскольку состояние пути — обыден- ность. Стремление кочевника к пути и охвату большого про- странства инстинктивно; оно не мотивировано, поскольку путь и есть мотив. Этому трудно дать рациональное определение (исхо- дя, например, из расчетов емкости пастбищ), можно лишь поды- скать ассоциации: «раздолье», «удаль», «даль». Свойственная ко- чевнику «схема сокола» ориентирована не на удобство пастьбы (это «схема овцы»), а на власть над пространством. По отношению к покоряемым народам монголы занимали по- зицию этноизбранности с идеологемой превосходства и господ- ства. Прямо противоположные установки этики своего и чужого показывают значимость этничности в монгольской орде. По отношению к своим: Словопрения между ними бывают редко или никогда, драки же никогда, войн, ссор, ран, человекоубийства между ними не бывает никогда (Плано Карпини 1993:30). По отношению к другим: Они очень вспыльчивы и раздражительного нрава. И также они гораздо более лживы, чем другие люди, и в них не обрета- ется никакой почти правды; вначале, правда, они льстивы, а под конец жалят, как скорпион. Они коварны и обманщики и, если могут, обходят всех хитростью… Они очень алчны и весь- ма крепко удерживают все свое и очень скупые дарители. Убийство других людей считается у них ни за что (Плано Карпини 1993:31). 94 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Сила монгольской империи обеспечивалась безусловным го- сподством рода Чингиса, Алтын уруга (Золотого рода), — элитной этнокасты монголов. Впрочем, речь идет не о традиционном род- стве, а о новом, выплавленном в ходе борьбы Темучжина за власть, — о родстве по хану, орд-родстве. Известно, что Темучжин создал империю, опрокинув прежнее родство и освободившись тем самым от оков традиции и границ дозволенного. Трудно сказать, с чьей стороны последовал решающий толчок к этому опрокидыва- нию — родни, бросившей на произвол судьбы сироту Темучжина, или его самого, убившего в ссоре единокровного брата. Подобно хуннскому вождю Модэ, он шел к власти по трупам родни и близ- ких, в том числе названого брата Чжамухи и названого отца Тоорил- хана. Стихия измен, убийств и обид освободила юного Темучжина от условностей родства и открыла путь к самоутверждению (Головнёв 2009:385). Переход «Рубикона родства» выглядит ин- тимной патологией, но с него и начинается имперскость. Новое родство, сложившееся на преданности хану как орд-род- ство, было свежим и актуальным, разраставшимся в ходе воен- ной экспансии. Чингис-хан создал свою орду, опрокинув прежнее родство и иерархию (в том числе главенство «названого отца» ке- реитского Тоорил-хана). Он создал новое родство в виде своей орды и физиологически породил ядро империи — Алтын уруг (Золотой род) своих потомков-Чингисидов. Второй пояс орды со- ставили преданные нукеры-нойоны и уцелевшие родственники Чингис-хана — собственно монголы и иноплеменники, сменив- шие былую идентичность на преданность хану (например, же- лезные псы из урянхайцев). Третий, внешний, пояс составили влившиеся в орду вольные и невольные союзники — «татары» (выражение «монголо-татары» точно характеризует орду с ее монгольским ядром и татарской оболочкой). Орда как абсолютная ценность перекрыла собой все устояв- шиеся личные ценности, включая родство, за счет культа хана и окружавшей его элиты. «Революционность» Чингис-хана в отно- шении прежней иерархии открыла шлюзы вседозволенности и исключительности. «Нарушитель границ» становится вождем, а не отщепенцем, когда обретает социальную поддержку. Ядром будущей империи обычно выступает банда боевиков, смело нару- шающих сложившийся порядок. Их действия преступны относи- Глава 3. Репертуар кочевника 95
тельно традиции, но позднее стараниями придворных идеологов обретают вид борьбы за истину и справедливость (всякая рево- люция противозаконна, пока не победит). Так, например, выгля- дит траектория Тимура, который в смуте боев за власть между монгольскими ханами и тюркскими эмирами в Мавераннахре сколотил банду разбойников, побывал в плену, посидел в темни- це, а затем, собирая попутчиков в растущую орду, в 1370 г. стал верховным эмиром Турана с миссией установления долгождан- ного мира и порядка. Узурпация власти, несмотря на попытки Тимура через брак с наследницей Чингисидов назваться ханским зятем (гураган), была столь очевидна, что удержать власть мож- но было только нарастающей агрессией. Набирая обороты и рас- ширяя диапазон, агрессия главаря бандитов выплеснулась за пределы Мавераннахра на Могулистан, Золотую Орду, Кавказ, Персию, Индию, Сирию, Османскую империю. Возбуждая соци- альный трепет на грани хаоса и порядка, Тимур, нарушив все мыслимые границы (социальные, территориальные, менталь- ные), создал поверх них империю. По мотивации агрессивные создатели империй существенно от- личались от правителей, стоявших на страже традиционных рубе- жей. Наследные монархи и родовая аристократия выступали хра- нителями устоев и границ власти. Строитель империи — по корням маргинал (сиротами или бастардами были, например, Цинь Шихуанди, Таньшихуай, Темучжин, Владимир Святославович, Вильгельм Завоеватель, Иван Грозный). Нарушая границы, он со- вершал насилие над окружающим миром. Именно маргиналы об- ладали мотивацией преодоления и слома прежних границ и норм, замещения их новыми идеологемами и статусами. Имперские (в но- вейшее время империалистические) войны часто инициировались лидерами, происходившими с окраин, из меньшинств или марги- нальных сословий (Александр Македонский, Тимур, Наполеон, Гитлер, Сталин). Феномен разрушителя границ, роднящий зачин- щиков захватнических войн и революций, исходит из ущемленных амбиций, из своего рода персональной реконкисты. Без идеи превосходства и исключительности невозможно за- хватить чужую землю и превратить покоренный народ в рабов. Необходимая для этого жестокость в порабощении и управле- нии может основываться только на убеждении в собственной 96 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
избранности и в инакости/неполноценности побежденных вра- гов. О подобном стиле завоеваний и о происхождении государ- ственности убедительно писали Л. Гумплович и Ф. Оппенгеймер (Гумплович 1895; Oppenheimer 1914). Яркий иллюстративный ряд для «завоевательной теории» предоставляют кочевники, созда- вавшие свои орды и империи на резком противопоставлении элиты и черного люда. Для более эффективного управления по- коренными народами монголы создавали дополнительную про- слойку из наемников-чужеземцев, не связанных родством и ре- лигией с местными жителями. Например, в Китае при Хубилае было много чиновников из мусульман и даже христиан (одним из них был Марко Поло, прослуживший хану 17 лет).
Все китайцы не любят управления великого хана, потому что
поставил он над ними татар и всего чаще сарацин; а этого ки-
тайцы не выносили, так как обходились с ними, как с рабами.
Великий хан овладел Китаем не по праву, а силой и не дове-
рял китайцам, а отдал страну в управление татарам, сараци-
нам и христианам, людям из его рода, верным и не туземцам
(Книга Марко Поло 1956:109).
Особенный эффект величия империи создавало нарочитое со- поставление преимуществ монголов (прежде всего в мобильности и воинственности) и слабостей покоренных. Огромные размеры степ- ной империи не только не смущали монголов, но и создавали им образ владык пространства — в нечеловеческих расстояниях выра- жалось величие. Занимавшие по нескольку месяцев поездки кня- зей покоренных стран в ставку верховного хана едва ли не главной целью имели демонстрацию безграничности пространства и, соот- ветственно, власти. Из величины пространства рождалась идеоло- гема величия кочевой власти. На ней основано понятие «Великий Монгольский Улус» (Yeke Mongγol ulus). Дальность походов монго- лов, кажущаяся оседлому жителю затруднением, кочевнику пред- ставлялась превосходством, поскольку обеспечивала безопасность империи — ставка верховного хана в Халхе оставалась неуязвимой. Кроме того, проезд по огромной империи был методом укрощения знати завоеванных стран (в том числе русских князей, грузинских царевичей, султанов халифата): монголы не только настаивали на их поездках в далекую ставку хана, но и осознанно делали эти по- Глава 3. Репертуар кочевника 97
ездки мучительными и унизительными. Идеологема кочевой коло- низации заключалась не в рациональном освоении новых пастбищ, а в установлении господства над большим пространством.
Тотальность
Из разных побуждений — религиозного менеджмента, идео- логического камуфляжа, научного анализа — феномен власти давно и безуспешно пытаются разобрать на части, в том числе найти его подоснову в тяге к наживе и материальным выгодам. Однако власть представляет собой исходный мотив-инстинкт, образующий, наряду с родством и сексом, фундаментальную триаду социальности (Головнёв 2009:122–134). Его символиза- ция, кодификация и рационализация в виде статуса, престижа, богатства, права и т. д. приобретают головокружительно слож- ные формы «культуры», но его «натура» остается простой и неиз- менной, как всякий инстинкт. Не случайно именно в измерениях родства, секса и власти люди, вопреки рассудку, переживают са- мые жгучие и неотвязные страсти, восторги и обиды. Одной из основ империи является идеологема об исключи- тельности ее создателя и носителя — вождя и его рода (народа). Она рождается из власти над пространством и из психологии охотника, видящего в других жертву-добычу. Идеология полного господства сочеталась с культом верховного хана и устрашаю- ще-величественными церемониями, такими, например, как ри- туальное убийство 20 тыс. человек при погребении Мункэ-хана, соблюдение тишины и полного спокойствия за полмили от мес- тонахождения хана, величественные процессии сезонных поез- док хана, запрещение охоты за двадцать дней пути от угодий хана, дозволение ловить жемчуг и добывать бирюзу только по воле хана — «а кто противное учинит, жестоко раскается» (Книга Марко Поло 1956: 88, 96, 118, 126, 136). Тотальная власть хана обеспечивалась его тотальной соб- ственностью на орду — ее членов, их имущество, отношения и действия. Кочевой ордизм возможен лишь при условии подавле- ния индивидуального собственничества. Император же этих татар имеет изумительную власть над все- ми. Никто не смеет пребывать в какой-нибудь стране, если где император не укажет ему. Сам же он указывает, где пребывать 98 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
вождям, вожди же указывают места тысячникам, тысячники
сотникам, сотники же десятникам… Все настолько находится
в руке императора, что никто не смеет сказать: «это мое или
его», но все принадлежит императору, то есть имущество,
вьючный скот и люди, и по этому поводу недавно даже поя-
вился указ императора (Плано Карпини 1993:40, 41).
Высшей мерой ордынского повиновения хану была верховная собственность на женщин. Безусловное право хана на женщин улуса создавало единство орды, устраняло амбиции и конфликты.
Если он [хан] просит дочь девицу или сестру, они дают ему без
всякого противоречия; мало того, каждый год или по проше-
ствии нескольких лет он собирает девиц из всех пределов та-
тар и, если хочет удержать каких-нибудь себе, удерживает, а
других дает своим людям, как ему кажется удобным (Плано
Карпини 1993:40).
Верховная власть — стержень и абсолютная ценность орды. События, воспринимаемые современниками как судьбоносные, а историками как эпохальные, в момент их свершения мотивирова- лись исключительно конкуренцией за власть в орде. Соотношение личных мотивов и «логики истории» в репертуаре монгольских ханов проявилось, например, в прекращении Батыем завоевания Европы ввиду смерти великого хана Угэдэя в 1241 г. и в аналогич- ном поведении хана Хулагу в разгар сирийской кампании 1259 г. при получении известия о смерти великого хана Мункэ. Оба хана вели успешные завоевания (соответственно, в Европе и Леванте), но прервали их немедленно, в самый неподходящий момент, ког- да встал вопрос о верховной власти в Монголии. Зов орды был несоизмеримо сильнее искушений Средиземноморья. Плодовитость ханских гаремов обеспечила быстрый рост Золотого рода, насчитывавшего к концу XIII в. до 20 тыс. человек; в 1311 г. в орде насчитывалось 1 400 царевичей (Moses, Halkovic 1985:86). Как отмечает Н. Н. Крадин (2010:242–244), стремитель- ное размножение вождей с их неискоренимыми властными амби- циями создавало угрозу единству империи. Однако само по себе единство сложилось именно на основе элитного рода, который разросся в элитный народ. Созданная Чингис-ханом и его Золотым родом империя охватила Северный Китай, Туркестан, Иран, Глава 3. Репертуар кочевника 99
Месопотамию, Закавказье и Восточную Европу. Контролировать это огромное разноязыкое пространство мог лишь многочислен- ный Золотой род. Орда саморазрушалась из-за отяжелевших властных амбиций оседающих и взрослеющих вождей. Порожденная ханом кочевая империя не умирает вместе с ним лишь постольку, поскольку его призрак в виде его наследников и наследства продолжает витать над покоренным пространством. Со смертью Чингис-хана в 1227 г. орда-империя разделилась меж- ду его сыновьями на четыре улуса и постепенно теряла свою мо- бильность и целостность. Оседание орды связано с заменой коче- вого ордизма чиновничьим. Уже при первых Чингисидах облик орды изменился. Мощная экспансия вызвала формирование си- ловых узлов на периферии — окраинных дочерних орд со своими военно-промысловыми угодьями и улусами. Уже тогда обозначи- лись варианты ордизма по-китайски, по-ирански, по-русски, по-индийски, по-хорезмийски. Например, китайская версия ор- дизма выразилась при хане Угэдэе в бюрократизации управления и строительстве оседлых резиденций. На смену «стратегии желез- ных псов» пришла политика Елюя Чуцая, изрекшего мудрость: «Империю можно создать из седла, но управлять ею из седла не- возможно». В Каракоруме силами китайцев возводился дворец хана (хотя Угэдэй предпочитал проводить время в юрте рядом с дворцом), строились усадьбы знати и храмы разных конфессий, кварталы китайских и чжурчженьских ремесленников, постоялые дворы посланников и купцов со всей Евразии.
Имперскость
Завоевательная стратегия монголов вырастала не из экономи- ческих расчетов, а из соперничества за пространство и власть. При этом экспансия и агрессия были не умыслом амбициозного хана, а «проклятием успеха»: чем большее пространство захва- тывала орда, тем больше угроз она скапливала в себе и вокруг, от мести врагов до зависти соседей. Успешный хан бросал вызов всей Степи и становился мишенью для конкурирующих орд; его главное богатство — «гарем и табун» — превращалось в вожде- ленную приманку для тьмы соперников. Подавляя врагов и при- соединяя покоренные «улусы», орда накачивалась напряжени- ем — завоевательной энергией, генерируемой между полюсами 100 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
агрессии и страха, охоты и безопасности. Отныне безопасность хана, а также его гарема и табуна, могла быть обеспечена только раскручиванием маховика войн. Империя Чингис-хана выросла из степных облав и погонь. Преследуя найманов и меркитов, монголы вышли в Кыпчакскую степь; гоня кыпчаков, они добрались до Руси, а в погоне за кып- чакским ханом Котяном достигли Венгрии и Адриатики (здесь они охотились не только за половецким ханом, но и за венгер- ским королем Белой IV, который, проиграв в 1241 г. битву за Пешт, вовремя понял, что спастись может только бегством, и об- наружил необычайную прыть, бегая от монголов по землям Австрии, Далмации, а затем затаившись на островах Адриатики). Погоня за хорезмшахом Мухаммедом (1221) привела монголов в Иран, за султаном Джелал-ад-дином (1223) — в Индию. Тактика охоты на ханов-соперников создавала эффект снежного кома, по- скольку с гибелью очередного вождя его улус присоединялся к победителю. Осознавая роль хана в орде, монголы решительно расправлялись с вождями врагов: «их [монголов] замысел состо- ит в том, чтобы господствовать на земле, поэтому они выискива- ют случаи против знатных лиц, чтобы убить их» (Плано Карпини 1993:49). Насколько был важен центр для самой орды, настолько же рьяно монголы громили центры и правителей других стран. Кочевая колонизация исходит из ядра кочевой империи — собственно орды (в ее монгольском значении как ставки хана), во имя которой совершались все походы и подвиги. Мощь монголь- ских ударов определялась не числом воинов и не остротой са- бель, а верой в превосходство хана и орды. Размах и успех завое- ваний монголов порой не поддается рациональным расчетам. Например, курултай 1235 г. на берегах Онона принял абсурдное, на первый взгляд, решение об одновременном наступлении «на все четыре стороны» — против восставшей Кореи, на южно-ки- тайскую империю Сун, на мусульманских правителей Ирана и на Кыпчакскую степь. Л. Н. Гумилев справедливо настаивал на том, что «победы одерживали не скопища кочевников, а небольшие, прекрасно организованные мобильные отряды, после кампаний возвращавшиеся в родные степи. Число выселявшихся было ни- чтожно даже для XIII в. Так, ханы ветви джучидов Батый, Орда и Шибан получили по завещанию Чингиса всего 4 тыс. всадни- Глава 3. Репертуар кочевника 101
ков, т. е. около 20 тыс. человек, которые расселились на террито- рии от Карпат до Алтая» (Гумилев 1990:46). Можно ли считать эти рейды миграциями и шагами колони- зации? На мой взгляд, именно в мобильной системе монгольских военных кочевий состоит искусство контроля над большим про- странством и алгоритм кочевой колонизации. Устойчивость этой системе придавал мощный центр — собственно орда (кочевая ставка хана). От нее исходили и к ней сходились силовые линии, охватывавшие пространство походов и завоеваний. В своем ис- ходном состоянии орда представляет собой «идентичность в хане». Алгоритм ордообразования складывался из тотальной власти олицетворяющего орду хана, мобилизации и мобильно- сти ханского улуса и освоения окружающего мира посредством военного и даннического промысла (см. рис. 4). Трудно не согласиться с Н. Н. Крадиным в том, что «создание кочевых империй — частный случай “завоевательной” теории по- литогенеза», но так же трудно принять его политэкономическую риторику, согласно которой степные империи «были созданы для изъятия прибавочного продукта извне степи»; «сила власти пра- вителя степного общества базировалась на его умении организо- вывать военные походы и перераспределять доходы от торговли, дани и набегов на соседние страны» (Крадин 2004:190, 191). «Прибавочный продукт», «доходы» — европейские понятия, чуж- дые кочевникам (К. Маркс намучился в свое время с «азиатским способом производства», так и не сумев его истолковать). Многие исследователи (У. Айонс, Дж. Флетчер, Т. Барфилд, Л. С. Васильев, Н. Н. Крадин, А. И. Фурсов и др.) обращали вни- мание на то, что кочевая империя вырастает не из скотоводства, а из внешней политики. По наблюдениям Т. Барфилда, для внутренних потребностей кочевого общества государственные структуры не нужны; они возникали лишь в контакте с соседни- ми оседлыми государствами для их военного принуждения к уплате дани или открытию пограничных рынков (Barfield 1981:45–60; 1992:32–84). Эта развернутость орды вовне связана не только с исконным симбиозом кочевник–оседлый, но и с глав- ным направлением промысла номадов-воинов. На самом деле го- сударственные структуры кочевникам все же нужны, потому что они считают внешний промысел своим внутренним делом. 102 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Военный промысел, а не выпас лошадей, был политэкономией и идеологией их экспансии. В эпоху орд-империй это пространство внутреннее, оно включено в их ментальную карту в качестве уго- дий, освоение которых — вопрос времени и тактики. А. М. Хазанов отметил несколько вариантов адаптации кочев- ников к внешнему миру: (1) участие в посреднической торговле; (2) торговля с соседними оседло-земледельческими обществами; (3) набеги, грабежи и поборы земледельческих обществ; (4) дан- ническая эксплуатация земледельцев и навязывание им зависи- мости; (5) завоевание земледельческих обществ; (6) вхождение в состав земледельческих государств в качестве зависимой группы (Khazanov 1984:157, 158). К этому списку Хазанова я бы добавил седьмой пункт — правящая элита в оседлом обществе. На приме- ре Китая видно, что многие династии Поднебесной происходили с «варварского Севера»: сяньбийская Тоба Вэй (386–536), кидань- ская Ляо (907–1125), чжурчженьская Цзинь (1115–1234), монголь- ская Юань (1279–1368), маньчжурская Цин (1636–1912). В ряде случаев борьба за обладание оседлым Китаем велась между коче- выми вождями разных поколений, как это было при смене кида- ней чжурчженями, а чжурчженей монголами. По наблюдениям Н. Н. Крадина, рост и упадок земледельче- ских цивилизаций и степной полупериферии синхронны: импе- рия Хань и держава Хунну появились в течение одного десятиле- тия; вслед за объединением Китая под династией Суй, а затем Тан, возник Тюркский каганат; напротив, смуты и кризисы в Китае сопровождались развалом соседних кочевых политий (Крадин 2001:39). Правда, как замечает сам автор, из этого ряда выпадает держава Чингис-хана, которая родилась без имперско- го стимула со стороны Китая. Стимулирующий механизм «малое царство — малая орда, большое царство — большая орда» действовал не только на Востоке, но и на Западе. Например, успехами имперского строи- тельства, в частности рейнскими походами Цезаря, Рим не пода- вил, а усилил военную схему германцев; экспансия Франкской империи Карла Великого вызвала встречную волну завоеваний викингов (Головнёв 2009:195, 252). Не лишено оснований раз- мышление иранского историка Таги Бахрами о том, что во вре- мена походов Александра Македонского в Иране выросло число Глава 3. Репертуар кочевника 103
кочевников, искавших спасения от чинимых его войсками наси- лий, а с установлением порядка Сасанидов кочевничество пошло на убыль (Марков 1976:23). Известно, что туареги стали кочевни- ками Сахары в стремлении уйти от арабского политического го- сподства и арабизации (Першиц 1968:320–355). В евразийской Арктике бум кочевничества и «оленеводческая революция» были реакцией на экспансию скандинавской и российской государ- ственности (Головнёв 2004). В этих случаях решающую роль играл не сам по себе расцвет южных империй, а их наступление на владения кочевников. В от- вет ущемленные кочевники резко наращивали мобильность и со- бирались в орды, захватывая у соседей средства передвижения (коней, верблюдов, оленей) и расширяя диапазон кочевий. Начиналась степная «война всех против всех», из которой победи- телем выходил самый удачливый главарь военной банды, провоз- глашавшийся каганом, ханом или эмиром. Идея реванша и воз- мездия делала его вождем орды, разраставшейся на военном промысле. При этом в кочевнике включались схемы охоты и обла- вы, а среди захваченной добычи особую ценность имели пленни- ки-рабы. В борьбе с оседлой империей кочевая орда сама дораста- ла до империи, покоряя и поглощая различные страны и народы. Однако, добившись реванша и захватив «мир», она теряла идео- логию возмездия, а со смертью хана-объединителя распадалась или сама становилась мишенью реванша со стороны одного из по- коренных сообществ, жаждущего ротации ролей «господин–раб». Приведенный сценарий схематичен: в реальности судьба ор- ды-империи зависела от множества частностей и случайностей, включая происшествия на охоте (смертельная травма Чингис- хана), пристрастие к религиозной моде (манихейство уйгур, иуда- изм хазар) или к алкоголю (слабость Угэдэя). Обычно век ор- ды-империи длился немногим дольше бурной жизни ее создателя, по инерции теплясь в его ближайших потомках. По подсчетам С. В. Данилова, держава хунну жила 300 лет, сяньби — 90, жужа- ней — 150, тюрок — 190, уйгуров — 90, киданей — 220, монголов — 160. Рождение кочевой империи неизменно связано с выдающим- ся предводителем: Модэ у хунну, Таньшихуй у сяньби, Шелунь у жужаней, Бумын-каган у тюрок, Абаоцзи у киданей, Чингис-хан у монголов (Данилов 2004:182, 186). Кочевая империя без вождя 104 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
немыслима. Многие орды были «одноразовыми империями» — существовали в течение жизни их создателей. Более долголетние, вроде Хазарии, оставались в тонусе благодаря войнам с кочевы- ми соседями (арабами, прикаспийскими и причерноморскими степняками). Как заметил Т. Муш, с закатом могущества орды ко- чевник, еще недавно бывший господином пространства, стано- вится маргиналом с сомнительными правами на территорию (Муш 2012). Кочевые империи принято называть эфемерными, подчерки- вая их государствоподобие. Однако спонтанность кочевых импе- рий означает и естественность. На ровном месте в считанные годы создавались огромные орды хунну, сяньби, монголов. Маодунь, Таньшихуай, Темучжин, Тимур сделались «императорами вдруг» — даже не в течение жизни, а за ее краткий отрезок; так же лавинообразно возникали их орды-империи. Это одно из свойств кочевого владычества: сильная власть создается резким усилием и стремительным маневром, она не вызревает, а врывается в покоря- емое пространство. В номадологии нередко подчеркивается значе- ние внутренних процессов в кочевом обществе как фактора внеш- ней военной экспансии и образования империй (К. П. Калиновская, Е. И. Кычанов, В. В. Трепавлов, Р. П. Храпачевский и др.), но при этом внимание концентрируется на имущественном и классовом расслоении, порождающем государство (см., например: Кычанов 1997:36, 37). В действительности орда-империя рождалась не в классообразовании, а в мобильности и магистральности. Легкость и повторяемость рождения орд убеждают в том, что магистраль- ность, военный промысел и идея господства заложены в мотива- ционно-деятельностной схеме кочевника. Кочевая империя не оставляет материальных следов, адекват- ных ее мощи. Это сродни «монгольскому синдрому» в археоло- гии: покорив огромное пространство Евразии, монголы «почти ничего после себя не оставили» (Черных 2009:144). Археология кочевников действительно выглядит уныло за отсутствием тол- стого культурного слоя. Номады не оставляют явных археологи- ческих следов, кроме погребальных курганов (нередко, правда, изобилующих предметами роскоши и символами господства), а их присутствие на местах оседлости читается лишь по скупым вкраплениям степного оружия и иного «импорта». Социальные Глава 3. Репертуар кочевника 105
технологии кочевых империй не откладываются в земле, и могу- чая орда может оставить после себя пустое место. Распространению политической власти и колонизации, как правило, соответствует унификация культурного пространства (Головнёв 2010:226–228).
Осевший обоз
Обычно предполагается, что «неолитическая революция» ста- ла результатом экономического прогресса, демографического взрыва или экологического кризиса. В этих толкованиях «разде- ление труда» между скотоводами и земледельцами выглядит ста- диями эволюции. Однако антропология движения рождает иную версию: первые укрепленные поселения были «огороженной» собственностью кочевых вождей, т. е. организаторами прагородов были пракочевники. Уже в VIII тыс. до н. э. в южном Леванте обо- значились сопоставимые по масштабам явления — обширная ко- чевая циркум-аравийская культура и громадные стены Иерихона. На том самом Левантийском мосту, где с глубин палеолита угады- вается узел геополитики, в начале голоцена формировались раз- личные стратегии власти над пространством, условно обозначае- мые как схема маневра и схема стены. Возможно, первые стены не отделяли горожан от кочевников, а защищали собственность од- них кочевников от притязаний других. Каково бы ни было содержание прагорода — огороженный га- рем, загон для рабов, склад провизии — внутри за стенами жили люди оседлые, но властвовали над ними люди мобильные. Ранние земледельческие оазисы расцвели не сами собой, а благо- даря усилиям кочевых вождей. Крупные земледельческие станы были созданы теми, кто контролировал пространство, — «соби- рателями собирателей». В свою очередь «собранные собиратели» стали той массой зависимого населения, основанием социальной пирамиды, которая сделала возможным крупное аграрное про- изводство с ирригацией и другими формами интенсивного зем- леделия и животноводства. Сценарий прагорода как осевшего обоза предполагает, что из- начально мобильные охотники и контролируемые ими собирате- ли, включая женщин и рабов, представляли собой единое сооб- щество. Неолитическая «городская революция» — обособление и рост городов — была вызвана не самопроизвольным развитием 106 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
оседлой экономики и культуры, а переделом власти над про- странством, при этом главную роль сыграли все те же мобильные вожди. Согласно этому сценарию, кочевники оказываются не гра- бителями чужих городов, паразитирующими на оседлой культу- ре, а организаторами этих городов. Их пристрастие к контролю и захвату городов оказывается исходной традицией. Иначе говоря, тяга кочевников к городам — наследие древнего репертуара и про- должение исконного симбиоза. Более того, как показывает позд- нейшая история, во многих случаях правителями городов и госу- дарств были недавние кочевники суши и моря, и по факту контроля над пространством захват города был продолжающейся конкуренцией между разными кочевниками, а не «цивилизаци- онным конфликтом» оседлых и кочующих. Представляя прагород осевшим от «тяжести сокровищ» обо- зом кочевого вождя, следует учесть трудности его защиты. С утра- той маневренности обоз-город превращался в неподвижную ми- шень. Его безопасность предполагала существенное наращивание охраны и фортификаций, что вызывало ответную реакцию напа- давших. Конкуренция за города укрепляла их обороноспособ- ность. Кочевые вожди по-своему тяготели к искушениям городов, оседая в них. Динамика власти состояла в ее постоянном перетоке из шатров во дворцы. Тем самым военно-политический рост горо- да совершался при участии и под контролем кочевников, в их конкуренции и за счет ресурсов подконтрольных им территорий. С усложнением подчиняемого пространства за счет крупных селе- ний усложнялась технология этого контроля, включая средства войны и вооружения, политическое и административное управле- ние, жреческие и торговые услуги. Цепная реакция в конкурен- ции между кочевниками за город, а позднее между кочевниками и городами послужила генератором милитаризации. Траектория оседания обоза, неоднократно повторявшаяся в истории кочевников, отмечается вплоть до позднего средне- вековья. Свидетельства европейских путешественников позволя- ют наметить три фазы перехода от кочующего города к столице правителя. В годы путешествия Гильома Рубрука орда оставалась кочевой, за ставкой Мункэ-хана во множестве следовали его при- ближенные, «как мухи за медом» (Рубрук 1993:128); кочевья знат- ных монголов создавали впечатление «движущегося города»: Глава 3. Репертуар кочевника 107
Когда они [монголы] снимают свои дома для остановки, они всегда поворачивают ворота к югу и последовательно разме- щают повозки с сундуками с той и другой стороны вблизи дома, на расстоянии половины полета камня, так что дом сто- ит между двумя рядами повозок, как бы между двумя стена- ми. Женщины устраивают себе очень красивые повозки… Один богатый моал, или татарин, имеет таких повозок с сун- дуками непременно 100 или 200; у Бату 26 жен, у каждой из которых имеется по большому дому, не считая других, ма- леньких, которые они ставят сзади большого; они служат как бы комнатами, в которых живут девушки, и к каждому из этих домов примыкают по 200 повозок. И когда они останав- ливаются где-нибудь, то первая жена ставит свой двор на за- падной стороне, а затем размещаются другие по порядку, так что последняя жена будет на восточной стороне, и расстояние между двором одной госпожи и другой будет равняться поле- ту камня. Таким образом, один двор богатого моала будет иметь вид как бы большого города, только в нем будет очень немного мужчин (Рубрук 1993:80). Самая слабая из женщин может править 20 или 30 повозка- ми, ибо земля их очень ровна. Они привязывают повозки с быками или верблюдами одну за другой, и бабенка будет си- деть на передней, понукая быка, а все другие повозки следуют за ней ровным шагом. Если им случится дойти до какого-ни- будь плохого перехода, то они развязывают повозки и пере- возят их по одной. Ибо они едут так медленно, как ходит яг- ненок или бык (Рубрук 1993:81).
Следующее поколение верховных правителей несколько осе- дает, и у ханов появляются стационарные резиденции вроде тех, что строил Хубилай в Китае. Хан со свитой осуществляет сезон- ные перекочевки между своими дворцами. Движение в империи остается интенсивным, но уже больше напоминает сеть комму- никаций вокруг столицы. Ханбалык — резиденция хана — стяги- вала к себе сеть «императорских» дорог. Ставка полуосевшего хана Хубилая в описании Марко Поло представляет собой ядро «инфраструктуры власти» великого хана. По какой бы дороге ни выехал из Канбалу [Ханбалыка] гонец великого хана, через двадцать пять миль [около 40 км] он приезжает на станцию, по-ихнему янб [ям], а по-нашему кон- 108 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ная почта… На каждой станции по четыреста лошадей; так
великий хан приказал; лошади всегда тут наготове для гон-
цов, когда великий хан куда-либо посылает их… Когда нужно
поскорее доложить великому хану о какой возмутившейся
стране или о каком князе, или о чем важном для великого
хана, гонцы скачут по двести миль в день, а иной и по двести
пятьдесят миль… По большим дорогам, где гонцы скачут,
купцы и другой народ ездит, великий хан приказал через
каждые два шага насадить деревья… А сделал это великий
хан для того, чтобы всякому дорога была видна, и заблудить-
ся нельзя было. И по пустынным дорогам есть дерева; для
купцов и для гонцов великое от этого удобство; и во всех цар-
ствах и областях есть дерева по дорогам (Книга Марко Поло
1956:121–123).
Наконец, даже превратившись в город, ставка правителя со- храняет жесткую централизацию как главную ценность осевшей орды. При этом столица стремительно разрастается до гигант- ских размеров, вбирая в себя «кочевые города» и «караван-са- раи». Если кочующей ставке-орде само движение, включающее маневренность, экологичность, центробежность, не дает разрас- тись до аномальных размеров, то осевшая ставка становится ми- шенью и жертвой властецентризма. Как только ставка оседает, все импульсы движения направляются в одну точку, и город вскоре разрастается до гипертрофированных размеров мегаполи- са своей эпохи. Такой столичный город основан исключительно на власти. Подобное наследие орды-столицы наблюдал в Дели Великого Могола французский врач.
Дели был городом Великого Могола куда больше, чем
Париж — городом Людовика XIV. Как бы ни бывали порой бо-
гаты там банкиры и хозяева лавок на главной улице Чандни
Чоук, они ничего не значили в сравнении с государем, его
двором, его войском. Когда в 1663 г. Аурангзеб предпринял
поездку, направляясь в Кашмир, за ним последовал весь го-
род, ибо он не сумел бы прожить без императорских милостей
и щедрот. Образовалось неправдоподобно огромное сборище,
которое французский врач, принимавший участие в экспеди-
ции, оценил в 300 или 400 тыс. человек (Бродель 1986:559).
Глава 3. Репертуар кочевника 109
Город и орда
Древний китайский историк Сыма Цянь утверждал, что у хун-
ну «нет городов, обнесенных внутренними и внешними стенами» (Таскин 1968:34), но археологи обнаружили в хуннском простран- стве около двух десятков городищ (Иволгинское, Баян Ундэр, Дурены, Гуа Дов и др.). Материалы раскопок показали, что обита- тели селений были не кочевниками, а оседлыми земледельцами, рыбаками, животноводами, ремесленниками. Жители городка на реке Иволге, притоке Селенги, в хуннское время (II–I вв. до н. э.) разводили свиней, мелкий и крупный рогатый скот (в 100 м от го- родища располагался загон для скота — «малое» городище), лови- ли рыбу, занимались гончарством, железоделательным и бронзо- литейным производством, изготовляли мотыги, серпы, зернотерки, чугунные сошники. Они жили в полуземлянках со стенами из сыр- цового кирпича. Городок площадью 75 га населяло 2 500–3 000 че- ловек. Фортификации шириной 35–38 м состояли из четырех ва- лов и трех рвов. Укрепленное поселение на Иволге, просуществовав два века, было разгромлено и сожжено (Давыдова 1985:27; 1995:10– 13; Крадин 2001:83, 86, 91, 92; Данилов 2004:35–49; Кляшторный, Савинов 2005:28). Как видно, иволгинцы делали то, чего не делали кочевники хунну: занимались рыболовством, а не охотой; разводили свиней и быков, а не лошадей; обитали в полуземлянках, а не в юртах. За Иволгинским городищем не случайно закрепилось название «Китайское место»: найденные на нем земледельческие орудия (лопаты, кельты, насады на пахотные орудия, серповидные ножи) технологически связаны с Китаем; на некоторых предметах (ка- менных точилах, сосудах) обнаружены китайские иероглифы. Множество костей собак и остатки отопительной системы кан указывают на присутствие в городе выходцев с Дальнего Востока (Кореи, Дунбэя). Не удивительно, что и погребальный обряд Иволгинского могильника отличался от хуннского (Бродянский 1985:49; Давыдова 1985:20–22; 1995:32, 33; Данилов 2004:49–55; Артемьева 2008:40; Крадин 2010:246). Судя по всему, в укрепленном стане на Иволге жили и умирали не кочевники хунну, а пленники и беглецы. Рыболовы, свинопа- сы, гончары, оружейники, земледельцы — при всей экономиче- ской значимости их труда — были рабами кочевников. Вероятно, 110 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
в остроге, помимо оседлых жителей, располагался хуннский кара- ул. Не исключено, что на Иволге существовал невольничий ла- герь, укрепления которого предохраняли не только от набегов, но и от побегов. Среди ханьских низов хуннский плен слыл за легкое рабство, и в северные степи, где было «веселее жить», бежали из Китая рабы и разного рода разбойники, воры, дезертиры (Гумилев 1993:121, 122). «История ранней династии Хань» под 33 г. до н. э. сообщает о просьбе ханьского императора к хуннскому шаньюю не прини- мать перебежчиков (Таскин 1968:49; 1973:41). Массовость бегства из китайского рабства в хуннское указывает не только на вольгот- ность степной неволи по сравнению с китайской, но и на суще- ствование условий и порядка приема рабов-эмигрантов. Невольничьи трудовые лагеря традиционны для кочевников всех эпох. Например, для обеспечения своего кочевого войска ры- бой сяньбийский вождь Таньшихуай захватил более 1 000 семей рыбаков вожэнь и переселил их на реку Ухоуцинь (Материалы 1984:80). Для снабжения двух пограничных туменов правители Ляо переселили на реку Толу в Чжэньчжоу (Чинтолгой балгас) 700 семей бохайцев, чжурчженей и ханьцев, разместив их в город- ке с квартальной планировкой и скученными жилищами (всего в пространстве киданьской империи Ляо в Х в. известно около пя- тидесяти городков) (Крадин 2010:252, 254). Так же поступали ко- чевники в других местах: например, в средние века и новое время правители Западного и Центрального Судана собирали пленни- ков в земледельческие поселения (Куббель 1988:131, 178). Впрочем, не только острогами полнилась степь. Кочевые ханы, подражая оседлым царям, создавали ставки с «архитектурой пре- стижа» — ханскими дворцами, в том числе «для китайских прин- цесс» (смакующий подобные версии фольклор недалек от реаль- ных мотивов правителей), храмами разных религий и стелами славы каганов. В измерениях безопасности «престижная архитек- тура» была уязвима, и реальная ставка кагана оставалась кочую- щей. Однако мотив престижа часто оказывался выше расчета, тем более что степные владыки иногда впадали в соблазн вечности — на стеле в честь Мункэ-хана в 1257 г., за два года до его смерти, была выбита надпись: «Пусть Мункэ-хан здравствует на протяже- нии десяти тысяч лет» (см.: Данилов 2004:90). Впрочем, строили Глава 3. Репертуар кочевника 111
«столицы престижа» не сами кочевники, а те, кто умел это де- лать, — пленные и беглые ханьцы, согдийцы, хорезмийцы. Для кочевников точками опоры в безбрежной степи служили священные горы, урочища, святилища. По преданию, записанно- му Рубруком, до возвышения монголов в Халхе властвовал Унк- хан (в «Сокровенном сказании» — Тоорил-хан), резиденцией кото- рого был городок Каракорум. После того как «некий ремесленник» Чингис одолел Унк-хана и захватил власть в Халхе, Каракорум со- хранил значение символа этой власти, и монголы «считают этот город за царственный и поблизости его выбирают своего хана» (Рубрук 1993:101). Именно Каракорум и его окрестности наполня- лись архитектурой престижа в монгольскую эпоху. Крах кочевой империи сопровождался сносом «архитектуры престижа»: уйгурский Хар-Балгас (Орду Балык) с его дворцом и пагодой был разрушен в 840-е гг. кыргызами; монгольский Каракорум (монг. Хархорин, кит. Холинь), возведенный китайца- ми в 1235 г., ими же (минскими войсками) был сожжен в 1380 г. Однако, несмотря на недолгий век, построенная в степных владе- ниях ставка-дворец обозначала кочевую власть, стягивая к себе караваны купцов, миссии послов и жрецов разных стран и рели- гий. Ничто иное, кроме власти, не делало Орхон столь популяр- ным в средневековой Евразии. В отношении к чужим городам кочевник испытывал страсть охотника и не спешил занять место добычи. Все кочевники, степ- ные и морские, предпочитали не вселяться в захваченный город, а контролировать его на расстоянии. Так вели себя мореходы (эл- лины, викинги), сохраняя свои форпосты на островах, а «морские конунги» средневековой Скандинавии и вовсе не владели участ- ками суши, властвуя над морем и побережьем с кораблей (Головнёв 2009:221–226). Это свойственно и степным кочевни- кам, которые не оседали в покоренных городах Китая, Ирана или Руси, а располагались на дистанции в кочевых ставках. Сходным образом вели себя в завоеванных странах арабы, не оседая в зем- ледельческих селениях, а сохраняя подвижность «воинства исла- ма» (Беляев 1965:150, 171). Кочевники оседали в городе лишь вследствие потери воин- ственности и мобильности (закон Ибн-Хальдуна). В VIII в. это точно выразил Тоньюкук, советник тюркского Бильге-кагана: 112 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Тем, что мы всегда могли оказывать сопротивление, мы обя-
заны как раз тому, что кочуем в поисках травы и воды, не име-
ем постоянного жительства и живем охотой. Все наши люди
опытны в военном искусстве. Если мы сильны, мы снаряжаем
наших воинов в набеги, если становимся слабыми, бежим в
горы и леса и прячемся там. Когда мы построим замки, чтобы
жить в них, и изменим наши старые привычки, тогда в один
прекрасный день мы будем побеждены. К тому же ученые в
буддийских и даосийских храмах проповедуют людям только
добро и покорность. Эта дорога не ведет к войне и завоеванию
власти. Поэтому нам не стоит строить (Бичурин 1950:274).
Несколько десятилетий спустя предсказание тюрка отозва- лось в судьбе уйгуров. Подавляя по просьбе Танских правителей восстание согдийских колонистов в Китае, уйгурский каган Моюн-чур (746–759) пленил согдийцев, но вскоре сам оказался в плену их религии (манихейства) и пристрастия к городам. Руками согдийцев он поставил в завоеванной Туве более десятка крепостей для охраны северных границ от кыргызов. Однако именно городки вызвали мощную встречную агрессию кыргы- зов, сокрушивших Уйгурский каганат в 840 г. Крах тактики «оседлых ставок» не вернул отяжелевших уйгуров на путь коче- вий: мигрировав на запад, они осели в Турфанском оазисе, где создали княжество с городами, торговлей и земледелием (это не значит, что сами уйгуры принялись пахать землю, — они остава- лись правящей элитой). По тюркским преданиям, легендарный Огуз-хан завещал «всегда кочевать, никогда не становиться оседлыми». У монголов «переход кочевников, их царевичей и главарей в города считался нарушением ясака Чингис-хана». И позднее ордынцы осознава- ли, что «урбанизация» противна их жизненному стилю. Например, во второй половине XV в., когда могольский Юнус-хан поселился во покоренном им Ташкенте, его сын Ахмед вместе с частью моголов осознанно ушли в степь и продолжили кочевье (Бартольд 5 1968:173). Сходный сценарий «обременения оседлостью» реализовался в пост-чингисханской орде. Траектория ордынского градострои- тельства отмечена вехами: в 1235 г. утомленный роскошью и пьян- ством Угэдэй-хан распорядился оградить Каракорум стеной, воз- Глава 3. Репертуар кочевника 113
вести дворец Вань-ань-гун, а каждому из царевичей «построить в окрестностях дворца по прекрасному двору»; этому примеру по- следовала армия — в 1275 г. Чан Вэй, тысячник гвардии Хубилай- хана, прибыл в местность Хугшин Тээл и поставил «военный го- родок отважных воинов»; менее чем через столетие, в 1369 г., изгнанный из Китая последний юаньский правитель Тогоонтумур- хан построил в Монголии городки (в том числе Хэрлэн Барс, Олон Байшин), в которых скоротал остаток своих дней (Древне- монгольские города 1965:132; Данилов 2004:95, 99, 165). В те же сроки развалилась Золотая Орда с ее отяжелевшими от богатства, рабства и чиновничества ханскими ставками. С. А. Плетнева (1982:78, 121, 145) в цикле «от кочевий к горо- дам» отмечает таборную, полукочевую и полуоседлую стадии. Эти размышления перекликаются с наблюдениями Ибн- Хальдуна, только в поле зрения оказывается не асабийя (дух во- инственности), а «стадии развития» оседлости. Подобное смеще- ние акцента с кочевья на город свойственно многим размышлениям о вреде кочевания и пользе оседлости. Однако если бы подобных взглядов придерживались Модэ, Таньшихуай и Темучжин, кочевые империи были бы созданы не ими. Для ко- чевника оседлость — не прогресс, а увядание. В городе, как на кладбище, заканчивается век кочевой орды, на смену которой в дикой степи нарождается новая. Город — не идеал кочевника, а добыча (если это чужой город) или элемент инфраструктуры коммуникации (если он построен для нужд орды). Оседлость вообще — презренное состояние в глазах кочевника: например, татары, ругая провинившихся де- тей, изрекали нечто вроде проклятия: «Чтоб тебе, как христиа- нину, оставаться всегда на одном месте и нюхать собственную вонь» (Герберштейн 1908:143, 144). Властью хана города захваты- вались, строились, разрушались, переносились с места на место в интересах орды, а не ради оседлости. Спектр функций города — осевший обоз, огороженный гарем, невольничий лагерь, «архи- тектура престижа», резиденция дипломатии, хозяйственная ко- лония, узел торговли, военная база, объект военно-даннического промысла — исходил не из потенциала самого города, а из нужд и капризов кочевников. Вся политэкономия степного города была проекцией власти: в нем ковали, растили и строили не то, 114 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
что было выгодно ремесленнику и земледельцу, а то, что предпо- читал кочевник. Власть, как магнит, притягивала торговцев — на пике могущества Золотой Орды трассы Великого шелкового пути поднялись на север, в Урало-Поволжье, а после успеха Тимура вновь сместились на юг, в Среднюю Азию, Иран и Левант (Федоров-Давыдов 2001:224). Город разрушался с закатом орды, создавшей или использовавшей его — без кочевника он терял жизнеспособность. При этом степной город не играл той воен- но-стратегической роли, которая ему нередко приписывается по аналогии с оседлыми цивилизациями.2 Утрата оседлой резиден- ции вовсе не означала поражения орды. Фортификации даже раздражали кочевников, и те с удовольствием их рушили, а вла- стители, уверенные в своей мощи (например, монголы), городков не укрепляли.
***
Кочевая колонизация внешне мало похожа на просто выведе- ние колоний как поселений. Конфигурация власти в исполнении кочевников выглядела как сеть силовых линий, стянутых к цент- ру орды. Кочевые пути были дорогами власти, по которым гнали тьмы пленников (только из завоеванного Хорезма в Монголию было угнано 100 тыс. ремесленников), шли купеческие караваны (городок Бийбалык в уйгурских владениях был основан согдий- скими и китайскими торговцами), трусили миссионерские мулы (по соизволению монголов в Закавказье строили буддистские храмы) (Рашид ад-Дин 1952:217; Данилов 2004:58; Крадин 2010:256). В эпоху кочевников центральная Евразия напоминала котел, в котором властная рука кагана перемешивала покорен- ные народы. Согдийцы в Северной Китае, китайцы и арабы в Средней Азии, славяне в Прикаспии, татары в Крыму — все они были разнесены по степи ордынскими ураганами. Многие «горо- да» в Великой степи были невольничьими станами, и их укре- пления были скорее тюремными, чем военными. Вместе с тем го- рода и оазисы оседлости были для кочевников основными 2 В этом отношении меня всегда смущали музейные экспозиции, в которых величие кочевой империи демонстрируется через красоту горо- дов. Этот прием эффектен для воздействия на современного горожани- на, но далек от кочевых реалий, в которых город — лишь тень могуще- ства хана и орды. Глава 4. Эффект реконкисты 115
промысловыми угодьями; орды и селения дополняли друг друга в многообразном взаимодействии кочевых и оседлых практик и традиций. Кочевая колонизация обычно сопровождалась пересе- лениями горожан и селян, создававших оседлую (кормовую) ин- фраструктуру кочевых орд. В этом смысле полиэтничность — не попутный эффект, а условие жизнеспособности орды. Бесцеремонность, с которой кочевники гоняли по степи селян и горожан, показывает их небрежение к оседлости. К скитаниям по-своему адаптировался и земледелец, оказываясь в компании с кочевником в местах, куда его никогда не забросила бы оседлая судьба. Приобретая качества вынужденного мигранта, он не те- рял и прежних навыков, которые срабатывали при малейшей возможности «врасти в землю». Мигрирующий с кочевником (в обозе, войске, оковах) земледелец, несмотря на испытания, часто превосходил своей живучестью кочевника, поскольку, с одной стороны, он был более адаптивен к земле, с другой — менее подвержен рискам конкуренции за власть. Пригнавший его ко- чевник погибал в очередной схватке, а земледелец оставался не- вредим, отвесив поклон новому господину. В итоге реальным ко- лонизатором оказывался не буйный кочевник, а покладистый земледелец. Возникшие вольно или (чаще) невольно оседлые ко- лонии оказывались долговечнее создавших их орд: «кормящая культура» врастала в новую почву, а принесший ее «вихрь влас- ти» улетучивался. Более того, пустившие корни поселенцы нахо- дили возможность через торговцев, миссионеров или тех же ко- чевников налаживать и поддерживать связи с родиной. Тем самым по пробитым кочевниками магистралям выстраивались новые нити коммуникации локальных культур, приобретавших магистральные качества во взаимодействии с кочевниками (тако- вы, вероятно, пути распространения согдийцев, армян, русских). Судьбы кочевых орд выглядят иначе. Обладая мощью на пике экспансии, они рассеивались по смерти вождя и замещались но- выми ордами. Если кочевники оседали в городах, они, даже став политической элитой, утрачивали прежние обычаи. Пре- имуществом кочевника в момент захвата страны была непринуж- денность контактов с чужеземцами и поведения на чужих терри- ториях. В дальнейшем это же качество оборачивалось быстрой аккультурацией (например, монголов в среде татар, китайцев, 116 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
иранцев, русских и т. д.). Особенно легко она происходила в усло- виях мира, поскольку на войне культура подвижности доминант- на, в мирном покое — рецессивна. В истории кочевников ядро орды играет роль метрополии, подчиняющей и объединяющей оседлые селения, создающей сеть коммуникаций и миграций. Кочевник пробивает пути и вы- ступает на первых порах успешным колонизатором, но вскоре на авансцену колонизации выходит переселенец-земледелец, более успешный в практике долговременного выживания. Это напоми- нает биологическую сукцессию, в которой одни виды выступают успешными колонизаторами, другие — успешными конкурента- ми, замещающими колонизаторов в освоенной нише. Симбиоз кочевник–оседлый лежал в основе универсальной технологии колонизации, сочетавшей динамику и статику, импульсы движе- ния и механизмы оседания. Глава 4. Эффект реконкисты
Миграции метрополий. Проект принца Энрике.
Британия как колония. Закон как технология.
Одиссея капитана Дрейка. Этюд о господстве и рабстве. Колониальная лихорадка
Сегодня никого не смущает, что полмира говорит по-англий- ски, а самая обширная страна планеты — по-русски, что одна из Америк называется Латинской, а в геральдике разбросанных по разным океанам стран представлены британские символы. Всего лишь тысячелетие назад житель блистательного Констан- тинополя или просвещенной Кордовы не рискнул бы допустить, что дни вечной империи и могучего халифата сочтены, а из не- приметных окраин-колоний вскоре вырастут политические ги- ганты. Обитатель захолустной Лузитании на краю Иберии не ве- дал, что его маленькая страна станет владычицей трех океанов (впрочем, и об океанах он тогда ведал мало). Житель Нортумбрии на севере Англии не предполагал, что его истоптанной завоевате- лями стране суждено превратиться в величайшую метрополию планеты. Собирателю дикого меда на Москве-реке не пришло бы в голову, что на месте тенистой рощи когда-нибудь вырастет сто- лица громадного царства. За тысячелетие произошла миграция метрополий, преобразившая мир. И дело не в физико-географи- ческом перемещении, а в калейдоскопическом перераспределе- нии идей и людей, в «социохимических реакциях», порожда- ющих новые очаги власти и социальной энергии.
Миграции метрополий
Многие метрополии были когда-то колониями, и всем стра- нам довелось побывать колониями. Смена ролей, как в классиче- ских примерах Мидии и Персии, Греции и Рима, зависела от успехов элит, преобразовывавших колонию в метрополию. В «им- перской модели» метрополия (например, Рим, Константинополь, Москва) рождалась как политическая цитадель, разраставшаяся в мегаполис, господствующий на обширном пространстве поко- ренных и зависимых колоний-провинций. В «полисной модели» метрополия создавала сеть дочерних полисов-колоний, которые 118 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
иногда сами превращались в метрополии (например, Афины — «мать метрополий», в том числе «матери колоний» Милета). В «кочевой модели» метрополия находилась в мигрирующей ставке правителя (например, монгольская орда). Метрополия — не столько конкретное место, сколько очаг власти, способный пе- ремещаться в пространстве; «миграция метрополий» означает перемещение центров власти и экспансии. Ни одна империя не сложилась на мире и согласии, хотя каж- дая на это постфактум претендовала. Главный, если не всеобщий, путь создания империи — завоевание. В истории невозможно отыскать первозавоевание, и всякая агрессия оказывается в той или иной мере эхом предыдущей (о чем хорошо писал Геродот). До развития риторики пацифизма новейшего времени война счи- талась и служила универсальным инструментом решения вопро- сов о власти и была едва ли не повседневностью. Не лишено осно- ваний ироничное определение понятия «мир» в «Словаре Дьявола» А. Бирса: «Мир, сущ. В международных отношениях — период мошенничества между двумя периодами сражений».1 Стойкость имперскости подсказывает, что это не вирус, а орга- ническое свойство, которое не исчезает, а лишь преобразуется. Очередная империя рождается в лоне предыдущей или в проти- воборстве с ней. Громя предшественницу, новая империя насле- дует имперскость. Возможно, однажды археологам удастся вы- явить исходную мать-империю каменного века (где-нибудь между Нилом и Кавказом), породившую эпидемию imperium. Но и сейчас понятно, что истоки имперскости уходят в неведомые глубины и что масштабные завоевания, вроде римских или араб- ских, шли не по бездорожью, а по давно проторенным путям. Экспансия хунну была ответом на захват Ордоса императором Поднебесной Цинь Ши-хуаньди, походам германцев в Средиземноморье предшествовали походы римлян в германские земли, завоевания Москвы были эхом завоеваний Орды. В начале римской эпохи словом imperium называлась власть городского магистрата, в конце — огромная средиземноморская держава. По ходу этой эволюции imperium было правом правите- ля (позднее консула) назначать наказания, призывать граждан в 1 “Peace, n. In international affairs, a period of cheating between two periods of fighting” (Bierce 1925). Глава 4. Эффект реконкисты 119
армию и командовать армией (Burbank, Cooper 2010:28). Со вре- мен Августа титул императора означал правителя правителей (подобно ассирийскому или библейскому «царю царей»), и на него не могли претендовать «простые самодержцы». У imperium, наряду с тремя главными характеристиками (суверенное правле- ние, обширная территория и абсолютное единовластие), разви- лось особое качество — идеологема мировой державы (Pagden 1995:15, 17, 27, 28). Речь идет о власти, которая посредством завое- ваний и колонизации устанавливает контроль над большим про- странством, и преодолевая экологические, этнические, экономи- ческие и иные границы, синтезирует политический конструкт, именуемый империей. Но есть закон сохранения границ: преодоленный территориаль- ный или культурный рубеж не исчезает, а преобразуется, напри- мер, в иерархический (кастовый, классовый). Победоносная иноэт- ничная группа, вторгшись на чужую территорию и устанавливая свое господство над туземцами, преобразует бывшую территори- альную границу в социальную. Поэтому в имперской иерархии, не- смотря на густой идеологический макияж, видны тени прежних границ. В имперских метрополиях, какими бы революциями они ни промывались, постоянно регенерируются иерархические грани- цы. Показательна, например, стойкость социальной стратифика- ции в современной Британии — вплоть до подчеркнутых языковых и поведенческих барьеров (Фокс 2011), а также постоянное воз- рождение социальной иерархии в России, несмотря на политиче- ские потрясения с их риторикой равенства и справедливости. Рано или поздно завоевание оборачивается отвоеванием, в чем и выражается эффект реконкисты. Она может быть отложенной, как в случае с Римом или Ордой, или стремительной, как в опыте Наполеона и Гитлера, приведших вражеские армии в собственные столицы. Реконкиста может принять вид высокоорганизованной диаспоры, как это произошло с евреями, неоднократно плененны- ми, разгромленными и рассеянными (вавилонянами, египтянами, римлянами), но неизменно бравшими реванш в контроле над со- циальным пространством посредством международной торговли, дипломатии и религии. Реконкиста может выразиться в религиоз- ной войне, как это случилось на Ближнем Востоке, где захват сельджуками Святой земли в 1077 г. вызвал ответное движение 120 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
крестоносцев. Все завоевания — по-своему реванши и реконки- сты, что нередко выражается мотивом священной освободитель- ной войны.
Проект принца Энрике
В исторической классике понятие «реконкиста» относится к отвоеванию христианами Иберии у мавров (арабов и берберов) в VIII–XV вв. Реконкиста началась сразу вслед за конкистой — ок- купацией Иберии халифатом, но она не представляла собой про- тивостояния сплоченного воинства Христа и единого воинства Аллаха. Мавры покорили страну не тотальной войной, а дипло- матией союзов, начиная с вторжения в 711 г. по призыву правите- ля Сеуты графа Юлиана, пылавшего ненавистью к вестготскому королю Родерику: по преданию, король обесчестил его дочь Ковиллу, и воины Аллаха оказались орудием мести венценосно- му распутнику. Король франков Карл Мартелл, остановивший в 732 г. у Пуатье конницу Абд эль-Рахмана, вряд ли ощущал себя спасителем Европы и предтечей крестоносцев, равно как не счи- тали себя изменниками, вступая в альянсы с маврами, аквитан- ский герцог Эд и визиготы Нарбонны. В течение трех веков отно- шения мавров с кастильцами, арагонцами и португальцами балансировали на грани конфликтов и контактов, и только с кон- ца XI в. — после первого крестового похода и вторжения в Иберию берберов (альморавидов и альмоадов) — реконкиста приобрела устойчивый оттенок священной освободительной войны. Усилия иберийцев переросли в успехи во многом благодаря расколу им- перии ислама в 750 г. на Аббасидский халифат и Кордовский эмират, а также поддержке франкских, нормандских и британ- ских рыцарей. Именно иберийцы, единственные из европейцев, кто сполна перенес «маврское иго» (а до него — римское и вестготское), пер- выми вырвались на просторы океанов и создали морские тран- сконтинентальные империи. Особенно примечателен опыт Лузитании/Португалии, «падчерицы Европы», совершившей го- ловокружительный взлет от провинциального графства до миро- вой державы. Подобный эффект реконкисты обозначился и на восточной окраине Европы — на Русской равнине, где случилась своя кочевая колонизация, а затем реконкиста, превратившая Глава 4. Эффект реконкисты 121
Московию в евразийскую империю. Из множества сопутствующих обстоятельств именно кочевой фактор представляется главным в стремительном превращении окраинных колоний в обширные империи. Португальская реконкиста по-своему продолжала арабскую конкисту, а эпизод «ре» был актом перетекания агрессии из одно- го социального тела в другое, напоминающим не то схватку, не то соитие. Лузитанское тело было аморфным до тех пор, пока его не охватила так называемая «королевская колонизация», включав- шая дипломатию с арабами, взаимодействие и договоры с города- ми (особенно с Лиссабоном и Порту), строительство замков и хра- мов. Победой над арабами при Орике в 1139 г. граф Афонсу Энрикеш обозначил Португалию, а «народный избранник» 1385 г. Жуан I Ависский в противоборстве с кастильцами мобилизовал сообщество людей, которых хронист Португалии Фернан Лопеш называл «истинными португальцами» (Варьяш, Черных 1990:82). Последовательность конкиста–реконкиста–конкиста строи- лась не просто на передаче эстафеты колонизации от оседающих мавров к активизирующимся португальцам. Едва ли эффект ре- конкисты был вообще возможен при простом стыке магистраль- ной (арабской) и локальной (лузитано-португальской) культур. «Социохимическая реакция» была усложнена рядом существен- ных ингредиентов. В Иберии уже до мавров присутствовала ма- гистральность римского и готского образцов. В ходе реконкисты итальянское влияние вновь набирало силу, диверсифицируясь в папской геополитике и генуэзской торговле. Относительно роли генуэзцев в переходе португальцев через Гибралтар остается не- мало неясностей, но вряд ли случайно совпадение их наплыва в Лиссабон и Северную Африку в начале XV в. и морского похода португальцев на Сеуту в 1415 г. (Бродель 1992:138, 139, 162). В ши- роком спектре, от кораблестроения и навигации до дипломатии и шпионажа, генуэзцы были участниками португальского про- рыва. Вместе с венецианцами они были и главным источником большой геополитики, знаний о мире, в частности о Востоке: ру- копись книги Марко Поло, привезенная из Венеции доном Педру, повысила у португальского принца Энрике интерес к итальян- ским землепроходцам и укрепила его намерение открыть ход на восток. 122 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Учет многообразных интересов и обстоятельств часто приво-
дит к нагромождению аргументов (от хорошей погоды до рыцар- ских достоинств Ависской династии), объясняющих, почему именно Португалия стала первой трансконтинентальной импе- рией. При обилии доводов и персонажей непременно важная роль в этом переходе отводится принцу Энрике. Речь можно ве- сти о «проекте дона Энрике», связавшем все остальные факторы в направленное действие. Дон Энрике (1394–1460), сын Жуана I Ависского и Филипы Ланкастерской, известный как Генрих Мореплаватель, вопреки прозвищу, мореплавателем не был, и ему не досталось славы Бартоломеу Диаша и Вашку да Гамы. Третий сын короля, он не был и наследником престола, и его виды на земную власть были созерцательными. Зато как магистр Ордена Христа он мог себе по- зволить проектирование «потустороннего» пространства, в чем опыт папства помог ему не меньше, чем знания арабских и ита- льянских капитанов, поскольку в средние века магистры многих рыцарских орденов вынашивали и осуществляли проекты священ- ной войны и колонизации на окраинах католической ойкумены. В мотивации Энрике свобода преобладала над властью. Его с детства окружала творческая атмосфера, созданная отцом, коро- лем Жуаном — магистром ордена Ависа, просветителем, писате- лем и реформатором, а также старшими братьями — доном Дуарте, одним из создателей литературного португальского язы- ка, и доном Педру, путешественником и переводчиком Цицерона на португальский. На гербе Энрике начертаны слова: «Талант к добрым свершениям». Энрике не чужд традиции (он, как и отец, был магистром духовно-рыцарского ордена с 1420 г.), но тради- ции особого свойства: в ту эпоху военно-религиозные ордены были ключевыми игроками европейской геополитики, а в Португалии — еще и нациестроительства (Орден Ависа дал осно- вателя династии, Орден Христа — стратега колониальной импе- рии). Потребительски мыслящие исследователи неустанно указы- вают на богатства Ордена Христа, которые Энрике расходовал на нужды мореходства. Однако дело не только в казне ордена (кста- ти, в тратах магистр был бережлив и совестлив), но и в праве на смелые проекты «по Божьему велению» и в ответственности за их реализацию. Глава 4. Эффект реконкисты 123
Проект Энрике был по-своему свободен от «земных» интересов и ориентирован на море и небо (в прямом и переносном смысле). Инфант не только молился, но и строил обсерваторию. В окруже- нии богословов, астрономов, картографов, навигаторов принц Энрике подобно алхимику вываривал ментальную карту новой Португалии и новой Европы. Его проект был не утилизацией име- ющихся ресурсов, а авантюрой по созданию новых возможностей. Проект был развернут на перспективу (в части морской и религи- озной стратегии), а не замкнут на конечной цели, поэтому дости- жения и изменения обновляли его, а не завершали и не прерыва- ли. Взятие Сеуты в 1415 г. было не только Рубиконом между реконкистой и конкистой, не только военным триумфом и местом принятия рыцарства принцами Дуарте, Педру и Энрике, но и точ- кой обновления проекта: мавры указали путь к золотоносной Гвинее, и в 1416 г. португальские корабли двинулись на покорение африканской Атлантики; известия о христианской Эфиопии на востоке Африки и легенда о царстве пресвитера Иоанна дополни- ли проект планом охвата Черного континента и сарацинских орд христианской империей. А легкость, с которой 45-тысячная порту- гальская армия на 200 кораблях всего за день — 14 августа — взяла этот «ключ к Средиземноморью», была воспринята как торжество воинства Христова над сарацинскими ордами. Создать собственный флот пытался еще португальский ко- роль (он же поэт и просветитель) Диниш (1279–1325). Однако уда- лось это только Энрике благодаря организации «фабрики море- ходства» в Сагрише и Лагуше, а также путем привлечения к морским экспедициям мореходов-чужестранцев, прежде всего генуэзцев и венецианцев. Скептики до сих пор оспаривают реаль- ность легендарной морской школы в Сагрише, но как бы на са- мом деле она ни выглядела и где бы ни располагалась, нет сомне- ния в том, что детище Энрике было эффективным и давало все, что требовалось для развития флота и мореходства: шкиперов, навигаторов, каравеллы, карты, навигационное оборудование, заказы на морские экспедиции. В Сагрише и Лагуше работали обсерватория, корабельная верфь и мореходная школа, разраба- тывались планы новых экспедиций. В морской школе португаль- ские рыбаки и матросы под руководством итальянских и каталон- ских моряков обучались морскому делу, навигации, картографии. 124 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Здесь были сведены воедино знания и достижения, давшие порту- гальцам конкурентные преимущества: португальские каравеллы сочетали североевропейское четырехугольно-парусное снаряжение с латинским (средиземноморским) треугольно-парусным; магнит- ный компас был китайским изобретением; астролябия была усо- вершенствована арабскими навигаторами; сведения по навигации и географии были получены в Португалии от итальянских моря- ков, чья связь с евразийским пространством стала возможной бла- годаря монгольскому миру (Burbank, Cooper 2010:154). «Морская академия» дона Энрике стала той самой лабораторией, в которой была синтезирована идея морской империи и выработана техноло- гия ее реализации. Энрике не только посылал капитанов открывать новые земли, но и занимался практической колонизацией, начиная с Сеуты, Мадейры и Азорских островов. Он сам картографировал новые земли, собирал сведения о богатствах открываемых берегов — на португальских картах Африки появились красноречивые назва- ния: Перцовый берег, Берег Слоновой Кости, Золотой берег, Невольничий берег. Когда дело дошло до главного богатства Африки — чернокожих туземцев с «головой Сатира и телом Антиноя», Энрике поколебался, но благословил промысел рабов. Так очередной проект, исходно мотивированный свободой, обер- нулся рабством на уровне трансконтинентальной индустрии. Дон Энрике и в этом отношении был зачинателем глобальной по эф- фекту и значению европейской промышленной работорговли и массового применения труда рабов для колонизации и развития новых территорий. Впрочем, эта новация на самом деле была давней традицией. Иногда историки утверждают, что рабство в христианской Европе, включая Португалию, возникло по экономической нужде: «Испытывая трудности включения в торговлю золотом, порту- гальцы обратились к работорговле, поскольку рабов можно было продавать на золото» (Vogt 1979). В действительности рабство не только было известно в Иберии с глубокой древности (в I тыс. до н. э. на стелах юга полуострова изображались воины в окружении рабов), но и представляло собой устойчивую сеть: в начале новой эры юг Иберии, наряду с Сицилией, Критом, Кипром и Балеар- скими островами, был одним из очагов работорговли в Среди- Глава 4. Эффект реконкисты 125
земноморье (Barton 2009:3; Black 2011:39). Позднее первенство в средиземноморской работорговле захватили арабы, совершавшие регулярные экспедиции за черными рабами через Сахару. В це- лом «охота на людей» была привилегией доминантных обществ и их элит. И когда в 1443 г. экспедиция Нуну Триштана, обогнув Кап-Блан, захватила на островах Арген 30 чернокожих туземцев, это было не только успехом промысла, но и продолжением рекон- кисты: португальцы открыли и освоили «рабоугодья» мавров. Лиссабон торжествовал, Энрике собирал новую экспедицию, и в 1444 г. Лансароти Писанья на шести каравеллах доставил с Арген 165 рабов, в 1445-м — еще 235. Правда, доверчивые туземцы, по- началу выплывавшие на челнах навстречу каравеллам, стали пуг- ливы и враждебны. В ответ португальцы стали строить на афри- канских берегах форты и фактории, а для эффективной охоты завели собак, натасканных на загон и ловлю людей. Магистр Ордена Христа Энрике поощрял эту практику, гармо- нировавшую с тогдашней христианской этикой. Со своей сторо- ны папа Николай V в 1452 г. санкционировал исключительное право португальцев на завоевание африканских земель и обра- щение их жителей в рабство (это было расширением прежних привилегий: в 1420-е гг. папа Мартин V предоставил принцу Энрике право владения всеми новооткрытыми землями Африки). Престижная, доходная и «богоугодная» торговля черными не- вольниками стала по воле Энрике государственной монополией. Португалия преуспела в рабском промысле: рынки Лиссабона и Лагуша быстро наполнились рабами; к середине XVI в. рабы со- ставляли 10 % населения Лиссабона; то же происходило с коло- ниями, которые португальцы активно заселяли рабами: к 1800 г. население Бразилии на 40 % (1 млн из 2,5 млн жителей) состояло из рабов (Андерсон 2001:83). При жизни Энрике его проект оставался мечтой — несмотря на открытие африканских богатств, путь в Индию был миражом, а силы мавров по-прежнему казались несметными. План нанесе- ния сокрушительного удара по сарацинам обернулся страшным поражением под Танжером в 1437 г., когда в плену оказался пор- тугальский принц Фернанду. Пока Энрике решался на его выкуп за огромную мзду, Фернанду умер в плену, оставив брату тяжесть вины и сомнения. Свои последние годы (он умер в 1460 г.) Энрике, 126 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
хотя и продолжал методично посылать морские экспедиции, провел в одиночестве в Сагрише. Однако изобретенная Энрике португальская мореходная схема набирала обороты. Морская политика стала королевской стра- стью, и особенных успехов Португалия достигла при втором «мо- реплавателе», короле Жуане II (1481–1495). В 1487 г. Бартоломеу Диаш достиг мыса Бурь (Доброй Надежды), в 1498 г. состоялось эпохальное плавание Вашку да Гамы в Индию, а в 1500 г. Кабрал открыл для португальцев Бразилию. Будто по воле всевышнего, моряки маленького иберийского королевства покоряли океан за океаном, и, будто завороженные, им на милость отдавались целые страны. Колониальная лихорадка разогревалась подсчетами неве- роятных прибылей от заморских экспедиций — по распространен- ной легенде, первый вояж Вашку да Гама окупил расходы на экс- педицию в 100000 раз за счет золота, специй, перца и слоновой кости (см. рис. 5). Мореходы Португалии с лихвой осуществили замысел Энрике о великой христианской империи, сдавившей в морских объятиях царство сарацин. Вашку да Гама, в 1503 г. отправившийся в по- вторную экспедицию уже в качестве «адмирала Индии», грабил и топил арабские суда, после чего оставил в индийских водах воен- ную эскадру, контролировавшую морские пути и берега Индийского океана. Позднее судьбы мусульман вершил вице-ко- роль Португальской Индии Альбукерке, подчинивший Гоа, иран- ский Ормуз, а в 1511 г. покоривший Малакку и замкнувший путь в Индийский океан с востока. Успешная дипломатия, обволаки- вавшая действия португальцев, позволила им добиться не разо- вых побед, а долговременных успехов. Выйдя в Тихий океан с за- пада, они завязали контакты с Китаем, а в 1542 г. достигли берегов Японии и основали там первую европейскую факторию. За столе- тие Португалия, эта «золушка Европы» (по выражению С. Цвейга), превратилась в глобальную империю, включавшую владения в Африке, Южной и Восточной Азии, Океании и Америке. Вслед за Португалией на покорение океанов двинулась Испания. Конкуренция между португальским и кастильским дворами сыграла роль катализатора в гонке колонизаций. Ослепленная успехом на Востоке, Португалия упустила запад- ный вектор, и генуэзец Колумб, проведший несколько лет в мор- Глава 4. Эффект реконкисты 127
ской школе в Сагрише и первоначально предлагавший проект за- океанского вояжа португальскому монарху Мануэлю, вышел в море под флагом Испании. Та же судьба постигла еще один про- ект по поиску западного хода к Молуккским островам, предло- женный Фернаном де Магальяшу. Потерпев, как и Колумб, неуда- чу при португальском дворе, сменив подданство и имя, в 1519 г. Фернандо Магеллан повел испанскую флотилию в судьбоносное для мира и для себя (он был убит туземцами на острове Мактан в апреле 1521 г.) кругосветное путешествие. Португальская реконкиста увенчалась глобальной конкистой. Но, как гласит арабская пословица, «все достигшее своего преде- ла начинает убывать». Дерзания основателей Ависской династии сменились триумфами XVI в., и Португалия утонула в золоте, специях, рабах. Когда в начале 1578 г. молодой и честолюбивый король Португалии Себастьян строил планы дальнейшей экспан- сии в стиле Жуана I и Энрике, предполагая захваты на севере Африки и в Индии, только сумасшедшему могло прийти в голову, что в одночасье реконкиста португальская сменится реконкистой маврской, португальские воины будут обращены в рабство, Ависская династия пресечется, а Португалия вновь превратится из мировой империи в графство. Последний день империи бук- вально окутан мистикой: в битве с маврами в августе 1578 г. ко- роль Себастьян помчался с обнаженным мечом навстречу врагу и исчез. Позднее Филипп II испанский, к которому юный Себастьян обращался за помощью, помог ему посмертно, похоро- нив его прах в Лиссабоне. Заодно король Филипп похоронил и независимость Португалии, присоединив ее к Испании. Так вспыхнула и погасла яркая и короткая имперская судьба Португалии. Впрочем, проект принца Энрике не иссяк, а, будто вирус, охва- тил Европу и весь мир. Этот проект изначально был одновремен- но португальским и экуменическим, и это его качество возникло в союзе с папством. В свою очередь католическая церковь приобре- ла в лице принца Энрике, его Ордена и его морской школы пора- зительно эффективное орудие захвата и покорения мира, намного превосходящее сухопутные армии крестоносцев. Не случайно Рим был столь внимателен к вестям из Атлантики, а Энрике опове- щал папу о каждом открытии, прося благословения. Взаимное 128 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
благоволение мореходов и клириков убеждает в согласованности их целей и действий. Папа Евгений IV пожаловал Португалии не только открытые земли, но и еще неоткрытые, чтобы привести проживающие на них народы в лоно католической церкви. В 1454 г. булла папы Николая V дала Португалии права на все земли и острова, «как уже приобретенные, так и те, которые будут приобретены к югу от мыса Бохадор, с полным отпущением гре- хов всем, кто может потерять жизнь во время этих завоеваний». А 39 лет спустя, в 1493 г., папа Александр VI подтвердил буллу 1454 г. и добавил к ней пункт, дающий португальцам право на от- крытие земель «от мыса Бохадор и вплоть до Индии» (Малаховский 1980:7, 8). Так состоялся католический раздел мира, по которому граница между империями прошла в 100 итальянских лигах к за- паду от островов Зеленого Мыса. Все нехристианские страны, расположенные к западу от этой линии, объявлялись владения- ми Испании, а к востоку — владениями Португалии. При слия- нии Португалии с Испанией линия раздела исчезла, мировой мет рополией стала Испания, а «императором мира» — Филипп II. Впрочем, и это «издание» мировой мет рополии оказалось вре- менным.
Британия как колония
История окраины Европы — Великобритании — представляет собой яркий пример превращения извечной колонии в мощную метрополию. Не погружаясь в британскую праисторию, уходя- щую вглубь на 400 тыс. лет (Сванскомб) и наполненную множе- ством миграций и нашествий, достаточно бросить взгляд на «историческую» серию колонизаций Британских островов. В I в. началась римская колонизация Британии, длившаяся без малого четыре столетия (43–410 гг.), в ходе которой римляне ос- новали многие британские города, в том числе Лондон (Londinium) и Йорк (Eboracum). В римскую эпоху обозначились внутренние границы Британии: Шотландия осталась за валом Адриана — ли- месом, которым в 120-е гг. империя отгородилась от северных варваров (пиктов и бригантов). Римская Британия слабела вместе с метрополией: последняя видимость порядка отмечена при им- ператоре Феодосии в 368–369 гг., после чего обозначились при- знаки упадка городов и торговли (например, театр в Веруланиуме Глава 4. Эффект реконкисты 129
стал использоваться под свалку) (Блэк 2008:26). В агонии импе- рии взбунтовавшиеся британские легионы в 406–407 гг. избирали императорами-узурпаторами то солдата Марка, то бриттского аристократа Грациана, то выходца из «низших солдатских чинов» Константина III, уведшего британскую армию в охваченную вой- ной Галлию (Drinkwater 1998:269–298). На призыв о помощи в 410 г. отступающий под ударами Алариха император Гонорий по- советовал британцам самим заботиться о своей обороне. В ходе раздела поверженной империи франки взяли Галлию, остготы — Италию, вестготы — Испанию, бургунды — область Роны, ванда- лы — часть Северной Африки, а англы, саксы и юты — Британию. В V в. римская колонизация Британии сменилась англосак- сонской. Правда, ее истоки уходят в III в., когда в пространстве от Норфолка до Гемпшира образовался Саксонский берег. С падени- ем Рима англосаксы наводнили Британию, причем поводом к их нашествию стал зов о помощи вождя бриттов Вортигерна, сопер- ничавшего с шотландскими пиктами. В 449 г. на острове Танет в устье Темзы высадилось войско ютов во главе с Хенгестом и Хорсой. Помощь оказалась избыточной и переросла в завоева- ние. Юты и последовавшие за ними англы и саксы создали на землях бриттов семь королевств (Гептархию): Кент (юты), Ист- Англию (восточные англы), Мерсию (западные англы), Нортумбрию (северные англы), Суссекс (южные саксы), Эссекс (восточные саксы), Уэссекс (западные саксы). Крещеные бритты называли завоевателей «варварами» и «волками», а те в свою очередь определяли бриттов «рабами» (Walas, Wealas). Уцелевшие и оставшиеся на территории Англии бритты оказались на поло- жении рабов, а бритты Уэльса, Девоншира и Корнуолла сохрани- ли независимость (Грин 2007:9, 12; Блэк 2008:33). Пришельцы проявляли нетерпимость к христианству и священникам (из се- верных германцев англосаксы упорнее и дольше прочих сопро- тивлялись христианизации). В смуте войн и колонизации на Британских островах развернулась охота за рабами и работоргов- ля (Black 2011:36). Два века длилось покорение Британии и пре- вращение ее в землю англов (Engeland), при этом получилось, что англы перебрались на новое место вместе со своей страной: старая Англия осталась на севере Европы, а новая образовалась на Британских островах. 130 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
В VII в. нордический вектор колонизации в очередной раз сменился средиземноморским. На этот раз призрак Римской им- перии вернулся в Британию в облике папства. Англосаксонская языческая неуступчивость размывалась политической конкурен- цией за первенство в Британии. В борьбу королей Мерсии, Уэссекса и Нортумбрии вмешался король Кента Этельберт, кото- рый на рубеже VI–VII вв. заручился поддержкой континента, за- ключив брак с Бертой, дочерью франкского короля Кариберта Парижского. Христианка Берта прибыла в Кентербери в сопрово- ждении епископа, которому для богослужения была отдана ста- рая полуразрушенная церковь св. Мартина. Римский папа Григорий Великий послал проповедовать Евангелие в Британии аббата Августина, который прибыл на тот самый остров Танет, где двумя веками ранее высадились юты Хенгеста. Через год кре- стился король Кента Этельберт, а еще через несколько лет, в бра- ке с сестрой кентского короля, принял христианство король мо- гущественной Нортумбрии Эдвин. Рука Рима вновь обозначилась на Британских островах, только в перчатке кардинала — в VII в. папа поставил епископом Кентерберийским Феодора Тарсийского. Вскоре очаг христианства на севере Англии усилился настолько, что именно здесь нортумбрийский монах Беда Достопочтенный в 731 г. написал «Церковную историю народа англов». Англы- нортумбрийцы стали спутниками и вдохновителями Карла Великого в его крестовом походе на саксов. На время Старая Англия и Новая Англия поменялись ролями: отныне новоан- глийские духовники несли в старую метрополию свет римского христианства. Нортумбриец Алкуин и его единомышленники двигались в авангарде североевропейских захватов Карла Великого. Их активность оказалась настолько же эффективной, насколько и роковой. Христианская конкиста вызвала языческую реконкисту. В конце VIII в. язычники-викинги обрушились на Британию. Их первые удары пришлись на главный монастырь Нортумбрии на острове Линдисфарн (в 793 г.). В 830–840-е гг. флотилии нор- маннов охватили рейдами весь Британский архипелаг. Датские викинги, следуя колонизаторской традиции, высадились все на том же острове Танет (850 г.), затем в Йоркшире (865–867 гг.) и Мерсии (874 г.), и подчиненная ими область стала называться Глава 4. Эффект реконкисты 131
Данелаг (Датское право). Королю Уэссекса Альфреду удалось приостановить экспансию викингов и захватить в 886 г. Лондон; позднее, построив флот и укрепив армию и сеть городов-крепо- стей (бургов), он сумел отразить нападения датчан в 892–896 гг. Преемникам Альфреда под флагом защитников христианства от язычников удалось потеснить норманнов и начать реконкисту. При этом короли Уэссекса, Эдуард Старший, Ательстан и Эдмунд, к середине Х в. захватили не принадлежавшие им прежде земли, распространив свою власть на всю Англию, в том числе на нахо- дившиеся во власти датчан Мерсию и Нортумбрию. Король Уэссекса Ательстан взял Йорк (927 г.), вторгся в Шотландию (934 г.), разбил объединенные силы скоттов, стратклайских брит- тов и заключил союзы с государями главных европейских стран. Ательстан считал себя королем, а может быть даже императором Британии, как видно по его хартиям. Побежденным датчанам было позволено удержать свои земли, и область датского права (Данелаг) сохранила свои особенности, включая и свои законы, но датчане приняли христианство (Блэк 2008:49). Англия обяза- на своим единством викингам, уничтожившим все английские королевства, кроме одного — Уэссекса. Погром монахов в Англии норманнами способствовал национализации церкви за недостат- ком мощного клира, зависимого от папства. К рубежу тысячеле- тий реконкиста Англии близилась к успешному завершению: Эдред (946–955) был первым королем всей Англии; в 973 г. Эдгар (959–975) провел пышную церемонию коронации в Бате, во вре- мя которой он первым из всех правителей был коронован как ко- роль всех англичан (Блэк 2008:46–49, 55). Однако подоспела вто- рая волна норманнского завоевания, накрывшая Британию в начале XI в. Ее спровоцировал король Англии Этельред (978–1016), сын Эдгара, устроивший в день св. Брайса, 13 ноября 1002 г. массовую резню датчан. В числе прочих была убита Гуннхильд, сестра ко- роля Дании и Норвегии Свена Вилобородого, который поклялся отнять у Этельреда Англию. В поисках поддержки Этельред, не напрасно прозванный Неразумным (Unready), заключил роковой альянс с Нормандией, женившись на Эмме, сестре нормандского герцога Ричарда Доброго. Между тем викинги Свена Вилобородого брали один город за другим; последним в 1013 г. пал Лондон; 132 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Этельред бежал в Нормандию, и Англия вторично была покорена норманнами. Свен и его сын Кнут Великий считали Англию ча- стью своей скандинавской империи. По Олнийскому договору (1016 г.), Англия была разделена между Кнутом и Эдмундом Железнобоким, старшим сыном Этельреда, а после смерти Эдмунда Кнут был избран королем Англии (1016–1035). Унасле- довав датскую корону (1019 г.) он создал под своим скипетром датско-британскую империю. Аристократия Англии пополни- лась датской знатью, страна была разделена на несколько эрлств. Именно Кнут сделал Лондон военно-административным цент- ром Англии (Блэк 2008:57, 58). В 1060-е гг. нордический вектор в колонизации Англии опять сменился континентальным, на этот раз нормандским. Метро- полией выступила «страна пиратов» Нормандия — недавняя ко- лония викингов, созданная Хрольвом Пешеходом и его потомка- ми на французском берегу Ла-Манша. Пока в Англии правили датские короли, при нормандском дворе взрослел Эдуард (впо- следствии Исповедник), сын беглого английского короля Этельреда. Он говорил по-нормандски, придерживался норманд- ских материнских традиций, пренебрегая уэссекскими отцовски- ми. Перед Эдуардом встали вопросы гамлетовской сложности, по- скольку его мать Эмма после смерти Этельреда стала женой Кнута Великого, и Эдуард — не через отца, а через отчима — получил доступ к английскому трону. Став королем, Эдуард (1042–1066) оставался нормандцем и окружал себя нормандцами. Фактически нормандская колонизация Англии началась при нем. Более того, будучи бездетным, он посулил английскую корону нормандскому герцогу Вильгельму, который со временем настолько свыкся с мыслью об Англии, что при жизни Эдуарда заручился клятвой поддержки от Гарольда, еще одного претендента на английский престол. Клятвопреступление Гарольда, избранного королем Англии после смерти Эдуарда в январе 1066 г., вызвало вторже- ние Вильгельма нормандского и Харальда норвежского. Первым пал Харальд, получивший стрелу в горло в битве при Стэм- фордбридже; стрелой в глаз был повержен в битве при Гастингсе Гарольд. По праву победителя Вильгельм (Завоеватель) овладел Англией и на Рождество 1066 г. в Вестминстерском аббатстве был провозглашен ее королем. Началась (вернее продолжилась) нор- Глава 4. Эффект реконкисты 133
мандизация Англии: англосаксонская знать была замещена нор- мандскими баронами, и жители Англии так же быстро восприня- ли нормандские имена, как прежде — датские (Репина 2007:237, 240). Через полвека в англо-нормандском пространстве произо- шло, с одной стороны, усиление британского политического цен- тра, с другой — расширение владений короны на континенте. Плантагенеты рассматривали Британию как довесок к своим ев- ропейским землям. За счет браков с домами Анжу и Аквитании Генрих I и Генрих II оказались обладателями огромных террито- рий на континенте — женитьба на Элеоноре Аквитанской дала Генриху II (1154–1189) более обширные владения во Франции, чем были у короля Франции. Ричард I (1189–1199), став королем, про- водил за пределами Англии еще больше времени, чем его отец. Его активное участие в Третьем крестовом походе, захват Акры и победа над Саладином при Арсуфе (1191 г.) обернулись не только его пленом в Германии (1192–1194) и огромным выкупом (150 000 марок), но и рискованным сближением с папством (Блэк 2008:85, 86, 91, 93). На рубеже XII–XIII вв. наступление Англии на Европу повер- нуло вспять. Иоанн (1199–1216), занявший английский престол после гибели Ричарда, растерял владения короны на континенте, включая Нормандию и Анжу. Объятия папства становились стес- няющими: в 1208 г. Иоанн отказался признать поставленного па- пой Иннокентием архиепископа Кентерберийского, за что на Англию был наложен интердикт, запрещавший все богослуже- ния в стране, а на следующий год папа отлучил Иоанна от церк- ви. Король ответил конфискацией церковных земель и угрозой изувечить всех итальянцев. Папа издал буллу о низложении Иоанна, объявил против него крестовый поход и поручил испол- нение своего приговора Филиппу французскому. Иоанн сдался: 15 мая 1213 г. он преклонил колени перед папским легатом Пандульфом, передал свое королевство папскому престолу и присягнул на верность папе как своему сюзерену. Англия стала папским фьефом. Вскоре при попустительстве папы английский престол был временно захвачен Людовиком, сыном Филиппа. Трагедия и смерть Иоанна, потерявшего Англию и уронившего ее достоинство, стали дном, о которое ударилось королевство. Давление со стороны Франции и Рима достигло критической 134 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
точки. Заняв престол, юный сын Иоанна Генрих III (1216–1257) допускал вмешательство Рима в английские дела, и живший при дворе папский легат Пандульф претендовал на участие в управ- лении государством (Блэк 2008:93, 94, 135; Грин 2007:129, 130, 147). При Генрихе III Англию наводнили итальянцы и провансаль- цы, однако именно шаткость монархов и разгул иноземцев сыгра- ли решающую роль в сплочении англичан. Национальное движе- ние, вобравшее в себя разнородные силы и ресурсы — потомков нормандских баронов, жителей Лондона, студентов Оксфорда и архиепископа Кентерберийского Стефана Лангтона — объедини- лось вокруг Великой хартии вольностей. С этого момента бывшая колония Рима, Дании, Нормандии, Франции круто меняет свою историю, шаг за шагом превращаясь в метрополию. В семи предыдущих абзацах охарактеризованы семь периодов колонизации Британии — с начала новой эры до середины XIII в. Есть эпизоды, которые роднят разные волны колонизации. Почти обрядом выглядит высадка завоевателей на острове Танет в устье Темзы — опорном пункте колонизации Британии англами (597 г.), миссионерами-папистами, викингами (именно на Танете в 850– 851 гг. викинги впервые остались зимовать). Во многих случаях захватчики являлись сначала на зов о помощи в роли спасите- лей, а затем превращались в завоевателей: бритт Вортигерн по- звал англосаксов, король Эдуард посулил английский престол Вильгельму, Ричард I альянсом с папством вызвал претензии Рима на Англию. При этом военная экспансия принимала вид «легитимного вторжения». Существенную роль сыграли элит- ные матримониальные связи и интриги; ни одно вторжение не было целиком чужеземным, а шло по линиям прежних связей и коммуникаций. Среди очагов колонизации Британии доминировали римский и нордический. Всякий раз завоеватель сталкивался с сопротив- лением предшественников — очередные конкистадоры воевали с потомками прежних конкистадоров; иногда конкиста сменялась реконкистой (Уэссекская династия, Плантагенеты). Народ Британии сложился из нескольких волн завоевателей — бритты, римляне, юты, англы, саксы, даны, норманны, нормандцы, фран- цузы в свое время конкурировали за место под британским солн- цем. Тактика конкисты обычно включала этапы жестокого поко- Глава 4. Эффект реконкисты 135
рения и великодушного мира. Например, при завоевании Англии Кнут Великий вел себя как два разных человека в фазах жестоко- го покорения и милостивого правления. Умиротворение сопро- вождалось едва ли не нежностью захватчика к покорившимся жителям Англии — исполненными христианского духа послани- ями к подданным, роспуском датского войска, возвращением к «закону Эдгара». Дипломатия покорения, начинавшаяся жесто- ким захватом и сопровождавшаяся благодетельной милостью, создавала эффект едва ли не симбиоза победителей и побежден- ных, тем более что датчане действительно не были для Англии чужаками: в то время «их язык мало отличался от английского, и они не принесли с собой ни новой системы землевладения, ни нового государственного порядка. Кнут правил не как завоева- тель, а как природный король» (Грин 2007:69, 70). Тринадцать веков колонизации Британии — история не толь- ко поражений, но и побед. На островах происходило как утесне- ние побежденных, так и накопление победителей. Британия была «краем земли», где заканчивались завоевания и колониза- ция упиралась в океан. Колонизаторы и их потомки становились своего рода пленниками покоренной земли, перевозя сюда свою прежнюю родину (например, англы — Англию). Долгое время волна за волной в Британии оседали колонизаторы-победители, наращивая человеческий потенциал. Как бы жестоко ни вели себя при завоевании Британии англо- саксы, норманны и нормандцы, именно им Англия обязана мно- гослойностью своей аристократии, сложившейся из нескольких поколений завоевателей-победителей. При этом очередная коло- низация сталкивала прежних завоевателей с элитной позиции, обеспечивая диффузию сословий. Волны колонизации переме- шивали элиту и народ Англии, благодаря чему происходила сво- его рода аристократизация масс. Ставшая почти традицией колонизация создала в череде кон- кист и реконкист ситуацию конкуренции элит, когда разнородные этнические, клановые, локальные и конфессиональные группы сохраняли свои преференции и могли рассчитывать на их ревита- лизацию «при смене власти». Эта атмосфера конкуренции и дип- ломатии в немалой степени способствовала успеху британского нациестроительства а, впоследствии, глобальной колонизации. 136 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Одним из конкурентных преимуществ Англии послужила техноло- гия регулирования мотивов и интересов на основе закона-договора.
Закон как технология
Стержнем английскости стал закон, а не религия и не деяния героя-правителя. С незапамятных времен право в Британии было ключевым инструментом культуры, регулирующим взаимодей- ствие различных персон и сообществ. Уже «во времена Чосера го- сударственная администрация требовала большей правовой и языковой стандартизации, и это означало проникновение элит- ной культуры в нижние слои через слияние языков. Это также означало создание британской мифологии и переписывание истории, начиная с Жоффрея из Монмота (Geoffrey of Monmouth) в конце XII в.» (Smith 1986:109). Культ права как социальной технологии свойствен европей- цам, в том числе англичанам, настолько, что делает закон не принудительной нормой, а пристрастием, кодом поведения и ми- ровоззрения. «Обзаконивание» — стиль английского контроля над пространством. Англичанин удовлетворяется лишь тогда, когда представит реальность в категориях права. Английская картина мира испещрена, структурирована и преобразована за- конами — от физики и философии до бытового пари и спорта: мячом играли во всем мире, но узаконили футбол и регби англи- чане; кулачные бои распространены повсеместно, но классиче- ский бокс изобретен в Англии. Культ права создает иллюзию консерватизма англичан, хотя в действительности английская традиция состоит в моментальном правовом кодировании любой инновации, а затем в представлении всего английского как зако- на (для всех). В известной мере пристрастие к закону — следствие того самого «колонизационного тупика», который выпал на долю британцев и в котором закон оказался эффективной технологией баланса ам- биций сменявших друг друга элит. Известно, что индивидуализм и элитные амбиции умиротворяемы и регламентируемы лишь по- корностью общему закону. Кроме того, на Британских островах со- шлись и смешались мощные правовые традиции римлян, англо- саксов, норманнов, создав эффект правовой колонизации. Не-европейцу в Англии тесно от законов, но англичанину в этой Глава 4. Эффект реконкисты 137
тесноте уютно.2 Более того, англичане сумели распространить культ закона как непререкаемую ценность по всей планете и пред- ставить законность по-английски мировым эталоном. Возможно, потому Великобритания до сих пор не нуждается в письменной конституции, что право у нее внутри и повсюду, и сама она — воплощенный закон. Закон-изнутри отличается от за- кона-извне тем, что он работает непринужденно. Именно такой закон более всего соответствует теории общественного договора. Трудно сказать, с каких хронологических глубин в Британии утверждается культ права (древних бриттов, римлян, легендар- ного короля Артура, англосаксов, короля Оффы), но каждое но- вое завоевание не разрушало, а обновляло эту традицию. Своими законами-договорами связаны не только государственные инсти- туты, но и любые сообщества Британии — англосаксонские рыца- ри, нормандские бароны, университетские братства, клубы, профсоюзы. Среди многих законов, структурировавших Англию и Велико- британию, особое значение имеет принятая в 1215 г. Великая хар- тия вольностей. Примечательно, что Хартия родилась не на пике побед, а в кризисе поражений. Виновник и жертва этого кризиса, король Иоанн, растерявший почти все европейские владения английской короны, отступивший перед Францией и признавший себя подданным Рима, сумел настолько ущемить достоинство сво- ей страны, что современники злословили по поводу его смерти: «Как ни гнусен ад, но и его запятнало появление гнусного Иоанна» (Грин 2007:127). Лихорадочные метания этого многострадального
2
Эта особенность англичан сохраняется до сих пор и кажется иног-
да абсурдной. В ходе полевых исследований в Англии в 2011 г. мне дове- лось убедиться, что англичане действительно упорствуют в некоторых ни к чему не обязывающих обстоятельствах. Например, инновационные англичане отказываются от смесителей горячей и холодной воды в ру- комойниках. На уровне гостиничного завтрака это выражается в том, что во многих отелях предлагается один и тот же big English breakfast из яичницы, сосисок, соуса и тостов. В одной из маленьких частных гости- ниц на юге Англии я заметил, как легко «узакониваются» правила. В первое утро мне предложили, как обычно, кофе или чай. Я выбрал кофе. На следующее утро вопроса уже не последовало, и портье с при- ветливой улыбкой поставил мне на стол кофейник. Мой протест против кофе в пользу чая вызвал удивление — англичанину невдомек, как мо- жет один и тот же человек пить по утрам то кофе, то чай. 138 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
короля сплотили англичан вокруг права (Хартии), и главную роль в защите достоинства страны сыграли потомки недавних колони- заторов — нормандские бароны. Кульминация наступила, когда отлученный от церкви Иоанн покаялся и запросил у Рима под- держки против принявших Хартию баронов, и папа Иннокентий отлучил от церкви мятежных баронов и жителей Лондона. Решающим в этом противостоянии стал голос архиепископа Кентерберийского, церковного примаса Англии. Стефан Лангтон оказался перед дилеммой — папство или Англия. Он сделал вы- бор в пользу страны и Хартии, за что был отстранен папой от обя- занностей примаса (до обособления Англии от Римской церкви оставалось еще три века). Путь секуляризации закона и отделения церкви от государства оказался оптимальным для утверждения гражданского права. Лишь тот закон, что вершится не по милости бога и воле короля, а вопреки им, приводит к общественному до- говору, и тогда в кризисных ситуациях срабатывает не механизм путча, а гражданское право. Хартия предстала как технология за- щиты достоинства Англии, став основанием ее роста, а Стефан Лангтон, несмотря на сан, выступил служителем скорее англий- ского закона, чем римской церкви. Борьба за Хартию против Рима и собственного короля превра- тила жителей Англии в англичан. Хартия утверждала главенство закона Англии над королевской властью и его превосходство над римским правом. По существу движение за Хартию стало религи- озной реконкистой, вызволившей Англию из состояния колони- альной окраины. Роль антитезы, которую для взлета Португалии сыграл халифат, в Англии исполнино антипапское движение (в том числе лоллардизм в эпоху великой схизмы). Превращение Англии из колонии в метрополию началось с религиозной рекон- кисты, направленной против папства с союзными испанскими и французскими монархами. Если негативным персонажем в английском повороте был ко- роль Иоанн, то эталоном английской идентичности выступил ко- роль Эдуард I — «англичанин на троне», с которого начинается «конституционная Англия нашего времени» (Грин 2007:176). Трудно сказать, был ли Эдуард наделен идеальным английским ха- рактером или английский характер сложился по образцу Эдуарда. Для историографии традиционен его портрет: «Как истый англича- Глава 4. Эффект реконкисты 139
нин, он был своенравен и надменен, стоек в своих правах, неукро- тим в гордости, упрям и упорен, медлен в понимании и узок в сим- патиях; с другой стороны, он также отличался справедливостью, бескорыстием, трудолюбием, добросовестностью, уважением к ис- тине, умеренностью, сознанием долга, религиозностью. Он унасле- довал, правда, от анжуйцев их наклонность к бешеному гневу» (Грин 2007:188). Эдуарду I удалось установить английскую гегемо- нию над Уэльсом и Шотландией (укрепление Англии в противовес Риму и континентальной Европе в XIII в. сочеталось с внутрибри- танской колонизацией). Изгнание евреев из Англии в 1290 г. при Эдуарде I было знаком растущего национализма и стремления к полному контролю над социальным пространством. Впрочем, еще век английский суд вершился по-французски — лишь во второй половине XIV в., при Эдуарде III, английский стал языком суда и школы. Это случилось после победы Эдуарда III английского над Филиппом VI французским в битве при Креси 1346 г. С этой «битвы королей» началась военная ре- конкиста Англии, направленная против континента, прежде все- го Франции. Несколько месяцев спустя был разбит и пленен со- юзник континента король Шотландии Давид Брюс. За взятием Кале последовала победа Черного Принца (сына короля Эдуарда Вудстока) над французами при Пуатье (1356 г.) с пленением фран- цузского короля Иоанна Доброго и публичным провозом его по Лондону (за этот позор Франция поплатилась громадным выку- пом и Жакерией). Наконец, разгром кастильского флота впервые, хотя и ненадолго, сделал английского короля «владыкой морей» (вскоре кастильский флот взял у англичан реванш у Ла-Рошеля, а к 1374 г. Англия потеряла все свои континентальные владения, за исключением Бордо и Байонна) (Грин 2007:238). Маятник побед и поражений стимулировал соперничество Англии и Франции, и борьба за первенство шла с переменным успехом: метрополии менялись местами, за конкистой следовала реконкиста. Эта взаимная колонизация, несмотря на путаницу интересов и мотивов, послужила едва ли не главным механиз- мом нациестроительства в Англии и Франции. Решающие события, сделавшие Англию метрополией, про- изошли в XVI в., когда Генрих VIII подписал Акт о верховенстве (1534 г.), провозгласивший короля главой церкви в Англии. Тем 140 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
самым Генрих VIII отменил статус Англии как папского феода, и прилив пуританского этнонационализма привел к формирова- нию английской нации (Smith 1986:109). Акт был прямым про- должением Хартии, хотя непосредственным поводом для анти- папского бунта послужил отказ папы разрешить Генриху VIII развод с Екатериной Арагонской (ради женитьбы на Анне Болейн). Брачные предпочтения Генриха отразились в последо- вавших зигзагах английской истории: (1) его дочь от Екатерины Арагонской, католичка Мария, став королевой (1553–1558), вер- нула Англию в лоно папства (после брака в 1554 г. с Филиппом II испанским); (2) его дочь от Анны Болейн, протестантка Елизавета, вступив на престол после смерти сводной сестры (1558–1603), вернула Англии самостоятельность, избавив от объятий папы и Филиппа II. Антипапская позиция Англии сделала ее «островом свободы» для европейских предпринимателей. В 1566 г. сэр Т. Грэшэм ос- новал королевскую биржу; на берегах Темзы нашли убежище торговцы и промышленники из разгромленного испанцами Антверпена; в «пяти портах» Англии обосновались голландские мореходы и пираты. Примечательно, что в это время уже не ко- ролевские указы, а инициативы англичан задавали стране новые ориентиры действий: пока Елизавета размышляла о браке с ка- толиком герцогом Анжуйским, англичане формировали отряды добровольцев в помощь Голландии и переправлялись через Ла- Манш на службу к принцу Конде и Генриху Наваррскому (Грин 2007:430). Будто пробудившись от спячки, английские мореходы рину- лись в дальние путешествия, торговые, промысловые и пират- ские экспедиции. Правда, даже в пиратстве они сохраняли при- страстие к закону. В тюдоровскую эпоху пиратство без патента считалось преступлением, тогда как «лицензионный грабеж» был популярен и назывался privateering (каперство). Этот промы- сел предполагал погром судов стран, находившихся в состоянии войны с Англией и ее союзниками, причем лицензию на капер- ство можно было получить без одобрения королевы у кого-либо из союзников Англии. Через четыре года после вступления Елизаветы на престол Ла-Манш буквально кишел каперами, имевшими патенты от принца Конде и гугенотских вождей и не Глава 4. Эффект реконкисты 141
обращавшими внимания ни на жалобы французского двора, ни на репрессивные меры Елизаветы (Williamson 1927:67). В описаниях историков пираты обычно выглядят отщепенца- ми или, в лучшем случае, романтиками-разбойниками на обочи- не реальной истории. Между тем пиратская вольница в XVI в. сыграла примерно ту же роль в английской колонизации морей, какую в колонизации Северной Евразии сыграла казачья воль- ница. Корсарам было открыто то, что запретно для монархов, — нарушение сложившихся норм и границ. Этот инструмент прео- доления права позволил законолюбивой Англии превратиться из колонии в метрополию. В этом контексте достойна внимания фигура знаменитого «адмирала корсаров» Фрэнсиса Дрейка (ок. 1540–1596), родивше- гося на юге Англии (в Девоншире), где в те годы процветало ка- перство. В предлагаемом ниже «крупном плане» значимо рас- хождение между монаршей и пиратской мотивациями и действиями, а также преодоление стереотипа пирата как нетрез- вого алчного разбойника, чуждого серьезной политики. Ф. Дрейка можно считать не только народным героем Англии, но и одним из родоначальников великой морской империи.
Одиссея капитана Дрейка
Фрэнсис был еще ребенком, когда его отец Эдмунд и дядя Ричард бежали из охваченного восстанием католиков Плимута в Кент. Католический террор королевы Марии Тюдор стал для Фрэнсиса травмой детства, и он всю жизнь хранил неприязнь к католицизму и приверженность к англиканству. Его отец был ко- рабельным священником, и домом для Фрэнсиса и его одиннад- цати младших братьев служил корабль. С десяти лет Дрейк хо- дил юнгой на торговом судне во Францию и Голландию, а в совершеннолетие стал хозяином и капитаном барка «Юдифь», завещанного ему прежним владельцем. В судьбе Дрейка заметную роль сыграл его троюродный брат Джон Хоукинс (1532–1595) — один из создателей морского флота Англии, потомственный мореплаватель и торговец. Его отец, Вильям Хоукинс, посещал гвинейский берег Африки и наблюдал за действиями португальцев-работорговцев; по их следам он пер- вым из англичан достиг Америки (Бразилии) в 1530 г. (Kelsey 142 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
2003:4). Джон сочетал авантюризм с дипломатией и расчетом; он стал пионером английской работорговли, которая в те годы была престижным занятием (на гербе Хоукинса 1565 г. изображен об- витый цепью черный невольник) (Грин 2007:411; Black 2011:66, 67). С 1566 г. Джон увлек своего кузена Дрейка в рискованные даль- ние плавания и позднее не раз вдохновлял его на смелые авантю- ры и победы. В свое последнее трансатлантическое плавание Дрейк и Хоукинс ушли вместе и умерли так же дружно, как жили. Перед смертью, случившейся у пуэрто-риканского города Сан- Хуан 12 ноября 1595 г. на борту «Гарланда», Хоукинс завещал 2 тыс. фунтов стерлингов королеве Елизавете для компенсации ее потерь от их неудачной экспедиции, а лучший бриллиант и крест с изумрудом — «дорогому кузену сэру Фрэнсису Дрейку». «Дорогой кузен» лишь на два с небольшим месяца пережил сво- его друга и соратника: в ночь на 28 января 1596 г. смертельно больной дизентерией Дрейк с помощью слуги облачился в бое- вые доспехи и на рассвете встретил смерть, как подобает воину. У берегов Панамы свинцовый гроб с телом адмирала Дрейка был опущен на дно моря под грохот пушечного салюта, а в качестве погребального эскорта были затоплены два корабля флотилии и несколько захваченных испанских судов (Малаховский 1980:165). Дрейка называли «пиратом королевы Елизаветы». Однако он был скорее союзником, чем слугой трона. Он предопределял или направлял помыслы королевы, к тому же делал это эффектно. Дрейк едва ли не первым поймал в паруса ветер английской мор- ской экспансии, на пути которой стояла Испания — владычица оке- анов и любимица пап. Католическая Испания Филиппа II стала возбудителем и объединителем английских амбиций. Мотив кон- куренции и реванша в отношении Испании сблизил помыслы Елизаветы и Дрейка в 1570-е гг. Менталитет корсара позволил Дрейку разглядеть в имперском блеске Испании добычу. Кроме того, у Дрейка и Хоукинса обнаружились счеты к испанцам за ко- варный погром кораблей в 1568 г. у мексиканского побережья. Проведав о замыслах пирата, Елизавета назначила ему тай- ную аудиенцию и начала со слов: «Дрейк, мне бы хотелось ото- мстить королю Испании за нанесенные обиды». На вопрос коро- левы, как это лучше сделать, Дрейк ответил, что удар испанцам следует нанести в их «Индии». Елизавета поддержала план напа- Глава 4. Эффект реконкисты 143
дения на Панаму и внесла значительный денежный пай на экспе- дицию (The World Encompassed 1854:215). Внимание королевы к экспедиции Дрейка трогательно: она снабдила его в дорогу благо- вониями и сладостями, прислала морскую шапку и зеленый шел- ковый шарф с вышитыми золотом словами: «Пусть всегда хранит и направляет тебя Бог». А на последней аудиенции перед отплы- тием подарила Дрейку меч, сказав при этом: «Мы считаем, что тот, кто нанесет удар тебе, Дрейк, нанесет его нам» (Малаховский 1980:56, 61). По возвращении Дрейка из триумфального кру- госветного плавания (1577–1580) королева удостоила его рыцар- ства, причем, согласно легенде (возможно, рожденной в виктори- анскую эпоху), сама возложила меч на плечо корсара. Дрейк не первым обогнул земной шар, но он был первым из англичан, заявившим претензию своей страны на охват планеты и, тем самым, контроль над миром (см. рис. 5). В 1573 г., увидев Тихий океан после пешего перехода через Панамский перешеек, Дрейк поклялся, что «если всемогущий бог продлит его дни», то он «прой- дет на британском корабле по этому морю» (в то время Тихий оке- ан именовался Испанским морем) (Малаховский 1980:46). Дерзновения Дрейка развеяли миф о морском всесилии Испании. Корсар с тайного благословения королевы виртуозно захватывал испанские корабли и форты, отнимал колониальную казну и нару- шал испанскую монополию на торговлю рабами. Разумеется, Дрейк был не одинок: помимо его братьев и друга-наставника Хоукинса, многие английские корсары (непременно протестанты по верои- споведанию) двинулись на покорение «испанских морей». Дрейк в 1579 г. открыл эру английской Америки, пройдя се- вернее испанских владений по Тихому океану до побережья Калифорнии. Там он принял от местного вождя инсигнии (ски- петр и корону), назвав покоренную землю Новым Альбионом (The World Encompassed 1854:128, 129). Чуть позже еще один пират ко- ролевы, Уолтер Рэли, разведал земли севернее испанских владений по Атлантическому побережью и назвал новую колонию Вирд- жинией, в честь королевы-девственницы. Оба корсарских проекта оказались «потерянными», но именно они проложили путь ан- глийской колонизации Нового Света. Дрейк, кстати, принял уча- стие в судьбе первых колонистов Вирджинии, бедствовавших на острове Роанок. В ходе пиратского рейда 1585 г. по Вест-Индии он 144 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
решил навестить островитян-колонистов и 1 июня подошел к месту их высадки. Найдя их в удручающем положении, адмирал предло- жил на выбор: либо вернуться вместе с ним в Англию, либо полу- чить от него корабль с продовольствием и два пинаса. Колонисты выбрали последнее. Адмирал нагрузил продовольствием судно «Дрейк» и направил к берегу. Но разразившаяся трехдневная буря потопила корабль. Дрейк предложил колонистам другое судно, но те, напуганные плохим предзнаменованием, не захотели оставаться в Америке и попросились на корабли флотилии. Так закончилась первая попытка английской колонизации Нового Света (Мала- ховский 1980:125). Дрейк стяжал славу грозного и своевольного капитана. Перед входом в Магелланов пролив он подавил смуту в команде, казнив колеблющихся офицеров, в том числе Томаса Доути. Позднее, 9 января 1580 г., уже в Индийском океане, «Золотая лань» напо- ролась на риф, и в трюме открылась течь. Даже опытные моряки, пав ниц, молились. Судовой священник Ф. Флетчер усугубил па- нику, назвав случившееся божьей карой за казнь Т. Доути. Дрейк спокойно дождался конца молитвы, а затем послал всех, включая капеллана, откачивать воду из трюма. Он велел выбрасывать за борт муку, тюки тканей, оружие, боеприпасы. На очереди были мешки с драгоценностями, когда «случилось чудо». Ветер начал стихать, вода прибыла, и киль корабля поднялся над рифом. После двадцати часов кошмара «Золотая лань» обрела свобод- ный ход. Когда улеглось ликование, сменившее массовую истери- ку, Дрейк вызвал к себе Флетчера. Адмирал принял священника, сидя в кресле на нижней палубе. «Фрэнсис Флетчер, — сказал Дрейк, — я отлучаю тебя от церкви господней и лишаю всех вы- год и преимуществ, проистекающих от этого, и отдаю тебя сатане и всем присным его». Затем он приказал повесить на грудь ка- пеллана дощечку с надписью: «Фрэнсис Флетчер — величайший плут и мошенник на свете». Впрочем, несколько дней спустя гнев адмирала остыл, и он разрешил священнику вернуться к пастор- ским обязанностям (Малаховский 1980:99, 100). В другом случае, ставшем притчей и обыгранном в комедии Лопе де Вега, Дрейк захватил у берегов Никарагуа испанское суд- но. Щедрый на милость, капитан наградил владельца судна, дона Франциско де Сарата, крестом ордена св. Сантьяго «за храбрость». Глава 4. Эффект реконкисты 145
Курьез состоял в том, что дону Франциско был вручен орден, толь- ко что отнятый у него же. В своих записках дон Франциско отве- тил Дрейку взаимным расположением: «Этот генерал по имени Фрэнсис Дрейк, лет 35 от роду, небольшого роста, с белокурой бо- родой — один из величайших моряков, когда-либо ходивших по морям, и как навигатор, и как командир» (Nutall 1914:201–206). Примечательно, что страсть к сокровищам Дрейк, как и многие другие корсары, сочетал с пренебрежением к богатству. Легкость добычи и растраты богатства всегда отличала пирата от обывате- ля. Подчас, особенно в критических ситуациях, действия Дрейка не имели ничего общего с экономическим расчетом. Например, в ходе удачного рейда по Панамскому побережью в 1572 г. он захва- тил много трофейных кораблей. Однако перед входом в Магелланов пролив он ради маневра не только отпустил трофейные корабли, но и сжег два собственных судна, в том числе «Лебедь», составляв- ший его личный капитал (Малаховский 1980:41, 69). И все же сокровища Дрейка могли вскружить голову не толь- ко моряку, но и монарху. Елизаветинская Англия была бедной страной, особенно на фоне Испании. Экономист Дж. Кейнс под- считал, что годовой доход английской короны в ту пору состав- лял около 300 тыс. ф. ст., а испанские трофеи Дрейка — около 600 тыс. ф. ст. За счет добычи Дрейка Елизавета могла погасить весь внешний долг, остаток средств вложить в Левантийскую компанию, а затем доходы от Левантийской компании инвести- ровать в Ост-Индскую компанию и т. д. (Keynes 1930:156, 157). Иными словами, трофеи Дрейка помогли запустить маховик «британского чуда» XVII–XVIII вв. Не случайно Елизавета носи- ла в короне поднесенные Дрейком алмазы, а Филипп II прилагал все усилия для расправы с пиратом, угрожавшим Испании более реально, чем королевский флот Британии. Потрепав заморские владения Испании, Дрейк перевел взгляд на саму Испанию, которая в ту пору, в начале 1587 г., собирала Армаду для северного похода на Англию. Дрейк разработал план «подожжения бороды испанского короля» — пиратского набега на Испанию для предотвращения сбора кораблей Армады в Лиссабоне. Первоначально одобрив замысел, Елизавета вскоре заколебалась и отправила в Плимут курьера с приказом воздержаться от враждеб- ных действий, применения силы и причинения ущерба городам и 146 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
портам Испании. Однако Дрейк уже вышел в море. Королевский курьер потребовал пинас, погнался за флотилией, но тщетно — Дрейк был недосягаем. В отличие от королевы, он пребывал в бо- евом настроении, написав своему единомышленнику Уоллсингему в день отплытия (2 апреля 1587 г.): «Ветер командует мне: иди. Наш корабль поднял паруса» (Mason 1941:269, 270). И все же рука королевы дотянулась до флотилии Дрейка в лице посланного ему на помощь (для его сдерживания) вице-адмирала Уильяма Бороу. Подойдя к Кадису, Дрейк собрал на флагмане «Бонавентура» военный совет, на котором, как обычно, выслушал все мнения и принял собственное решение: пополудни сходу атако- вать Кадис. В числе возражавших был вице-адмирал Бороу, наста- ивавший на тщательной подготовке нападения. Дрейк самовольно отдал приказ к штурму, и, к удивлению всех участников сражения, а также короля Испании, лихая пиратская атака увенчалась пол- ным триумфом англичан: неприступный Кадис был разгромлен за сутки. По словам современников, Дрейк нанес «удар в сердце мар- киза Санта Круз, великого адмирала Испании», который впал в безысходную печаль и вскоре умер (Mason 1941:277). После погрома Кадиса Дрейк устремился к мысу Сан-Висенти на юго-западе Португалии. Не исключено, что адмирала привлекала не только возможность захвата мыса для установления контроля над морским перекрестком Средиземноморья и Атлантики, но и призрак принца Энрике, построившего на мысу замок Сагриш и знаменитую мореходную школу (по воле случая здесь сошлись пути двух выдающихся стратегов морской колонизации). И Дрейк, во- преки очередному протесту вице-адмирала Бороу, высадился с ко- рабля и с мечом в руке сам повел матросов на штурм замка. После взятия Кадиса и Сагриша Дрейку пришлось умерить пыл. Если прежде королеву смущали причуды Дрейка, то теперь стали раздражать. Она была вынуждена оправдываться перед ис- панским королем через лорда Берли за самоволие пирата, а сре- ди своих советников выражала гнев словами: «Он никогда не разбивал, а только раздражал врага к большому для меня ущер- бу» (Mason 1941:295). На просьбу Дрейка отдать Бороу под суд ко- ролева ответила отказом и даже поощрила вице-адмирала, на- значив инспектором королевского флота. Дрейк превысил меру своеволия, наступив королеве на «мозоль власти». Глава 4. Эффект реконкисты 147
Впрочем, в тот момент Елизавете было не до придворных опал. Близившаяся схватка с испанской Армадой возбудила в Англии на- столько сильный национальный порыв, что отошли в тень даже ре- лигиозные распри. В походе на Англию Филипп II рассчитывал на союзников по конфессии, но и они оказались более англичанами, чем католиками. Дворяне-католики собрались под знаменами гра- фа Лестера в Тилбери, лорды-католики вели свои суда против Армады рядом с эскадрой лорда-адмирала Говарда Эффингема и флотилией корсаров Фрэнсиса Дрейка. 19 июля 1588 г. паруса Армады развернулись у мыса Лизард и берега Англии вспыхнули сигнальными огнями, страна изготовилась к бою (Грин 2007:434). В английском фольклоре появление Армады у британских бере- гов прочно связано с именем Дрейка. По легенде, на борту его флагмана шла размеренная послеобеденная игра в шары, когда ка- питан сторожевой пинаса принес весть о том, что у мыса Лизард, в 60 милях к западу от Плимута, появился испанский флот. Все игравшие с тревогой обернулись на Дрейка, но адмирал невозмути- мо произнес: «У нас достаточно времени, чтобы закончить игру и после этого разбить испанцев». До сих пор эта история, даже если в ней есть фольклорный налет, восхищает и умиляет англичан. Великая Армада, вдвое превосходившая по мощи английский флот, была скована нерешительностью, порожденной в немалой степени ошеломляющей превентивной атакой Дрейка. Испанский адмирал герцог Медина Сидония выискивал любой повод для от- срочки похода, ссылаясь, например, на шторм, расшвырявший ко- рабли у Ла-Коруньи. При проходе Армады мимо Плимута на сове- ты атаковать Медина возражал, что его план предусматривает соединение флота с сухопутной армией Фарнезе в Кале, а атака на Плимут с высадкой десанта принудила бы его «давать одну битву за другой, терять людей от ран и болезней, оставлять за собой от- ряды для охраны сообщений». В итоге, сокрушался герцог, «в ко- роткое время силы моей армии ослабеют настолько, что я буду не в состоянии идти вперед на глазах неприятеля, а еретики и другие враги вашего величества получат время вмешаться; в то же время могут явиться большие затруднения, которые погубят все, и я не буду в состоянии их устранить» (Грин 2007:435). Испанский адмирал руководствовался той самой многослов- ной медлительностью, которой недоставало корсару Дрейку, 148 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
когда он выигрывал сражения и проигрывал милость двора. Медина и Дрейк — антиподы в азарте, решимости и мобильно- сти. Военные историки дружно считают преимуществом англи- чан скоростные качества их небольших судов. Однако, командуй ими герцог Медина, от этого преимущества не осталось бы следа. Англичане, напротив, буквально впились в хвост Армады, пре- следуя ее от Плимута. По существу Армада начала отступать с момента своего появления в британских водах. Пораженческое настроение довершилось бойней в Кале. Сбитые в кучу ветром и огнем англичан, с разорванными парусами и сломанными мачтами, тяжелые испанские галеоны напоминали стадо на заклании. Отчаяние адмирала Медины в разгар битвы было прямым продолжением его стратегии осторожности. «Мы по- гибли, сеньор Оквенда, — кричал он одному из своих капитанов, — что нам делать?» — «Оставьте другим говорить о гибели, — ответил Оквенда, — вашей светлости нужно только велеть подать свежие заряды». Однако разгромленная Армада уже упустила шанс даже на достойное отступление. Испанский военный совет принял реше- ние о возвращении в обход Оркнейских островов. «Никогда ни- что, — комментировал бегство Армады Дрейк, — не нравилось мне так, как вид неприятеля, гонимого к северу южным ветром… Я на- деюсь вскоре поставить дело так, что герцогу Сидонии захочется в порт св. Марии под его апельсиновые деревья». Разыгравшаяся вскоре морская буря добила Армаду (Грин 2007:438; Блэк 2008:187). Разгром Армады стал триумфом Англии как растущей морской империи. На место пирата Дрейка пришла целая плеяда одухот- воренных деятелей английской политики и культуры. В послед- ние годы жизни адмирал корсаров был мэром Плимута и ходил в свои не очень удачные морские экспедиции. Известие о смерти Дрейка — последнее, что порадовало измученного переживания- ми и болезнями Филиппа II. Испанский король признался, что не чувствовал себя так хорошо со времен Варфоломеевской ночи, и Севилья светилась огнями иллюминации по поводу смерти закля- того врага. Пожалуй, испанский монарх лучше других видел роль Дрейка в катастрофе Испании и взлете Англии. Еще недавно владычество Испании казалось незыблемым. Открытия Колумба, завоевания Кортеса и Писарро сделали ее мировой империей. В 1571 г., после победы в заливе Лепанто, Глава 4. Эффект реконкисты 149
Испания отняла у Османской империи господство в Средиземном море. Король Испании был властителем Неаполя и Милана, Нидерландов и Фландрии, мирового рынка Антверпена. Каждый шаг Филиппа II благословлялся папством — испанский монарх был лидером и надеждой католического мира; от него ждали поддержки католики Франции, борцы с ересями во Фландрии и Англии. До полного торжества в Европе и Атлантике Испании оставалась одна победа — над пиратской Англией. Филиппу II противостояла бедная островная страна с короле- вой-девственницей на троне. Это напоминало игру кошки с мыш- кой до тех пор, пока не разыгралась пиратская стихия. Сначала и она казалась легко устранимой помехой, поскольку в самой Англии морские авантюристы были не в ладах с законом. Однако именно неподконтрольность, мобильность и смелость корсаров, каперов оказались их конкурентным преимуществом. Филипп II и его военачальники были медлительны и расчетливы, корсары — стремительны и непредсказуемы. В морской вольности рождалась Британская империя. Из «крупных планов» с проекцией на зарождение Британской империи Дрейк выигрывает даже на фоне королевы Елизаветы и графа Лестера. Он, выросший из юнги в адмирала, бывший корса- ром и ставший сэром, прошел по всему социальному пространству английскости и открыл геополитическое пространство британско- сти. Он торговал неграми и жег испанские галеоны, а королева всходила на палубу его пиратского судна, чтобы посвятить его в рыцари. Легендарный корсар не очень хорошо писал и читал, но виртуозно владел кораблем и морем (на гербе Дрейка изображен земной шар, по которому идет парусное судно). Протестантская неприязнь к католикам сочеталась в нем с крайним суеверием и языческим культом моря. Совпадение фамилии Дрейк с символом владыки моря в англо-норманнской мифологии (англ. Drake, исп. El Draque, лат. Draco ‘дракон’) не расходилось с самооценкой: на первом рыцарском гербе Дрейка был изображен крылатый дра- кон. Он бросил вызов самому могущественному монарху Европы того времени Филиппу II, и ему не раз удавалось «поджечь бороду испанского короля». Он при жизни стал национальным героем, и в его образе черпала энергию морская идентичность британцев, дополняемая и обновляемая именами Мартина Фробишера, Генри 150 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Гудзона, Уильяма Баффина, Джона Дэйвиса, Джеймса Кука. Затем, когда Британия стала организованной империей, и еще позднее, когда она пыталась смыть с себя клеймо империализма, Фрэнсис Дрейк был отодвинут в ряд романтических персонажей полузабы- той старины.3 Однако в 1560–1590-е гг. именно от него исходила парадоксальная дерзость англичан, одолевших испанского Голиафа и двинувшихся на покорение океанов.
Этюд о господстве и рабстве
Алгоритм «господин–раб» коренится в природной иерархии. С древности власть над социальным пространством выражалась в соотношении господства и рабства. Вопреки убеждениям эволю- ционистов, иерархия ниоткуда не появляется (как стадия разви- тия) и никуда не исчезает; для человека она исконна, поскольку предшествовала его появлению, и обладает свойством изначаль- ной данности. Благонамеренные попытки заместить ее искусствен- ными конструктами вроде религиозных и социальных братств по- казывают, что иерархия не устраняется, а только преобразуется. Автор «Левиафана» прав в обозначении приоритета: «На первое место я ставлю как общую склонность всего человеческого рода вечное и беспрестанное желание все большей и большей власти, желание, прекращающееся лишь со смертью» (Гоббс 1991:74). Для экспансии власти, в том числе в версиях колонизации, мо- тив господства и рабства представляется ключевым. Рационально- 3 Отношение сегодняшних англичан к Дрейку выразил Д. Уолтон в ин- тервью, записанном Д. Н. Федоровой в ходе этнографической экспедиции в Англию летом 2010 г.: «Фрэнсис Дрейк? Конечно, он был когда-то одним из великих героев; он открывал новые земли в исторически важный мо- мент, когда колонизовалась большая часть планеты. Он плавал вокруг све- та, что сделало его национальным героем. Он был и ключевой фигурой в разгроме испанской Армады, что добавило к его репутации звание велико- го британца. Он совершил кругосветное плавание на «Золотой Лани», и памятник этому кораблю стоит поныне ниже станции «Лондонский мост»… Мой сын фотографировался у этого памятника и старался выглядеть кру- тым! Это помогает хранить живую память [о Дрейке]. Образованные люди еще помнят его имя, но он уже не обладает той вдохновляющей силой, ка- кую имел в XIX в. Я бы сказал, что для большинства людей он — скорее реликвия прошлого, чем живая легенда…» (Материалы этнографической экспедиции ИИиА УрО РАН; проект «Идентичность и мультикульту ра- лизм в условиях постимперскости (на материалах Великобритании)» (рук. А. В. Головнёв) по гранту РГНФ 10-01-00241а). Глава 4. Эффект реконкисты 151
рыночная европейская мысль пытается разложить его на атомы выгоды. В стиле западного консюмеризма господство и рабство принято толковать с позиции экономической выгоды и целесо- образности; Дж. Ингрэм в ракурсе экономического эволюциониз- ма определял рабство как «громадный шаг вперед на пути про- гресса», хотя в нравственном отношении «оно имело крайне пагубное влияние как на рабов, так и на господ» (Ингрэм 2011:7, 10). Ф. Энгельс посвятил целую книгу («Анти-Дюринг») опровер- жению размышлений Е. Дюринга о первенстве политики над эко- номикой, убеждая, что «насилие есть только средство, целью же является, напротив, экономическая выгода» (Маркс, Энгельс 1961:162). Если слово «насилие» заменить понятием «иерархия» и вспомнить о ее естестве, то пафос марксистов останется лишь ука- занием на их собственную цель — закодировать историю матери- ально-экономическими формулами. Европейская культура ка- муфляжа власти впечатляюще многослойна и слепит косметикой религиозных, правовых, экономических и научных нарративов. Мотив власти над социальным пространством всегда был базо- вым, тогда как торговые, ресурсные и прочие потребительские практики выступали в качестве попутных технологий. Фактор власти играет в колонизации ведущую роль, и код «господин– раб», явно или завуалированно, пронизывает социальное про- странство всех эпох. Речь идет не только о ловле и продаже рабов, но и о подчинении целых стран и народов. В этом отношении нельзя не сослаться на восходящую к Гераклиту «завоевательную теорию» о приоритете войн в общественном устройстве, когда по- бедители становятся правителями, а побежденные — подданны- ми. Понятно, что речь идет о войне как инструменте реализации базового (при этом лукаво прикрываемого экономическими и прочими «законами») мотива человеческого поведения — мотива власти. До недавнего времени рабство было средством удовлетво- рения самых разных потребностей — от желания иметь верного слугу («дядя Том») и прекрасную наложницу («Аида») до стрем- ления к порабощению целой страны (Илотия) и созданию коло- нии рабов (Ямайка). Рабовладение оказывается не эпизодической формацией, а многообразной социальной универсалией. В рабовладении есть интимность обладания, во все времена мо- тивировавшая добычу рабов. На пересечении власти и секса 152 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
особенно ярко выглядит охота за рабынями, служившая одновре- менно манифестацией власти. Эта древняя мотивация дальних по- ходов и пересечения границ наиболее выразительна у кочевников, в частности в знаменитом билике Чингис-хана о «наслаждении и удовольствии» (Головнёв 2009:66–73, 126–128, 394–396). Та же до- минанта представлена в известии о походе египтян на кушитов: фа- раон Хакаура Сенисерт (Сесострис) III (1870–1831 до н. э.), извест- ный частыми экспедициями в Нубию, оставил в крепости Семна у второго порога Нила надпись: «Я захватил их женщин, я привел их подданных, я вышел к их колодцам, я побил их быков, я вырвал их ячмень, я поджег его» (История Древнего Востока 2002:33, 34). И позднее спрос на африканских женщин в качестве домашних слуг и секс-рабынь был высок (в том числе в странах ислама и хри- стианства). В Египте эфиопские женщины, славные своей красо- той, стоили дороже рабов-мужчин (Lane, Johnson 2009:513). Сообщения о захвате полона обычны для рунических памятни- ков древних тюрок. При этом «тексты фиксируют прежде всего, а зачастую исключительно, увод в неволю женщин и девушек, иног- да мальчиков и юношей, но никогда — взрослых мужчин. Женщин и девушек упоминают как главную военную добычу, их требовали в качестве контрибуции, их отнимали у подвластных племен, если те поднимали мятеж или задерживали выплату дани» (Кляш- торный, Савинов 2005:156). Исходный инстинкт охотника на жен- щин разрастается у кочевника до геополитики, в которой право на женщин — право победителя. Острота этого синдрома власти ил- люстрируется судьбой хорезмшаха Мухаммеда, соперника Чингис- хана в степях Евразии. Долгое время он успешно уходил от ударов монголов, и даже известия о падении Бухары и Самарканда не сломили его воли. Мухаммед был неуязвим до тех пор, пока мон- голы не взяли крепость Карун, где скрывался его гарем. Узнав о том, что «его гарем обесчещен», хорезмшах умер (Рашид-ад-дин 2 1952:209–213). Спектр реализации господства, отчасти совпадавший с мотива- цией победителей, включал секс-рабство, домашний сервис, риту- альные жертвоприношения, работорговлю, освоение новых тер- риторий, экономическое использование, военную службу рабов и создание рабской иерархии. Право победителя, начинавшееся с разгрома мужчин и захвата женщин, продолжалось в устройстве Глава 4. Эффект реконкисты 153
господства через государственно-правовое подчинение завоеван- ной страны. Вариант прямого подчинения с оккупацией террито- рии классически представлен Спартой, при этом завоеватели об- разовывали правящую элиту, а завоеванные (илоты, пенесты, мариандины и др.) оказывались трудящимися массами с жестко регламентированными повинностями. Часто они рассматрива- лись как содержимое земли и, согласно «договорам», не могли от нее отчуждаться (Шишова 1991:140). Этот «крепостной регла- мент» характерен для стран с осевшей элитой. Понятие «рабство» охватывает различные состояния — от персональной зависимости4 до подчинения целых стран и наро- дов. Сегодняшнее неприятие рабства гуманно, но с ним нечего делать в истории, поскольку в аболиционистской проекции все прошлое окажется «вне закона». Толковать древнее и средневеко- вое рабство с позиций правозащитника XXI в. бессмысленно, тем более опираясь на современные интерпретации рабства, включа- ющие долговую кабалу, принудительный труд, принудительную проституцию и принудительный брак (по классификации «Между- народной ассоциации против рабства» 2000 г.). В ранних цивилизациях, судя по кодексам Эшнунны и Вави- лона, рабы были органичной частью общества. В Библии рабство известно с допотопных времен (Быт. 9:25), а история продажи Иосифа и другие ветхозаветные сюжеты не только раскрывают его многообразие, но и связывают с волей Божьей (на что любили ссылаться плантаторы американского Юга). Сцены рельефов и росписей, изображающие пленных со связанными за спиной ру- ками, воинов в окружении рабов, кровавые жертвоприношения, героизируют победителей-поработителей в разных концах Средиземноморья (Массон 1989:64; Barton 2009:3). Рабство побежденным — общий императив завоеваний. В протошумерской письменности раб обозначался как «человек (чужой) горной страны» (Вайман 1974). В античности рабство было настолько естественно, что Платон не представлял без него идеального государства. Аристократ по рождению, успев- 4 Так называемое домашнее, или патриархальное, рабство, в силу своей обыденности и «человечности», в памятниках древности трудно- различимо. В англоязычной литературе это «первоначальное» рабство относится к категории личного имущества (chattel slavery). И. Я. Фроянов предпочитает выражение «первобытное рабство» (1996:46). 154 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
ший побывать и рабом, он не понаслышке знал о том, что избы- ток свободы приводит к рабству и что рабами должны быть до- бываемые в войне варвары, но не эллины. Аристотель считал науку о приобретении рабов чем-то вроде науки о войне или об охоте; он не мыслил общества без рабства, но негодовал на по- рабощение одних эллинов другими, видел в «природном рабе» одушевленное тело, которое служит «частью тела» господина; сам Аристотель владел 13 рабами (Ингрэм 2011:24). Полибий в «Истории Рима» представляет рабов как атрибут жизни благо- родного человека; при этом его похвалы удостоились жители Абидоса, которые при взятии их города войсками Филиппа V македонского предпочли рабству смерть (Black 2011:19). По Страбону (III, 12), в Аттике рабов называли по стране происхож- дения, например Лидиец, Сириец, Дав (из Дакии), Гета (из стра- ны гетов). Добыча рабов была одним из главных мотивов рас- ширения греческой колониальной сети. Эллинское рабовладение сочеталось с демократией полиса (Finley 1981). Каждый свободный афинянин был рабовладельцем, обладая, по меньшей мере, одним рабом. Ярче всего гармония сво- боды и рабства обозначилась в Спарте, где, по выражению Крития, «раб полностью порабощен, а свободный совершенно свободен» (Шишова 1991:160). Мыслителям античности рабство представля- лось обратной стороной свободы. Оно необходимо в отношении других (варваров), но неприемлемо для себя (эллинов). Идея свобо- ды выросла из отрицания рабства. Но не отрицания вообще, а не- приятия для себя с пожеланием для других. В этом смысле свобода отождествляется с господством. Стратегия безопасности выража- лась императивом: чтобы не быть рабом, нужно быть господином. В Риме право победителя было неотъемлемо от права на рабов. При Акве Секстии и Верцелле было взято в плен 90 тыс. тевтонов и 60 тыс. кимвров; Цезарь однажды продал в Галлии 63 тыс. пленных кельтов; Август вывел из страны салассов 44 тыс. плен- ных; Иудейская война дала Риму 97 тыс. рабов; римский консул Элий Кат (4 г. н. э.) переселил во Фракию с противоположного бе- рега Истра 50 тыс. гетов (Страбон III, 10). Судя по тону Цезаря в «Войне с галлами», размах продажи пленных расценивался не как коммерческий успех, а как триумф римского господства над побежденными народами-рабами (Ингрэм 2011:45; Black 2011:19). Глава 4. Эффект реконкисты 155
Мало что изменилось в новое время. Рабы и слуги продолжали
оставаться аксессуаром приличного человека, а принуждение к за- висимости других (по цвету кожи, вере, культуре) не вызывало эти- ческих затруднений. По вывозу и продаже рабов Европа XVII– XVIII вв., вероятно, превзошла античный мир: в первой половине XVII в. из Африки в Америку было импортировано около полумил- лиона рабов, во второй — около миллиона (Lovejoy 1982:481). При этом более всех преуспели свободолюбивые британцы: в XVIII в. британские корабли вывезли из африканских портов более двух миллионов рабов. Английские порты конкурировали друг с другом: до 1710 г. в работорговле первенствовал Лондон, затем Бристоль, а с 1740-х гг. ведущие позиции занял Ливерпуль (Richardson 1989). На Западе рабство гармонировало со свободой (в том виде, как ее понимали европейцы). По оценке Дж. Блэка, западный мир нового времени «был системой рабства, управляемой в основе своей сво- бодным предпринимательством, и эта ситуация обеспечила главное содержание торговли рабами в этом мире: она была ответом на эко- номические нужды и результатом поиска экономических возмож- ностей» (Black 2011:10). Парадоксальное сочетание свободолюбия и рабовладения выражено в позиции Т. Джефферсона, одного из от- цов-основателей «империи свободы» и авторов американской Декларации независимости (1776 г.): в первоначальном варианте Декларации он обвинял монарха Британии Георга III в поддержке африканской работорговли, а сам всю жизнь оставался состоятель- ным рабовладельцем в Вирджинии. Среди просвещенных европей- цев была в ходу своеобразная рабовладельческая антропология о негрских племенах, напоминающая выкладки собаководов: «В Верхнем Египте торговцы рабами осведомляются с точностью о месте происхождения раба, а не о его индивидуальном характере… Так, нубийцы и племя галла считаются очень верными, северные абиссинцы — вероломными и изменниками, большинство других — хорошими домашними рабами; абиссинцы из Фертита — необщи- тельными и мстительными» (Дюркгейм 1991:129). Эллинское и британское пристрастие к рабовладению при обо- стренном неприятии рабства для себя — не лукавство, а идеология контраста, делающая мир черно-белым, состоящим из своих и чу- жих. Противопоставление свобода/рабство впервые было выра- жено в античности, а первые обвинения рабству были высказаны 156 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
стоиками. В Англии антирабская риторика обозначилась на исхо- де XIII в., когда оппозиция укоряла Эдуарда I в использовании налогообложения для порабощения. В XVIII в., в период разгула работорговли, Дж. Томсон в пьесе «Альфред: Маска» (1740 г.) вы- разил независимый дух британцев. В уста ангелов, славящих рождение Британии из лазурных волн, он вложил слова, ставшие рефреном патриотической песни: Rule, Britannia, rule the waves; Britons never will be slaves.5 Государство, ориентированное на безопасность власти, наращи- вало и безопасность рабства, включая охрану рабов и охрану от ра- бов. Свойственная империям «индустрия рабства», охватывавшая подчиненные народы, предполагала динамичный и разнообразный контроль над социальным пространством. Поскольку отрыв раба от родины существенно сужает диапазон его возможностей и снижает сопротивляемость, одним из приемов контроля была депортация целых городов и народов, практиковавшаяся еще властителями Вавилона, Ассирии и Персии (Smith 1986:46). Рабы, переселенные на новые территории, образовывали невольничьи поселения, горо- да и целые страны (в новое время Санто-Доминго, Ямайка). Эффективным имперским инструментом была субординация рабства, когда одни рабы поневоле, а затем по «невольничьей воле», управляли другими. Размноженные рабские привилегии вырастали в пирамиду рабства, вершину которой занимали высо- костатусные рабы. Безопасность рабства становилась функцией самих рабов, враставших в структуры власти, которая все более насыщалась идеологией рабства в ущерб аристократическим ка- нонам господства. Так были построены рабские армии гулямов в Халифате, Персии и Индии, мамлюков в Египте, янычар в Турции. Для субординации рабства в европейских колониях применялось управление одних рабов другими. Португальцы для управления рабами на плантациях на острове Сан-Томе у западного берега Африки использовали в качестве милиции специально доставлен- 5 «Правь, Британия, правь морями; Британцы никогда не будут раба- ми». Стихи написаны в период британского нациестроительства, но в слове Britons слышится двойственность — «британцы» и «бритты» (древние кельты, порабощенные англосаксами). Не очевидно, что Томсон, родом из Шотландии, подразумевал лишь одно его значение. Глава 4. Эффект реконкисты 157
ных рабов (в том числе евреев). Во французской колонии Сан- Доминго были черные рабовладельцы, управлявшие сотней ты- сяч черных же рабов, и иерархия рабства породила целую администрацию черных плантаторов, привилегированных рабов, погонщиков, надсмотрщиков (Black 2011:58, 109). Во многих подобных случаях иерархия господства превраща- лась в иерархию рабства. Менталитет власти насыщался рабскими мотивами, а ее стержнем оказывалась автократия, олицетворен- ная диктатором (обычно из бывших рабов или полурабов) и скре- пленная монотеизмом. Если иерархия господства предполагает мироустройство по своему усмотрению, то иерархия рабства наст раивает бояться и подчиняться власти. Она чревата разного рода путчами, переворотами и революциями, которыми полнят- ся истории «рабских» империй. Все империи и колонии в той или иной мере пережили дрейф от иерархии господства к иерархии рабства, и все испытали пере- рождения власти. При сохранности внешних форм (в названиях, династиях, инсигниях) империи, начавшись с господского миро- устройства, вскоре испытывали прилив во власть покоренных, а затем и реванш бывших рабов и данников. Это проявилось в им- перии Александра Македонского, обернувшейся сатрапиями; в триумфе Рима, завершившемся реваншем варваров; в завоевани- ях Чингис-хана, оставившего после себя нагромождения ига. Имперские мотивы, как правило, начинались с победной идеоло- гии мироустройства, продолжались охранной идеологией спасе- ния власти, а завершались самоуничтожением империи во внут- ренней борьбе за власть. Имперская колонизация была экспансией власти, сопровож- давшейся рождением новых метрополий, миграциями элит и массовыми перемещениями зависимого населения, в том числе рабов. Перемещались и сами очаги власти. Кроме того, власть в империях претерпевала дрейф от иерархии господства к иерар- хии рабства, которая взрывала империю переворотами и револю- циями. Благодаря этой динамике власть разрасталась и услож- нялась. Из ее новых очагов выплескивались новые завоевания, и имперская динамика превратила планету в полигон достижений, упражнений и извращений власти. 158 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
Колониальная лихорадка
Становление индустрии рабства, великие географические от- крытия и бум колонизации — грани одной эпохи. С XVII в. лидер- ство в этом движении захватила Англия. Существенную роль здесь сыграла не только отвага Дрейка и дипломатия Елизаветы, но и морская летопись Ричарда Хаклюйта (Hakluyt 1589). Длинное на- звание его труда оканчивается примечательным акцентом: «Главные навигации, путешествия, сообщения и открытия Английской нации». Последняя пара слов декларирует новую идентичность англичан как нации мореходов-покорителей, созда- телей будущего (еще не названного) Pax Britannica. Хаклюйт не только вдохновлял соотечественников своим «морским эпосом» на мировую колонизацию, но и разрабатывал колониальные «амери- канские» проекты, в том числе по Вирджинии. Англичане не на- прасно считают Хаклюйта едва ли не самой значительной фигурой в своей морской экспансии, хотя был он летописцем-компилято- ром и пропагандистом колонизации, а не мореходом-путешествен- ником (не считая переездов через Ла-Манш) (см. Borge 2003:1–9). «Книга навигаций» Хаклюйта еще не вышла, когда испанские конкистадоры уже подчинили всю срединную Америку, в том числе державы ацтеков и инков, завезли в новые владения чер- нокожих рабов, породили креолов и метисов, открыли универси- теты. При этом они не были пионерами в деле колонизации, а шли по стопам своих соседей португальцев. С опозданием пу- стившись в колониальную гонку, англичане сначала подражали иберийским колонизаторам, затем пиратски урывали куски их добычи и только в начале XVII в. преуспели в создании собствен- ных колоний. За первыми неудачными опытами вывода колоний в 1585 и 1587 гг. последовало закрепление в Вирджинии к 1610 г., после чего развернулась английская колонизация Америки с уча- стием Вирджинской, Лондонской и Плимутской компаний, со знаменитым рейдом отцов-пилигримов на «Мэйфлауэре» в 1620 г. и заселением Новой Англии в 1630–1640-е гг. В XVII в. повторилась история миграции Англии: как в V в. она переехала с севера Европы на Британские острова (в районе Кентербери англосаксы создали «новую Англию»), так в XVII в. миг- ранты из «старой Англии» (Британии) создали на востоке Северной Глава 4. Эффект реконкисты 159
Америки (побережье от Коннектикута до Мэна) очередную «новую Англию». В обоих случаях произошло перемещение не только на- звания, но и потенциала метрополии. На сей раз из очередной «но- вой» Англии выросла очередная мировая метрополия под названи- ем США. Страна, провозглашенная позднее «империей свободы», начиналась с войн, истребления туземцев и индустрии рабства. Классик геополитики американский адмирал А. Мэхэн объяс- нял «удивительный и единственный успех Англии как великой ко- лонизаторской державы» (в сравнении с Испанией, Францией, Голландией) естественной «способностью нации основывать цвету- щие колонии». Дело не в административной системе (по ее уровню англичане уступают французам), поскольку забота правительства о своих колониальных владениях всегда эгоистична — колония неиз- менно становится дойной коровой метрополии. Дело в колонисте и чертах его «национального характера». Английский колонист, во-первых, охотно селится на новом месте и, сохраняя воспомина- ния о своем отечестве, не мучится жаждой возвращения туда (как это делает француз, всегда тоскливо оглядывающийся на прелести своей очаровательной родины). Во-вторых, отождествляя свои ин- тересы с интересами колонии, англичанин заботится о развитии ресурсов своей новой страны (в отличие от испанца, узкий круг ин- тересов которого не позволяет эффективно развивать колонию, и от голландца, который сосредоточен на выгодах торговли с колони- ей, а не на ее процветании) (Мэхэн 2003:236–238). Американец Мэхэн был убежден, что именно США — шедевр колониального искусства, с чем едва ли согласились бы бразильцы и канадцы, не говоря уже о венесуэльцах и кубинцах. Кроме того, его оценка датирована концом XIX в., тогда как более ранние оценки могли быть иными: с XV по XIX вв. роли западноевропей- ских стран (Португалии, Испании, Нидерландов, Великобритании, Франции) в колонизации и мировой торговле заметно менялись, и будь Мэхэн современником Вашку да Гамы или Пизарро, он иначе расставил бы акценты. В свое время успехи Испании в конкисте и колонизации Америки породили в Европе поговорку «Бог стал ис- панцем». Но если вести речь не просто о колонизации, а о мигра- ции империи, то англосаксонский опыт действительно впечатляет. При переезде в Америку imperium не просто сохранился, но и кре- ативно преобразился на новом месте. Если вслед за Мэхэном 160 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
видеть силу английской колонизации в чертах национального ха- рактера (вопреки системе государственного управления), то в фе- номене Америки бросается в глаза тот самый культ права (обще- ственного договора), за счет которого сама Англия в свое время превратилась из колонии в метрополию. Впрочем, не везде англичане вели себя одинаково. Например, в Западной Африке, где португальцы проникали в глубь континента, англичане обходились арендой береговых торговых пунктов у мест- ных вождей. Португальцы, как и англичане, применяли разные ме- тоды колонизации на западе и востоке Африки, юге Индии и Японских островах, причем стиль отношения к туземцам зависел от фазы колонизации (или, языком биологии, сукцессии) и стечения обстоятельств. В этом измерении отмечаются ситуативные разли- чия: норманны и нормандцы при колонизации Британии начинали свирепо, а заканчивали миролюбиво; португальцы в Индийском океане, наоборот, начинали мягко, а продолжали жестко. Колонизация не только переносила поведенческие схемы ми- грантов, но и существенно преображала облик туземных обществ даже там, где притока белых иммигрантов не было. В отличие от Америки и Австралии, в Африке (южнее Сахары) не было крупных поселений европейцев, за исключением колонии голландских бу- ров на юге Африки (немногим более 15 тыс. человек в XVIII в.). Воздействие европейцев в Африке выразилось в очередном, после арабо-мусульманской экспансии, витке работорговли и политоге- неза. Многие государства возникли или преобразовались вслед- ствие или в целях промысла рабов: Мали, Сонгай, Канем-Борну, государства Йоруба, Ашанти, Уганды (Шинни 1982; Roland, Atmore 2001). Арабская (транссахарская) и европейская (атланти- ческая) работорговля существенно преобразила политический ландшафт будущего «третьего мира». В гонке имперской экспан- сии и колонизации только в середине II тыс. н. э. сошли с истори- ческой сцены державы ацтеков в Центральной Америке, инков в Андах, мамлюков в Египте, Сонгай в Западной Африке, Лоди в Северной Индии. В XVIII в. рассыпались империи Матарам на Яве и Моголов в Индии. На их место пришли политии, зависимые от европейских держав, или колониальные образования. Колонизация Нового Света пробудила стихию кочевой маги- стральности, уже угасавшую в Старом Свете. Благодаря испанцам, Глава 4. Эффект реконкисты 161
привезшим с собой лошадей, в американских прериях разверну- лась новая культура конных индейцев. Сиу превратились в конных охотников на бизонов и двинулись на Великие равнины, тесня дру- гие племена. Под воздействием европейцев в районе Великих озер сложилась Лига ирокезов, потеснившая алгонкинов, на юго-восто- ке — Крикская конфедерация; в Циркумкарибском регионе появи- лось королевство Мискито. Апачи захватывали пленников, которых продавали испанцам (например, за пятилетие 1771–1776 гг. в одной из мексиканских провинций апачи убили 1 674 человека, пленили 154, довели до запустения 11 фазенд и ранчо и угнали 68 256 голов скота). Колонизация превратила Америку в ристалище, где сопер- ничали европейские державы и союзные (или противостоящие) им индейцы: апачи, пуэбло, навахо, команчи, сиу и др. (Service 1968:162–164; Burbank, Cooper 2010:256–258). При многообразии частных мотивов европейских конкистадо- ров, доведших колонизацию до болезненной лихорадки, главным в ней был эффект прибыли. Охота на людей и ресурсы захваты- ваемых земель порождала новые ценности и символы, хотя базо- вой мотивацией оставалась палеолитическая жажда добычи. Идея христианской исключительности и проистекающего из нее права на покорение других народов, равно как виртуозное мас- терство европейцев в придании своим действиям статуса закона, разделили планету на колонизаторов и колонизуемых. При этом конкретные цели и ценности колонизации варьировали в широ- ком спектре. Об испанских конкистадорах говорили: «Они шли с крестом в руках и с ненасытной жаждой золота в сердце». Морские походы португальцев были нацелены на реванш в отно- шении сарацин, а затем обрели статус «битвы за перец» (пряно- сти): когда в сентябре 1499 г. Вашку да Гама вернулся из Индии в Лиссабон с грузом пряностей, перец стал символом торжества и приобрел значение, выходящее далеко за пределы гастрономии. В поедании перца, ношении сибирских мехов видится не только рационализм любителей комфорта, но и символизм владычества. Вкушая цейлонскую корицу, европейский негоциант символически присваивал заморские владения, и экзотическая снедь заметно при- бавляла во вкусе за счет статуса. Уже постфактум сложилось пред- ставление, что без перца нет кухни, что специи являются не только пикантной приправой к пище и лекарственными средствами, но и 162 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
отличными консервантами, позволяющими долго сохранять мясо и рыбу. Впрочем, трофеи колонизации действительно пополнили ев- ропейский быт картофелем, чаем, кофе, сахаром, шоколадом, таба- ком, ромом, а также темнокожими рабами и рабынями. В качестве трофеев победители развозили по миру и заразные болезни. Эпидемия сифилиса охватила Италию в конце XV в. Итальянцы связывали ее с вторжением в 1494 г. наемной армии ко- роля Франции Карла VIII; правда, армия более всех и пострадала — после года пребывания в Италии половина солдат болела сифили- сом. Уже в 1496 г. болезнь распространилась в Голландии, Великобритании и Греции, в последующие несколько лет достигла Прибалтики и Скандинавии. На Ближнем Востоке сифилис поя- вился в 1499 г. Как видно, эпоха великих географических открытий была и эпохой сифилиса. Болезнь была поистине интернациональ- на: в Италии ее называют французской, во Франции — неаполитан- ской, в Англии — болезнью из Бордо, французской или испанской, в Польше — немецкой, в России — польской, на Ближнем Востоке — европейскими прыщами. У японцев есть основания говорить, что заболевание пришло к ним из Китая, а китайцы указывают на пор- тугальцев (Бужилова 2005:452, 453). Сифилис — не единственная болезнь колониальной эпохи. Империя вообще порождает многое из несовместимого со здоро- вым долголетием, например террор. Империя не вечна, хотя обычно себя таковой провозглашает (Вечный Рим, Вечный Эль). Зато имперский дух живуч, и многие столетия его усердно куль- тивировали, лишь в последнее время застыдившись слова «им- перия». На смену одной империи приходит другая, и империя продолжает жить, только под другим именем, с новой династией, в иной столице. За конкистой следует реконкиста, за реконкистой конкиста, за Римом Рим, за Рейхом Рейх. Динамика и конкурен- ция империй настолько значимы для истории, что для многих историков образуют ее течение и смысл. В конкуренции империй набирала обороты гонка честолюбий, вооружений, изобретений. Как бы ни варьировали формы империй, от древних кочевых до современных финансовых и виртуальных, главным их признаком выступает контроль над многообразным пространством, осно- ванный на военно-политическом господстве. Глава 4. Эффект реконкисты 163
***
Европейская колонизация планеты, сопровождавшаяся массо- вой работорговлей (в том числе негроторговлей), основывалась на идеологеме христианской исключительности и обеспечивалась це- лым набором эффективных технологий, включая военно-морские захваты, христианизацию, распространение европейского права. С папских булл 1481 и 1506 гг. о разделе сфер влияния в мире меж- ду Испанией и Португалией колонизация превращается в колониа- лизм. Сегодня европейский колониализм средневековья объясняют разного рода лихорадками (золотой, пушной, перечной, слоново- костной), однако их синхронность и многообразие наводят на мысль, что все они были отблесками охватившей Европу менталь- ной лихорадки. Не исключено, что за рациональными обосновани- ями кроется то, что О. Шпенглер определил как основание евро- пейской (фаустовской) культуры: «Воля к власти, обнаруживаемая также и в сфере этического, страстное желание возвести свою мо- раль во всеобщую истину, навязать ее человечеству, переиначить, преодолеть, уничтожить всякую иную мораль — все это исконней- шее наше достояние»; эта культура «в сильнейшей степени направ- лена на расширение, будь то политического, хозяйственного или духовного характера; она преодолевала все географически-матери- альные преграды; она стремилась, без какой-либо практической цели, лишь ради самого символа, достичь Северного и Южного по- люсов; наконец, она превратила земную поверхность в одну коло- ниальную область и хозяйственную систему» (Шпенглер 1 1993:522). Во многом европейский порыв был реконкистой, спровоциро- ванной и напитанной предшествовавшей экспансией ислама. Португальский принц Энрике и его последователи, одолевая хали- фат под знаменами папства, превратили иберийскую реконкисту в глобальную колонизацию. Испанским и итальянским мореходам к концу XVI в. удалось пресечь морские притязания Османской им- перии, но прежде именно турецкий контроль над торговыми путя- ми между Европой, Африкой и Азией вынудил европейцев искать обходные пути к югу от Африки. При этом они использовали араб- ские политические и навигационные технологии, полагая, что их плавания и открытия происходят в пределах исламского мира — не случайно Колумб взял с собой в плавание переводчиком говоряще- 164 Феномен колонизации. Часть I. Классические вариации
го по-арабски еврея-выкреста, и когда люди Колумба высадились на Карибах, они заговорили на языке ислама (Burbank, Cooper 2010: 132, 149). Впрочем, арабы в свое время тоже создали импе- рию Омейядов на месте Византийской империи, заимствуя или имитируя ее структуру и характер (Гальперин 2001:74). Примечательно, что за десятилетие до похода португальцев на Сеуту (1415 г.) развернулась морская экспансия Китая, которая так- же имела исламский корень. Великий евнух-адмирал Чжэн Хэ, са- рацин (мусульманин, сэму) по рождению, в 1405–1433 гг. охватил своими экспедициями огромное пространство Южных морей. Семь грандиозных морских походов, в которых участвовало от 48 до 62 больших кораблей с 27–30 тыс. солдат и матросов на борту эскадры, имели целью установление торговых и дипломатических связей с Индией, Аравией и Африкой. В странах Южных морей быстро росло число китайских колонистов, многие княжества Индонезии, Малайского полуострова, Шри Ланки, Южной Индии признавали свою зависимость от Китая (Бокщанин 2002:532; Chunjiang Fu et al. 2005; Dreyer 2007). Поднебесной оставался шаг, чтобы стать первой мировой океанической империей. Но шаг был сделан в противоположном направлении — Китай замкнулся на суше. В 1436 г. на смену императору Чжу Ди, поддерживавшему расширение международных связей и морскую экспансию, при- шел император Сюаньде, взявший курс на изоляцию Китая. Послы 11 заморских стран были отосланы из Пекина, а морские путеше- ствия стали приравниваться к измене родине. Европейские историки до сих пор недоумевают по поводу раз- ворота Минского Китая от моря к суше (Бродель 1992:544; Finlay 1992:230; Burbank, Cooper 2010:153). У Китая была своя реконки- ста против свергнутой монгольской династии Юань, но она, в от- личие от иберийской, была более континентальной, чем морской. Конец морских походов совпал со смертью адмирала Чжэн Хэ на исходе седьмой экспедиции 1431–1433 гг. Кроме того, китайская морская экспансия возглавлялась людьми умеренными в страс- тях — «главным евнухом» Чжэн Хэ и подчиненными ему семью- десятью императорскими евнухами, командовавшими корабля- ми. Не исключено, что агрессия европейских конкистадоров, в отличие от китайской сдержанности, не в последнюю очередь была мотивирована или разогрета «основным инстинктом». Часть II. Магистрали Руси Глава 5. Нордизм Глава 6. Ордизм Глава 7. Понтизм, или теополитика Глава 5. Нордизм
Междуморье. Альянс. Три пути. «От рода варяжьска». Вечевой человек. Новгородское пространство. «Полунощные» страны. Северные колонисты. Закат нордизма Во времена В. О. Ключевского слово «колонизация» было бла- гозвучно и открывало суть истории отечества: «История России есть история страны, которая колонизуется… Переселение, коло- низация страны была основным фактом нашей истории». Эта история-колонизация делится на периоды: днепровский (VIII– XIII вв.), верхневолжский (XIII — середина XV в.), великорусский (середина XV — начало XVII в.), всероссийский (начало XVII — се- редина XIX в.), — которым соответствуют разные качества «чело- веческого общежития»: Днепровская Русь — городовая и торговая, Верхневолжская — удельно-княжеская и вольно-земледельческая, Великая (Московская) — царско-боярская и военно-земледельче- ская, Всероссийская империя — огромное равнинное простран- ство, объединенное императорско-дворянской властью (Ключев- ский 1987 1:50–53). В конце XIX в. колонизация представлялась не только «основным фактом» истории, но и «народным движени- ем», которое превратило маленькую Русь в громадную Российскую империю.1 М. К. Любавский развернул идею своего учителя в моногра- фическом «Обзоре истории русской колонизации с древнейших времен и до ХХ века» (Любавский 1996). Представляя отечествен- ную историю как поступь колонизации, автор создал впечатляю- щую панораму разрастания русского пространства в экспансии земледельцев и промысловиков, войнах и политических проек- тах, проявлениях воли и неволи. В этой грандиозной панораме нашли место обобщающие сопоставления и частные наблюдения вроде сходства бродников и казаков, древних славяно-русских миграций и покорения Сибири, оборонительных линий князя 1 Подобный «позитивный» взгляд на колонизацию, в целом свой- ственный российской дореволюционной историографии, выражен, на- пример, С. М. Середониным, полагавшим, что для России «история окра- ин есть в то же время история колонизации» (Середонин 1906–1909:5). 168 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Владимира и царя Алексея. В движении русских нельзя не заме- тить «и известной страсти к перемене мест, привычки к бродяж- ничеству, житейского авантюризма, которым проникнуто было население в древней Руси, слабо населенной, непрерывно засе- лявшейся. Русскому человеку не сиделось на месте; все ему хоте- лось лучшего, все тянуло на новые места» (Любавский 1996:268). После Второй мировой войны с крушением колониального миропорядка особенно громко зазвучал голос недавней колонии США, и понятие «колонизация» быстро обросло негативными коннотациями. В СССР это настроение было поддержано анти- империалистической идеологией, и в 1960-е гг. слово «колониза- ция» стало замещаться «заселением» и «освоением». С тех пор «колонизация» остается в идеологической опале и воспринима- ется с оглядкой на идеологию. Вопреки моде я возвращаюсь на позиции В. О. Ключевского и М. К. Любавского, считая понятие «колонизация» адекватным и естественным для отечественной истории. Более того, я распро- страняю его за пределы собственно русской истории и приме- няю ко всем персонажам праистории и истории Евразии, где встречаются различные, нередко конкурентные или взаимодо- полняющие, векторы колонизации. В моем понимании феномен колонизации лучше всего раскрывается через механизмы взаи- модействия локальных и магистральных культур. В палеолите магистрали охотничьих миграций пролегали вдоль горных цепей; в неолите обозначились водные (речные и морские) магистрали, освоенные воинами-промысловиками; в бронзовом веке магистралями стали открытые пространства, которыми овла- дели конные воины и мореходы. С этого времени ведущую роль в геополитике Северной Евразии играли культуры кочевников суши и моря, охватывая большие пространства и связывая локальные культуры в сложные сообщества, в том числе империи. По силе воздействия в Евразии выделялись североевропей- ский и центральноазиатский очаги экспансии, вызывавшие явле- ния, обозначенные мною терминами «нордизм» и «ордизм». Кроме того, в истории Руси/России особую роль играл Понтийский (Черноморский) узел коммуникаций, связывавший Северную Евразию с Передней Азией и Южной Европой. Эти три силовые линии (не считая европейской, отчетливо обозначившейся в но- Глава 5. Нордизм 169
вое время) сыграли решающую роль в формировании стратегий колонизации и ментальной карты (или набора ментальных карт) России. Слова «нордизм» и «норманизм», означающие северность, не лишены негативного шлейфа из-за популярности нордического мифа в Третьем Рейхе. Между тем понятия, образованные от слова Nord, общеупотребимы в европейских языках и для Скандинавии служат ядром идентичности (Norden/Nordisk/Nordic). В России, напротив, нордизм артикулируется невнятно, хотя североевропей- ские основания в отечественной истории очевидны: собственно Русь с ее варяжскими князьями, градами и вечем обнаруживает северные корни. Северность России обусловлена исторически (на- чиная с ключевой роли ладожско-новгородского Севера в древно- сти), геоэкономически (с учетом ресурсной мощи современного Российского Севера) и геополитически (ввиду пространственного господства России в высоких широтах Евразии и «арктическом средиземноморье»). На мой взгляд, северность как основание идентичности наиболее перспективна для России, которая после распада СССР обозначилась на карте как крупнейшее северное го- сударство с географическим центром на Полярном круге в низо- вьях Енисея. Истоки норд-русской культуры обстоятельно рассмотрены в трех главах книги «Антропология движения» — «Викинги», «Гарды» и «Кочевники Арктики» (Головнёв 2009). Поэтому здесь я ограничусь расставлением акцентов в ракурсе преемственности стилей колонизации викингов и новгородцев.
Междуморье
Нордизм не в одночасье появился на востоке Европы. При- глашение Рюрика было данью уже сложившейся нордической тра- диции и следствием колонизации скандинавами южных и восточ- ных путей задолго до летописно-легендарного «призвания варягов» (862 г.). Скандинавский очаг колонизации обозначился уже в эпоху неолита, когда в циркумбалтийском пространстве сло- жилась нордическая мореходная культура. С бронзового века ми- грации с европейского Севера достигали Средиземного и Черного морей, а пересекавший Восточную Европу по Висле «Янтарный путь» был устойчивой трассой миграций и контактов. В римском 170 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
железном веке давление superiores barbari (северных варваров) настолько усилилось, что Скандинавия заслужила звание «фабри- ки племен» (officina gentium) или «утробы народов» (vagina natio- num), а рождаемые ею воинственные германцы (кимвры, тевтоны, готы, герулы, скиры, вандалы, англы, саксы, юты, свеи) своими рейдами подавили Римскую империю и колонизовали Европу. Впервые Балто-Понтийское междуморье было объединено го- тами, проложившими в II–III вв. путь между Балтийским и Черным морями. При этом миграции готов представляли собой не одноразовое переселение с севера на юг, а устойчивый мост ком- муникаций. Меотийская (азово-черноморская) Готия была перво- начально колонией балтийской Готии, плацдармом для военного промысла на юге Европы, а затем (в IV в.) превратилась в импе- рию, охватившую пространство Балто-Понтийского междуморья (держава Германариха). По словам В. О. Ключевского, созданное в IV в. «обширное царство» готского вождя Германариха — «первое исторически известное государство, основанное европейским на- родом в пределах нынешней России» (Ключевский 1 1987:121). Таким образом, нордизм стал магистральной традицией в Балто- Понтийском междуморье, по меньшей мере, с готской эпохи. В пространстве междуморья готы объединили своим движе- нием множество локальных культур, и по проложенным ими пу- тям расселялись локальные сообщества, в том числе славяне. Балто-Понтийское междуморье превратилось в арену взаимодей- ствия локальной славянской и магистральной готской культур. Различаясь деятельностными схемами, славяне и готы дополня- ли друг друга в системе адаптации: промысловики-земледельцы владели локальными природными ресурсами, мореходы-вои- ны — главными путями и военной властью. Славяне использова- ли готов в качестве посредников и военной силы при межпле- менных столкновениях, а готы занимались в славянских землях военно-торговым промыслом, включая добычу рабов. После гуннских погромов в период Великого переселения на- родов (IV–VII вв.) магистральные связи в Балто-Понтийском меж- думорье эпизодически поддерживали свеи — следующее за гота- ми поколение «детей Скандзы». Об их движении в междуморье свидетельствуют фрагменты саги об Инглингах, в частности сю- жет о пятилетнем вояже шведского конунга Свейгдира в Страну Глава 5. Нордизм 171
Турок и причерноморскую Великую Швецию (Sviþjóð hin mikla), а также известия Бертинских анналов 839 г. о посланцах народа ро- сов-свеев, которым управляет хакан (Chakanus). А. В. Назаренко допускает, что в 830-е гг. существовала «прото-Русь» во главе с «ха- каном росов», а в 866–867 г. эта «прото-Русь, одновременно с Бол- гарией, обрела церковное возглавление из Константинополя» (Назаренко 2012:21). Прямой наследницей нордической магист- ральной традиции готов и свеев стала Варяжская Русь IX–XI вв. Викинги были не первопроходцами, а наследниками своих нордических предков — готов, англов, саксов, ютов, свеев. На за- паде (в Британии) и востоке (в Балто-Понтийском междуморье) они не прокладывали новых путей, а обновляли прежние. В этом смысле старый вопрос — существовала ли государственность у восточных славян до викингов — звучит риторически хотя бы по- тому, что нордическая традиция распространилась в междумо- рье задолго до Рюрика, и местные правители, включая готских королей, не могли не оставить внушительного генетического и политического наследия. В середине VIII в. в Балто-Понтийском междуморье появился новый форпост норд-колонизации — Aldeigjuborg (Aldeigja, Старая Ладога). Раскопки показали, что первая судоремонтная мастерская в Ладоге была построена в 753 г., здесь же найден склад кузнечных и слесарных инструментов из Скандинавии, а также бронзовое навершие с изображением Одина в окружении воронов (Рябинин 1985:161–180). Таким образом, движение ви- кингов по Восточному пути (Austrvegr) началось за полвека до норманнских налетов на Британию (790-е гг.) и носило более устойчивый характер, чем их разбои на Западном пути (Westvegr). Не случайно именно Austrvegr превратился в обширную Austrríki (Восточную страну), тогда как на Западе норманны создали лишь отдельные колонии вроде Нормандии, Неаполитанского и Сицилийского королевств. В Старой Ладоге ремесленники занимались обработкой янтаря и изготовлением янтарных бус, и в 753–770 гг. кузнечно-ювелир- ная мастерская первых ладожан была прочно связана со Сканди- навией. Около 780 г. в Ладоге появились первые клады арабского серебра, одновременно начали действовать судоремонтная и стеклодельная мастерские (Лебедев 2005:223, 224). По размаху 172 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
связей Альдейгьюборг стоял в одном ряду с такими торгово-ре- месленными центрами Скандобалтии, как Хедебю и Рибе в Ютландии, Каупанг в Норвегии, Павикен на Готланде, Бирка в Швеции, Ральсвик, Волин и другие на юге Балтики (Носов 1990:207). Ладога была межэтническим перекрестком. Кроме скандина- вов и славян, с ней связаны колбяги (kylfingr) — «гибридное» фин- но-скандинавское сообщество, известное по «Русской Правде», ви- зантийским, арабским и скандинавским источникам, а археологически представленное «приладожской курганной куль- турой» IX–XII вв. (Мачинский 1988:90–103). Aldeigjuborg вырос на земле финнов, о чем говорит имя города: скандинавское Aldeigja, вероятно, произошло от финского *Alode-jogi ‘Нижняя река’, а за- тем перешло в русское Ладога. Предполагается, что в той же по- следовательности — финны–норманны–славяне — происходило заселения края: (Schramm 1986:396). В Альдейгьюборге зимовали и меняли корабли бродячие викинги, сюда же и стягивались их по- путчики и союзники, а также доставляли «трофейный полон». Ладога стала центром военных сборов, формирования дружин, брачных контактов, обмена дарами, отправления дружинных и торговых культов и ритуалов. Вероятно, она была и местом сбора дани с кривичей, словен, мери, веси, чуди, муромы, черемис, мордвы, перми и других племен, названных в этнографической преамбуле и первых статьях Начальной летописи данниками ва- рягов/руси. Во всяком случае именно отсюда дань вывозилась на морских судах в Скандинавию или перенаправлялась по речным путям в других направлениях. Примечательно, что Начальная ле- топись рисует состояние варяжского данничества как status quo, и остается только гадать, сколь давно и широко раскинули норман- ны свои властно-данническо-торговые сети по северу и востоку Austrríki. Этот летописный status quo сам по себе показывает ис- конность норманнского присутствия и естественность появления Старой Ладоги в «Восточной стране». Поэтому в 862 г. состоялось сначала изгнание старых варягов, а затем призвание новых: «Изъгнаша варяги за море, и не даша имъ дани… идоша за море къ Варягом к Руси… и изъбрашася 3 брата с роды своими, пояша по собе всю Русь, и придоша» (ПСРЛ Т. 1 1926:20, 21). Впоследствии эти старые варяжские владения были унаследованы ладожанами Глава 5. Нордизм 173
и новгородцами, а опыт изгнания-призвания варягов сохранился в новгородской практике выдворения-приглашения князей. Сетование послов на отсутствие порядка в земле словен, кри- вичей, чуди и веси связано не с безвластием, а с избытком пре- тендентов на власть («и бысть межи ими рать велика и усобица, и въсташа град на град»). С этим согласуются известия скандинав- ских саг о конкуренции между норманнами за Ладогу. Например, в конце IX — начале Х в. конунг Эйстейн отбил город у престаре- лого конунга Хергейра, а затем сын Эйстейна конунг Хальвдан овладел им и отдал в управление ярлу Скули. При этом прави- тельницей Ладоги все это время оставалась княгиня Исгерд, дочь конунга Хлёдвера из шведского Гаутланда. Сначала она была же- ной Хергейра, а после его гибели — Эйстейна, сделавшего ей предложение: «Ты выйдешь за меня замуж и отдашь все государ- ство в мою власть». Впоследствии Исгерд была отдана Хальвданом в жены ярлу Скули вместе с «государством, которым она владеет здесь в Гардарики» (Глазырина 1996:51–85). Частая смена мужей не меняет статуса ладожской княгини, сохраняющей власть над городом и страной. Это обстоятельство проливает свет на характер норманнской колонизации. Как пока- зали раскопки, среди жителей Ладоги были как скандинавы, так и скандинавки, причем соотношение мужских и женских варяж- ских погребений на Руси и в Скандинавии примерно одинаково. Этот ординарный, на первый взгляд, факт свидетельствует о пре- обладании мирных контактов между скандинавами и славянами Ладоги (Давидан 1971:143; Стальсберг 1999:158–163). Присутствие женщин-скандинавок характеризует Альдейгью как основатель- но обустроенную колонию. При этом в Ладоге варяжки рожали уже не скандинавов, а викингов-ладожан. Эпоха викингов была временем «кочующей руси». В городах могли сидеть и править женщины (как Исгерд в Ладоге, а Ольга в Киеве), тогда как мужчинам-воинам надлежало быть в походах. Русь-рать была мобильным войском, подчиняющим и контроли- рующим социальное пространство. Смысл исходного понятия русь (сканд. ruß, roßs) — ‘корабельная команда, рать’ — адекватен путям и силам, создавшим пространство древней Руси. И Рюрик шел к словенам, «пояше по собе всю русь», и Святослав вел свою русь в хазарские и дунайские походы. В летописном выражении 174 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
«русь идет» важен акцент на глаголе, поскольку именно техноло- гия движения, включая дальние походы и «кружение» полюдья, была алгоритмом колонизации. В этом алгоритме создавалась Варяжская Русь IX–X вв. в период от Рюрика до последнего рус- ского князя-викинга Святослава. Город той поры (сканд. garđr, рус. град) был местом оседлости только для женщин и челяди. Для руси он служил перевалочной базой, пунктом походных сборов, убежищем для отдыха, домаш- них удовольствий и увеселений. Ключевой русский град Старая Ладога был для руси не местом уютной оседлости, а генератором и регулятором путей. Норманнская колония стала ростком новой метрополии, трамплином на путях колонизации варягами север- ных и восточных земель и племен. В ладожском узле сходились, по меньшей мере, три великих пути «из варяг»: Балто-Каспийский (по Волге) «в арабы», Балто-Беломорский (по Двине и Онеге) «в бьярмы» и Балто-Понтийский (по Днепру) «в греки».
Альянс
Ладога была основана в середине VIII в. в устье Волхова, к за- паду от которого «тянулись незаселенные болотистые места, а на восток лишь далеко на р. Сяси начинались районы, занятые фин- ноязычными племенами»; это был «пункт, оторванный от основ- ного славянского мира» (Носов 2012:102, 107). Приильменская низменность, где в IX в. возникло Городище (городок Рюрика), а в XI в. вырос Новгород, прежде была «настолько слабо освоен- ной, что археологических памятников предшествующего време- ни почти нет» (Лебедев 2005:540). Археология показывает, что ядро северорусской культуры сложилось в редконаселенной фин- ской земле в ходе внешней скандинаво-славянской колонизации. Порожистый Волхов с неплодородными землями прежде не привлекал ни промысловиков-финнов, ни земледельцев-славян. Он представлял интерес лишь как магистраль междуморья для скандинавов. Однако вряд ли норманны VIII в., отправляясь на восточный военно-торговый промысел, рисовали себе перспекти- ву грандиозной паутины евразийских путей или строительства Русского государства. Даже имея в виду опыт предков (готов и свеев) по освоению Восточного пути, основатели Ладоги реализо- вали свои частные проекты, которые в конкуренции и взаимодо- Глава 5. Нордизм 175
полнении со временем разрослись в большой «проект Гардарики». Иначе говоря, норд-колонизация исходила из частных мотивов викингов, собиравших военно-торговые дружины и создававших на востоке сеть коммуникаций и опорных пунктов. Сколько-нибудь основательное освоение скандинавами даль- них военно-промысловых угодий предполагало диалог с тузем- цами и создание в их среде сетей партнерства, а также заселение опорных баз «своими колонистами». Роль попутчиков в колони- зации Волхова сыграли балтийские славяне-поморяне, с которы- ми у новгородцев обнаруживается множество параллелей, вклю- чая язык, физический тип, археологический вещевой комплекс. Например, хлебные печи, которые «можно рассматривать как эт- нографическую черту славянского населения», идентичны в сло- ях X в. Ладоги, Городища, Новгорода и польского Поморья (Гданьск, Щецин) (Носов 2012:114). Вероятно, морской ход между Поморьем и Ладогой был двусторонним и действовал в ритме во- енно-торговых миграций викингов. Подобными спутниками викингов были, судя по всему, и при- балтийские финны. Археология показывает, что в эпоху викингов (IX–XI вв.) южная часть Восточной Ботнии, прежде густозаселен- ная, запустела. А. Эря-Эско предполагает, «что население оттуда могло продвинуться к Ладожскому озеру, после того, как начали действовать восточные торговые пути; торгово-политический центр в связи с этим окончательно сместился с Ботнического залива» (Эря-Эско 1986:170; см. также: Киркинен и др. 1998:15, 16). В свое время А. Хакман (Hackman 1905) и А. Европеус (Europaeus 1923) по- лагали, что карелы северо-западного Приладожья сформировались в XII–XIII вв. в результате расселения финнов с запада. Значение альянса с попутчиками и туземцами обнаруживается при сравнении ладожского пути с западно-двинским (даугавским), остававшимся закрытым большую часть эпохи викинов (IX–X вв.). Причина этого кроется не в трудностях плавания по Даугаве, а в напряженных отношениях норманнов с лесными балтами (латга- лами), которые «длительное время препятствовали торговым кон- тактам вдоль течения Даугавы» (Еремеев 2012:296, 297). Приглашенные и принужденные переселенцы становились по- стоянными жителями норманнских баз — сторожами, аграриями, фуражирами, строителями. В тревожном окружении туземцев они 176 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
хранили верность своим патронам-воинам, которые в свою оче- редь опирались на своих людей в чужих землях. Таким оседлым поселенцам было удобнее налаживать отношения с местным насе- лением путем бытовой «народной дипломатии». Тем самым из конкурирующих частных проектов норманнов успешными оказы- вались те, которые включали славянских и финских переселенцев. Остается предположить, что норманны осознанно приглаша- ли или принуждали северных славян к поселению на путях сво- их военно-торговых экспедиций. По этому сценарию варягам принадлежит первенство в «призвании славян» на Ладогу во второй половине VIII в. Век спустя уже славяне, обосновавшись на Волхове, призывали очередных варягов в Гарды. Истекший век многое изменил: за несколько поколений северославянская общность вокруг норманнского пути обрела свое «словенское лицо», пополнив собственное прибалтийское наследие элемента- ми культур попутчиков-скандинавов и местных финнов. Смешанные браки и совместная колонизация укрепили альянс скандинавов и северных славян, зародившийся еще на берегах Балтики и в совместном движении к Волхову в VIII в. И впослед- ствии, судя по летописям, русь и словене были неразлучной па- рой во многих походах IX–XI вв. Норманнская магистральная колонизация была одновременно славянской локальной колонизацией. Норманны заселяли терри- тории Приладожья и Приильменья в компании балтийских сла- вян как спутников и хозяйственных колонистов. Походы норман- нов на северо-востоке Европы без участия славян не породили бы колоний. В удвоенном потенциале кроется ключ к феномену «рус- ской экспансии». Культуры скандинавов и славян усиливали друг друга в ходе совместной колонизации: норманны пробивали путь войной и торговлей, славяне осваивали местные земли; норман- ны умели побеждать, славяне — выживать; норманны контроли- ровали магистрали, славяне — локальные ниши. Две культуры шли бок о бок, и не случайно длинные скандинавские дома и сла- вянские печи стояли по соседству в Старой Ладоге. Бродячая скандинавская русь и северные славяне, проклады- вавшие пути и создававшие цепь колоний по Волхову, верхней Волге и другим рекам Русской равнины, обладали разными, но со- четавшимися качествами. Социальная адаптивность и «поклади- Глава 5. Нордизм 177
стость» славян стала залогом того, что вояжи норманнов привели к колонизации именно тех пространств, по которым они продвига- лись вместе со словенами. Русская культура рождалась не в статике поселений, а в ходе совместной скандинаво-славянской колониза- ции — симбиоза-в-движении. Изначально она была синтетической культурой больших пространств, включавшей опыт норманнов, славян, финнов, балтов, а также заимствования у отдаленных наро- дов вроде иранцев, тюрок, угров. «Кочующая русь» жила в ритмах местного полюдья (сбора дани и рабов) и дальних военно-торговых экспедиций (походов на Царьград, Дунай, Волгу, в Закавказье). Старая Ладога за столетие переросла уровень скандинавской коло- нии и превратилась в узел трех норманнских путей и многообраз- ного полиэтничного взаимодействия. Одно то, что захоронения норманнов, славян и финнов обнаружены здесь на общих кладби- щах, свидетельствует о сложившемся межэтническом союзе. В этом симбиозе и трансграничье развивалась новая культу- ра — норд-русская (верхнерусская, новгородская). Она прошла три этапа: ладожский (VIII в.), ильменский (IX–X вв.) и новгородский (XI в.). Викингская колония Ладога (Aldeigja, Aldeigjuborg) была военно-политическим центром на перекрестке путей «из варяг», но оставалась восточной гаванью «морских кочевников». Переход варяжских князей и их спутников через волховские пороги на бе- рег Ильмень-озера и основание княжеского варяжского городка (Рюриково городище) в IX в. открыли новую сеть коммуникации, ядром которой стали «речные кочевники». В XI в. под прикрыти- ем Рюрикова городка сложился посад-город, в котором обоснова- лись союзные норманнам славяне и финны, а также торгов- цы-скандинавы. Резиденция князя в Рюриковом городке и выросший в двух километрах ниже по реке «посад» образовали со- общество, называвшееся Новгородом. Схема образования поса- да-города рядом с княжеским городком (garđr + град) повторилась в истории целого ряда русских городов того времени — Смоленска у Гнёздова, Ростова у Сарского городища, Мурома у Чаадаевского городища. Новгород, как следует из его названия, был новопоселением — колонией, созданной в последовательности garđr (Рюриков горо- док) — riki (Гардарики) — град (Новгород). Иначе говоря, возник- шая варяжская колония-гард обеспечила вторичную колонизацию 178 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
обширной округи, из которой собралась новая колония-град. По аналогии с биологической сукцессией, инициаторами и первич- ными колонизаторами выступали норманны, вторичными успешными устроителями — славяне при участии финнов. В этом альянсе (или симбиозе) не было приоритетов: мобильность вои- нов-торговцев обеспечивала им элитный статус и первенство на этапе прокладки путей, а на этапе освоения преимущество устой- чивости имела культура оседлости. Поэтому довольно скоро мо- бильная элита обросла оседлым окружением и растворилась в нем, утратив многое из культурного фонда предков, включая язык (викинги повсеместно усваивали местные языки). Колонизация выглядела многогранно: варяги использовали славян как «своих поселенцев», а славяне использовали варягов как «свой транс- порт» для дальних перемещений и освоения новых земель. Нордизм в колонизации выражался в создании опорных пунк- тов движения — гардов, обраставших местным населением и пре- вращавшихся в города с присущими северной традиции вечевыми устоями и размахом торговли. «Эстафета» городов и путей осно- вывалась на персональных проектах и сетях корпоративной ком- муникации, а не на административной централизации. В стиле, близком к греко-полисному, северные колонии легко множились и порождали свои подобия, превращаясь тем самым в метрополии.
Три пути
Из варяг в греки, арабы и бьярмы — пути, образовавшие вос- точную паутину коммуникаций норманнов (см. рис. 6). По лето- писям известен лишь первый, «из варяг в греки», тогда как два других реконструируются на основе археологических, историче- ских и фольклорных свидетельств. Стилизуя их названия в «лето- писном ключе», я показываю их взаимосвязь во времени и про- странстве, а также их общий исток — «из варяг». Примечательно, что путь «в греки» был лишь первым среди равных, причем вовсе не древнейшим; в ракурсе колонизации два других направления играли ничуть не меньшую роль, а главное — образовывали «древнерусский мир» в его реальной сложности и протяженности. Связующим узлом этих трех путей выступала Aldeigja — Старая Ладога, основанная в середине VIII в. Ранние (IX в.) на- ходки скандинавского происхождения представлены лишь в се- Глава 5. Нордизм 179
верных областях будущей Руси — от Верхнего Поднепровья до Ладоги, а значительные серии таких предметов происходят лишь из Старой Ладоги и Рюрикова городища (Макаров и др. 2014:22). Следовательно, отсюда, из Ладоги и Поволховья, изначально ис- ходила варяго-русская колонизация. Путь «из варяг в арабы» был первой восточной магистралью, по которой с начала IX в. вверх по Волге текло арабское серебро, вниз — рабы и пушнина. Движение руси с севера на юго-восток сопровождалось созданием цепи колоний — подобий Ладоги — перевалочных баз, превращавшихся в гарды (garđr). Первая цепь гардов возникла по Волхову и верхней Волге: Рюриково городи- ще (Приильменье), Сарское городище (у озеро Неро), Михай- ловское и Тимерёво (под Ярославлем). Иногда верхневолжские гарды вставали на месте туземных селений; например, Сарское городище выросло из поселка мери. Археология показывает, что варяги осваивали земли мери и до их «официального призва- ния», причем усиление скандинавских и финских традиций про- исходило одновременно. В погребальном обряде заметно на- растание финских черт — деревянных «домиков мертвых» на кострищах, глиняных лап и колец, астрагалов бобра, круглодон- ной керамики, копоушек, бубенчиков (Кирпичников и др. 1986:208–210, 212, 215, 216). Не исключено, что речь может идти о совместных миграциях в Поволжье руси и балтийских финнов. Вместе с русью в Ростовскую землю, Ярославское и Костромское Поволжье в IX в. двигались ладожско-ильменские славяне и фин- ны (Седов 1982:карта 35; Дубов 1982:33–45). В. О. Ключевский от- мечал, что заселение Ростово-Суздальского края славянами «нача- лось задолго до XII в., и русская колонизация его первоначально шла преимущественно с северо-запада, из Новгородской земли, к которой принадлежал этот край при первых русских князьях» (Ключевский 1987:289). «Земля мери (Ростов) была, по-видимому, покорена или колонизована словенами», — полагал А. А. Шахматов (1904:66), указывая на наименование Ростово-Суздальского края в IV Новгородской летописи «Словенской землей». По мнению Е. Н. Носова, «балтийско-волжский путь ни в коей мере нельзя считать лишь путем скандинавов… Теми же путями, по которым восточное серебро доставлялось к истоку Волхова, в обратном на- правлении шли группы словенских колонистов в Волго-Окское 180 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
междуречье» (Носов 1990:189). Как видно, колонизация Верхнего Поволжья проходила по той же схеме русо-славяно-финского дви- жения, что и освоение Ладоги и Ильменя из Балтии: русь выступа- ла военно-торговым ядром, славяне и финны — сподвижниками, заселявшими и осваивавшими локальные ниши. Закрепившись на Волжском пути, русы прошли в Каспийское море, а по волго-донскому волоку — в Азовское море. Вторжения руси в Грецию и Амстриду в 840–865 гг., их морские походы в Средиземноморье могли осуществляться с «готского плацдар- ма» — Подонья и Меотиды (Приазовья), куда викинги добирались по Волге. Таким образом, первоначально русь прошла к южным морям по Балто-Каспийскому пути, и первые гарды южнее Волхова появились на Волге — не случайно арабские географы со- общали, что русы живут к востоку от славян (Заходер 1962:33), а некоторые исследователи допускали возможность существования на средней Волге «докиевского» норманнского государства (Смирнов 1928:223–229). Волжский путь имел свои восточные ответвления, в частно- сти камско-уральское. Одним из следов коммуникации от Фенноскандии до Урала являются кресала с бронзовыми рукоя- тями, которые в эпоху викингов, с конца IX по начало XI вв., стре- мительно распространились в этом пространстве. Л. А. Голубева (1973: 178) полагает, что подобные огнива, найденные на севере Восточной Европы, в Финляндии, Швеции и Норвегии, изготов- лялись в Прикамье финно-угорскими мастерами и попадали на далекий запад торговым путем через Сухону, Вычегду, Белоозеро и Ладогу. Не исключено, что огнива могли распространяться и по Волжскому пути. Некоторые из них украшены композициями на бронзовой ажурной рукояти стального кресала, напоминающи- ми, по мнению Г. Ф. Корзухиной, сцену скандинавской мифоло- гии «Óдин и вороны» (Корзухина 1977:156–159). Такое кресало найдено в Прикамье, а в Суздале среди коллекции варяжских ве- щей XI в. обнаружены две круглые подвески: на одной изображен Один с воронами, на другой в орнаментальную кайму включена руническая надпись, указывающая на принадлежность вещи не- коему Олаву (Кирпичников и др. 1986:266). «Один и вороны» — распространенный сюжет на наконечниках ножен, кресалах эпох Вендель и викингов (Хлевов 2002:210, 220). Глава 5. Нордизм 181
Включенность Волго-Камского перекрестка — Волжской
Булгарии — в Балто-Каспийский путь норманнов иллюстрирует- ся известным описанием Ибн-Фадлана работорговли русов и по- хорон руса в Булгаре на Волге (Атиле) в 921–922 гг. (Заходер 1962:53–59). И век спустя, несмотря на оттеснение Балто- Каспийского пути Балто-Понтийским, старая Волжская маги- страль оставалась в поле зрения норманнов. В 1029 г. князь Ярослав Мудрый и его жена Ингигерд предложили изгнанному из Скандинавии норвежскому конунгу Олаву Толстому (впослед- ствии Святому) стать правителем страны Вульгарии, которая, по словам Ярослава, «составляет часть Гардарики, и народ в ней не- крещеный» (Стурлусон 1980:335, 340). Олав предпочел вернуться в Норвегию, где погиб в битве под знаменами христианства (ина- че геополитическая карта Восточной Европы могла бы выглядеть иначе). Страна Вульгариа (Vúlgáríá, Valgaria, Vvlgaria, Wlgar/i/a) обычно отождествляется с Волжской Булгарией (Metzenthin 1941:121; Hollander 1964:483). Правда, в российской историогра- фии со времен Н. М. Карамзина на это принято возражать, что в то время Булгария не была частью Руси, и Ярослав не мог пред- лагать Олаву чужие владения. Возможно, Ярослав действительно предлагал Олаву не Волжскую Булгарию (которая к тому време- ни была уже страной ислама), а пограничное с ней волжское про- странство. В любом случае этот эпизод примечателен как «проект колони- зации», пусть и неудавшийся. Мотивация Ярослава могла сложить- ся из ряда обстоятельств: (1) помощь норвежскому королю-изгою как возвращение долга норманнам, трижды утверждавшим его на княжении в склоке с братьями; (2) желание обрести на «диком вос- токе» соседа-правителя в лице скандинавского короля-христиани- на; (3) стремление избавиться от беспокойного гостя, бывшего не- когда женихом Ингигерд. Основанием же мотивации была убежденность Ярослава в том, что Волжский путь — испокон веку норманнское пространство и всякое утверждение на нем норманн- ского господства — дело благое и правое. Подобная «норманнская» точка зрения усиливалась апологией христианизации, свойствен- ной обоим конунгам. Подчеркнутая в высказывании Ярослава, она в те времена освящала любой захват с целью приведения некреще- ного народа в лоно истинной церкви. 182 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Путь «из варяг в бьярмы» (Северный морской путь), открытие которого приписывается норвежцу Оттару, установился в конце IX в. Вслед за Оттаром, обогнувшим Нордкап и посетившим страну бьярмов, двинулись другие викинги. Большая сага об Олаве Трюггвасоне (в рукописи Flateyjarbók) упоминает Хаука Длинные Чулки, посланного конунгом Харальдом Прекрасно- волосым «на север в Бьярмаланд, чтобы добыть меха» (Джаксон 1991:136). Этот арктический путь в Бьярмию назывался «фин- ским». Был и балтийский — «шведский» — путь, которым швед- ский конунг Эйрик, прослышав о рейде Хаука в Бьярмию, отпра- вил туда своего викинга Бьёрна Чернобокого (Тиандер 1906:426–430). Сага о шведском конунге Стурлауге Трудолюбивом повествует о его походе в Бьярмию, битве с конунгом бьярмов Раундольвом, победе и подчинении Бьярмии. Сага о Хальвдане рассказывает о том, как норвежский конунг провел на Восточном пути шестнадцать лет, подчинив Ладогу и Бьярмию (Глазырина 1996:157–159). Судя по сагам, за Бьярмию конкурировали нор- вежские и шведские викинги, а в Ладоге арктический и балтий- ский пути замкнулись в «северное кольцо». Ключевую роль в «северном кольце» играло Белоозеро. Белозерская весь значится в числе племен, призывавших варя- гов. Не случайно здесь встал один из трех форпостов братьев-ва- рягов — археология подтверждает появление на Белоозере нор- маннов во второй половине IX в. (городище Крутик). Одновременно в истоках Шексны, в низменной местности, возникло славянское селение Белоозеро (Седов 1999:206, 208, 209).2 В очередной раз русо-словенский альянс оказался механизмом колонизации. В русской колонизации Беломорья «северное кольцо» викин- гов сыграло путеводную роль. В очередной раз скандинаво-сла- вянский симбиоз-в-движении привел к переселению ильменских словен по путям, проторенным мореходами-норманнами. Своими походами в Бьярмию викинги-ладожане открыли путь русскому заселению Севера, по которому вслед за ними прошли новгород- цы, которые сами были «от рода варяжьска». Памятниками со-
2 По другим оценкам, украшения, бытовые вещи, культовые предме- ты и детали вооружения скандинавского облика на памятниках Белого озера и Шексны датируются более поздним временем (Макаров 2012:457). Глава 5. Нордизм 183
вместных северных путей скандинавов и северных славян можно считать древнейшие волоки в «Заволочье» (Онежско-Двинские земли), названия которых — Немецкий (Вытегра–Ковжа) и Словинский (Словянка–Порозовица) — говорят о варяго-словен- ском движении (Любавский 1996:204). Области контроля норман- нов стали данническими владениями новгородцев, а скандина- вская «Бьярмия» была переозвучена в новгородскую «Пермь» (первоначально Пермью звались области «Колопермь» на Коль- ском полуострове и «Старая Пермь» в Подвинье).3 Символом тра- диционной, уходящей во времена викингов связи между Поволховьем и Подвиньем осталось созвучие названий столиц Северной Руси и Русского Севера — Hólmgarđr (Новгород) и Холмогоры. Третьей магистралью, исходившей из Ладоги, был путь «из варяг в греки», шедший в противоположную от Бьярмии сторону. Судя по тому, как изначально Рюрик простроил силовую линию своих владений — от Изборска (Трувор) через Ладогу к Белоозеру (Синеус), южное направление было для него «чужим»; туда дви- нулись на вольный промысел Аскольд и Дир и нашли на Днепре селение Киев, платящее дань хазарам. Археология Ладоги и Рюрикова городища показывает, что формирование центров вла- сти, торговли и ремесла началось на Севере раньше, чем в Среднем Поднепровье (Макаров 2012:455). На южном от волховских гардов направлении ключевая роль в IX в. принадлежала Гнёздову на перекрестке путей по Волхову, Двине и Днепру. Сочетание локальных (металлообработка, судо- строение) и магистральных (международная торговля, военное дело) функций, равно как устойчивый контакт пришлых скандина- вов и местных кривичей, позволяет видеть в Гнёздове крупнейшее «гнездо» руси на пути «из варяг в греки». Местные кривичи были участниками призвания Рюрика и союзниками Олега в его походе. Гнёздовский гард, наряду с Рюриковым городищем (ранним Новгородом), стал колыбелью новой славяноязычной верхнерус- ской культуры. Расцвет Гнёздова, как и волжских гардов, пришелся на Х в., а закат — на середину XI в., когда неподалеку от него под- нялся славяно-русский Смоленск (Лебедев 2005:227, 481, 482). 3 «Слово Биармия, очевидно, значит то же самое, что Пермия» (Витсен 2010:1169). 184 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Киев по возрасту приходится младшим братом Ладоге, Рюрикову городку и Гнёздову, а «матерью городов русских» он был назван позже, когда стал христианской столицей Руси. В вер- ховьях Днепра варяги расположились в начале IX в., в среднем те- чении — во второй его половине. Прежде, в V–VIII вв., на Горах Киевских существовали разрозненные поселения, центральным из которых было городище на Старокиевской горе. Во второй полови- не IX в., в соответствии с летописными событиями, начался рост киевского посада на Подоле, а к концу века в Киевском некрополе появились скандинавские курганы и погребения воинов с конем и оружием (Лебедев 2005:549, 561). Два поколения (считая поколе- ние за четверть века) понадобилось варягам для продвижения от волховских порогов к днепровским. Киев обязан своим укрупнени- ем Игорю, которого Олег оставлял на время походов и который был более удачлив в сидении, чем в движении, а особенно Ольге, превратившей город в семейное гнездо и очаг христианства. Не случайно Киев (Kænugarđr) не упоминается ни в рунических над- писях, ни в скальдических стихах норманнов IX–XII вв., а в коро- левских сагах назван лишь в «Пряди об Эймунде». За три века движения руси по Восточному пути, с 750-х по 1050-е гг., варяжские князья постоянно утверждали свою власть походами с севера на юг: (1) Рюрик, прибыв из-за моря, двинулся с севера (Ладоги) на юг (Ильмень); (2) Аскольд и Дир, отпросив- шись у Рюрика в Царьград, прошли с севера на юг и овладели се- лением под названием Киев; (3) Олег походом с севера на юг за- хватил пространство от Ладоги до Киева; (4) Святослав в отрочестве княжил в Новгороде, затем отправился воевать на юг; (5) Владимир походом с севера на юг захватил власть, одолев братьев с помощью варягов; (6) Ярослав с помощью варягов походами с севера на юг трижды захватывал и утверждал свою власть. Святослава и Ярослава разделяет поколение, но за это время изменился ритм жизни князей: подвижная воинственная русь остановилась и осела, превратившись в государство Русь. Ярославу не передалась легкая походка его деда. На Царьград он не ходил, завоеваниям предпочитал матримониальную между- народную политику, «любил церковный устав» и книги, строил города и храмы, в том числе заложил в 1037 г. «город великий Киев» со златыми вратами и храмом Софии. Глава 5. Нордизм 185
В XII в. варяжские пути постепенно замирают. На севере место Ладоги занимает Новгород, и уже новгородцы совершают даль- ние поездки по Бьярмии-Перми. На юге и востоке движение нор- маннов слабеет и замещается встречным воздействием Киева и Булгара. Существенную роль в смене мотиваций и остановке дви- жения норманнов сыграло христианство, «осадившее» северных воинов-торговцев и изменившее их отношение к иным землям и народам. На Руси сменился вектор движения: оно пошло в проти- воположном направлении — с юга на север. Его генератором стал Киев, а мотивационно-деятельностной основой — христианство. Последовавшая «феодальная раздробленность» стала следствием остановки пути: варяги осели, магистраль иссякла, динамичная прежде Русь распалась на статичные локальные княжества.
«От рода варяжьска»
В Лаврентьевской летописи под 862 г. «первыми насельника- ми» северных городов, которыми «обладал Рюрик», называются: в Новгороде — словене, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Белоозере — весь, в Муроме — мурома (ПСРЛ Т. 1 1926:20). По отношению к этим городам варяги характеризуются как «наход- ники». В словах «насельники» и «находники» просматриваются характеристики локальной и магистральной культур, свойствен- ные, соответственно, местным сообществам и связующей их мобильной элите. Корни «сел» и «ход», различающие эти роли, внятно обозначают оседлость и подвижность участников этого взаимодействия. В том же фрагменте летописи есть разъяснение: «ти суть людье Новогородьци от рода Варяжьска, преже бо беша Словени». Эта фраза породила историографические муки: кто же все-таки нов- городцы — варяги или словене? Многих комментаторов почему-то смущает прямо следующий из летописного сообщения сценарий смешения насельников-словен и находников-варягов под общим именем «новгородцы». Между тем именно метисация норманнов, славян и финнов была механизмом образования новой общности и новой культуры с участием насельников и находников. Помимо названий церквей (Варяжская на Торгу, Святого Олава) и улиц (Варяжская, Иворова) варяжский профиль Новгорода от- крывается в именах знати — Якун (сканд. Hákon), Ивор (сканд. 186 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Ivar) и др. А. А. Молчанов (1997) допускает, что упоминаемый в ле- тописи под 1096 г. новгородец Гюрята Рогович происходил из нор- маннской знати — его отцом был Рог(волод), сын Эйлива, внук га- утландского и ладожского ярла Рёгнвальда. А. А. Гиппиус возводит к тому же скандинавскому корню, наряду с Гюрятиничами, бояр Михалковичей и Мирославичей, которые не случайно роднились с Рюриковичами (Петр Михалкович выдал дочь за князя Мстислава Юрьевича в 1155 г., а Якун Мирославич — за Ростислава Мстиславича в 1176 г.). «Женитьба князя на боярской дочери — явление экстраординарное для русского княжеского дома и (ка- кова бы ни была политическая подоплека таких браков) несо- мненно требовавшее какого-то генеалогического оправдания. Происхождение невест от Рёгнвальда Ульвссона, состоявшего в родстве с несколькими скандинавскими монархами, вполне мог- ло составить такое оправдание» (Гиппиус 2006:102). Потомки одного только Рёгнвальда Ульвссона составили боль- ше половины новгородских посадников XI–XIII вв. К их числу мог- ли относиться и посадники Ладоги, в том числе Нежата Твердятич, Михаил Федорович, Семен Михайлович (Мусин 2002:83, 84). Первым избранным на вече новгородским епископом в 1156 г. стал Аркадий из рода Михалковичей (Гиппиус 2006:100–106). Между тем не только ярл Рёгнвальд оставил след в генофонде Новгорода. Если вспомнить о скандинавских корнях самих Рюриковичей, то присутствие «рода варяжьска» в Новгороде приобретет вид впечатляющего факта. Традиция киевского княжеского дома от- правлять старших сыновей на княжение в Новгород может рас- сматриваться как своего рода возвращение к очагу. И помощь, которую обретали в варягах Рюриковичи, тоже была «родной», как и встречная поддержка скандинавских конунгов, находив- ших приют в Новгороде-Хольмгарде (Олав Трюггвасон, Олав Толстый, Харальд Суровый и др). В королевских сагах часто упоминаются Новгород (Hólmgarđr) и Ладога (Aldeigjuborg), тогда как прочие русские города (Киев, Полоцк, Суздаль) — лишь по два раза (Джаксон 1991:119, 145). Судя по сагам, из всех русских городов Хольмгард пользовался особым вниманием и расположением норманнов. Именно в Новгород отсылал захваченные в Средиземноморье трофеи вождь византийской дружины верингов Харальд Суровый. Глава 5. Нордизм 187
Все имущество, какое он добыл и в каком не нуждался для того, чтобы содержать себя, он посылал с верными людьми на север в Хольмгард на хранение к Ярицлейву [Ярославу] ко- нунгу, и там скопились безмерные сокровища… Когда Харальд прибыл в Хольмгард, Ярицлейв принял его от- менно хорошо. Он провел там зиму и получил в свое распоря- жение все то золото, которое прежде посылал туда из Миклагарда [Константинополя], и самые разные драгоценно- сти. Там было столько добра, сколько никто в Северных Странах не видал в собственности одного человека… В ту зиму Ярицлейв конунг выдал свою дочь [Елизавету] за Харальда… (Стурлусон 1980:405, 411). Как видно, конунг Харальд считал Хольмгард более надеж- ным местом хранения сбережений, чем родная Скандинавия. Позднее Харальд выторговал у конунга Магнуса половину Норвегии в обмен на половину привезенных из Хольмгарда со- кровищ. Более того, в Хольмгарде его ждали не только богатства, но и невеста — дочь князя Ярослава Елизавета (так героя обычно ждет невеста «в родной стороне»). Поскольку не один Харальд хранил сокровища в Хольмгарде, не удивительно, что Новгородская земля обильна норманнскими кла- дами, из которых самый большой весом 100 кг был обнаружен на реке Ловать в 170 милях от Новгорода, в то время как самый боль- шой клад из найденных в Швеции (Сконе) весил менее 9 кг (Сойер 2002:131). Однако наследием Новгорода «от рода варяжьска» были не только трофейные сокровища, но и умение их добывать. В скандинавских сагах Хольмгард запечатлен как междуна- родное торжище. В «Легендарной саге об Олаве Святом» он на- зван kaupbær ‘торговый город’ (в «Гнилой коже» — kauptún); из дюжины древнерусских городов, упоминаемых в сагах, это опре- деление применяется только к Новгороду (Джаксон 1991:164, 165). Показательна сцена на новгородском рынке, в которой участвует малолетний норвежский королевич Олав Трюггвасон. Однажды Олав сын Трюггви был на рынке [Хольмгарда]. Там было много народу. Тут он узнал [эста-викинга] Клеркона, ко- торый убил его воспитателя Торольва Вшивая Борода. У Олава был в руке топорик, и он ударил им Клеркона по голове так, что топорик врезался в мозг, и сразу же побежал домой и сказал Сигурду, своему дяде, а Сигурд сразу же отвел Олава в 188 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
дом жены конунга [Вальдамара — князя Владимира] и рас-
сказал ей, что случилось. Ее звали Аллогия. Сигурд попросил
ее заступиться за мальчика. Она отвечала, посмотрев на маль-
чика, что нельзя убивать такого красивого мальчика, и велела
позвать к себе людей во всеоружии (Стурлусон 1980:101).
Атмосфера международной ярмарки, где могли по случаю за- теряться или встретиться гости из Скандинавии, в том числе члены королевской семьи, соответствует норманнскому восприя- тию Новгорода-Хольмгарда как «города-торжища» (kaupbær, kauptún). Примечателен и почтительный тон скандинавского сказителя, в котором описываются последовавшие за убийством события и их правовая подоплека. В Хольмгарде господствовал такой нерушимый мир, что, со- гласно закону, всякий, кто убил человека, не объявленного вне закона, должен быть убит. Поэтому, следуя обычаю и за- конам, весь народ бросился на поиски мальчика. Тут стало из- вестно, что он в доме жены конунга, где много людей во всео- ружии. Сообщили конунгу, и он явился со своей дружиной, чтобы воспрепятствовать кровопролитию. Было заключено перемирие, а потом и мировая. Конунг назначил виру, и Аллогия выплатила ее. С этих пор Олав жил у жены конунга, и она очень любила его. В Гардарики было законом, что люди, которые были конунгами по рождению, не могли оставаться в стране без разрешения конунга… Она добилась своими угово- рами того, что конунг обещал помощь. Он взял Олава под свою защиту, и Олав был у него в таком почете, в каком подо- бает быть конунгову сыну (Стурлусон 1980:101). Скандинавов трудно удивить законностью, но по тону саги вид- но, что сказитель склоняет голову перед законом Новгорода (ниче- го подобного о скандинавских городах саги не говорят). Закон Хольмгарда выше власти князя и конунга, он также вне этнических предпочтений: наказание полагается за убийство чужака, эста Клеркона. Суровый закон вмешивается даже в узы князя и княги- ни: жена платит мужу виру как условие умиротворения горожан. Тут же следует пассаж об условиях пребывания конунга в Гардарики. В пересказе Снорри Стурлусона закон Хольмгарда выглядит чуть ли не «скандинавской мечтой», осуществленной норманнами за пределами родины. Глава 5. Нордизм 189
Правовой этюд из саги об Олаве Трюггвасоне относится ко вре-
мени княжения в Новгороде Владимира Святославича — за поко- ление до «Русской правды». По существу Ярослав принял Правду как данность, а не как нововведение, и в ее принятии повинны все те же варяги все в том же Новгороде. Нашумевший конфликт 1015 г. между варягами и новгородцами случился, как известно, из-за того, что призванные Ярославом заморские воины слишком по-хозяйски вели себя в Новгороде, «насилие деяти на мужатых женах». В ответ новгородцы побили варягов на Поромоне дворе, за что князь, собрав дружину, посек мстителей (НПЛ 1950:74). Историки советско-материалистической школы сочли наси- лие над женами частным поводом, за которым кроются более ве- сомые основания конфликта — классовая борьба и «увеличение повинностей с населения» на содержание варяжского войска (Черепнин 1965:132; Буганов 1986:14, 15). Однако свободный от марксистской учености летописец указал на главную во все вре- мена причину межэтнических столкновений — контроль над со- циальным пространством, в котором «право на женщин» имеет первостепенное значение. Гнев Ярослава на новгородцев и его заступничество за варя- гов обычно объясняют сложностью ситуации: варяжская дружи- на была его опорой в чудом не состоявшемся (вернее, отложен- ном) столкновении с Киевом: князь-отец Владимир уже собирался в поход на Новгород за своеволие сына и неуплату «урока», но скоропостижно умер. Следом старший княжич Святополк пере- бил братьев, о чем Ярослава известила сестра Предслава букваль- но в ночь избиения новгородцев. На следующий день Ярослав «сътвори вече на поле» и начал речь словами: «Любимая моя и честная дружина». Покаявшись в охватившем его накануне «без- умии», он призвал свою рать («братие») к походу на Святополка, и, словно забыв о случившемся побоище, на Киев в одном строю двинулись три тысячи новгородцев и тысяча варягов. Как видно, конфликт между варягами и новгородцами (по- томками варягов) был делом дружины, и военный поход быстро замял распрю. Однако сразу после взятия Киева Ярослав вручил новгородцам, помимо платы за успешную рать (по 10 гривен), «правду Рускую» — по существу «ратную правду», начинающую- ся со слов «убиет муж мужа» и продолжающуюся перечислением 190 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
условий обиды и мзды для варягов, колбягов, русин, словен, гри- дин, мечников, купцов, ябетников и других новгородцев. В следующем драматическом эпизоде, когда Ярослав в июле 1018 г. был разбит Болеславом и бежал в Новгород, «хотяше бежа- ти за море», новгородцы во главе с посадником Коснятином по- секли его ладьи, собрали всем миром деньги и сами пригласили варяжскую рать (ПСРЛ Т. 1 1926:144). Частота конфликтов и при- мирений, свойственная как викингам, так и новгородцам, не ис- ключала, а регламентировала их многосторонние связи. Дети скандинаво-славянского альянса из числа новгородцев обладали сдвоенной идентичностью. Как всякие полукровки и, тем более, жители полиэтничного города-торжища, они с дет- ства владели искусством этнодиалога, что предопределяло их успех в расширении сети коммуникаций и партнерства в обшир- ных варяго-новгородских владениях. Носитель сложной иден- тичности, к тому же мотивированный тремлением к самоутверж- дению в ситуации пограничья или трансграничья, способен на смелые действия и преобразования (о чем свидетельствует персо- нальный опыт Владимира Святославича на Руси, Вильгельма Завоевателя в Англии, Пржемысла Отакара в Чехии). Такой же, только коллективный, потенциал был свойствен метисному сооб- ществу новгородцев, создавших свое деятельностное простран- ство на основе собственных мотиваций. Всему этому способство- вало элитное самосознание «от рода варяжьска». Рост и расцвет Новгорода означал не просто переход от нор- маннской культуры к славянской. На Волхове произошел синтез локальной (славянской) и магистральной (норманнской) культур. Сдвиг варяжской резиденции из Ладоги в Новгород (первона- чально Рюриково городище), т. е. из низовий Волхова в его верхо- вья, означал становление новой системы отношений и новой культуры, ориентированной уже не на морские, а на речные пути. Если Ладога замыкала кольцо морских путей, то варяжский горо- док на Ильмене связывал сеть речных путей. Ладога была восточ- ной гаванью «морских кочевников», Новгород стал столицей «речных кочевников». Переход Рюрика через Волховские пороги из Ладоги на Ильмень имел эпохальные последствия, поскольку привел к сложению магистральной северорусской (новгородской) культуры. Глава 5. Нордизм 191
Новгородская культура обладала преимуществами обеих ма- теринских культур — варяжской мобильностью и славянской цепкостью. Символом ее движения стал ушкуй (речное судно), а оседлости — хоромы (большой дом). Пиратским стилем новго- родские ушкуйники напоминали викингов, и само прозвание ушкуйник в значении «ладейный человек» по смыслу идентично обозначению варяжской корабельной дружины словом русь. В новгородской деятельностной схеме переплелись норманнская магистральность (дальняя торговля, сбор дани и военный про- мысел) и славянская локальность (комплекс местных произ- водств, экологических, социальных и сакральных обычаев). Ее нордический стержень сохранил викингский алгоритм контро- ля над обширным социальным пространством: приоритет част- ных проектов с созданием сетей партнерства; мобильность эли- ты на водных путях в сопровождении «попутчиков»; война, дань, торг и брак как система коммуникации с местными племе- нами; вечевая демократия с призваниями-изгнаниями военных вождей. Новгородская культура окрепла и к XIII в. заместила культуру викингов на северо-востоке Европы. Во всяком случае, новгород- цы не только установили контроль над принадлежавшими пре- жде викингам землями Приладожья и Бьярмии, но и совершали набеги на Скандинавию. Например, в августе 1187 г. столица Швеции Сигтуна подверглась разгрому со стороны карел и, судя по всему, новгородцев; при этом архиепископ Уппсалы был убит, а храм и город опустошены (среди трофеев оказались бронзовые врата шведского храма, украсившие одну из церквей Новгорода).
Вечевой человек
Новгород выглядит изгоем русско-российской истории на фоне всепоглощающей идеи централизации. Север и Юг варяж- ской Руси предстают разнозаряженными полюсами в отношении власти: Новгород отталкивает князей, Киев их притягивает; в Новгороде укрепляется народовластие, в Киеве, Владимире и Москве — княжеское единовластие; Новгород видит социальный идеал в служении князя, Москва — в служении князю. В Нов- городе и Москве одни и те же слова «боярин», «отчина», «госу- дарь» имеют разный смысл. 192 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Эти полюса демократии и автократии на Руси — не вариации общего алгоритма власти, а цивилизационно различные основа- ния. Характерная черта новгородцев — вечевой нрав — таинство для тоталитарного и бюрократического мышления. В москов- ской трактовке новгородское вече всегда выглядит буйством тол- пы. На самом деле вече — не драма, а быт, не бунт, а самость. Князь и холоп хорошо понимают друг друга, но отторгают ценно- сти вечевого человека; и, наоборот, вечевые люди не в ладах со статусно-иерархической зависимостью тоталитарных людей. Изначальная самобытность Новгорода связана с западным (бал- тийским) происхождением основавших его колонистов — северных славян и норманнов, а также с их долговременным взаимодействи- ем с местным прибалтийско-финским населением. Будучи попут- чиками в освоении нового пространства, норманны и славяне обра- зовали слаженный альянс: в варяжско-славянской колонизации Ладоги и Волхова не было барьера между завоевателями и завое- ванными, как на юге Руси. Деятельностная схема новгородца состо- яла не в подчинении других, а в создании сети партнерства. В документах Ганзы вече переводится как ding — по созвучию и аналогии со скандинавским thing (тинг). Сходство скандинав- ского тинга, русского веча и финского кэрая4 как народного со- брания и волеизъявления естественно во взаимной адаптации этнотрио Северной Руси. Вероятно, варяжский тинг не учредил, а лишь укрепил славянские и финские устои народовластия. В са- мой Скандинавии эта норма (например, право свейского тинга taga ok vraka konongr — «принять и согнать конунга») со време- нем была урезана королями-объединителями — Харальдом Прекрасноволосым, Эйриком Победоносным и их последователя- ми. А на окраинах викингской ойкумены (например, в Исландии и Новгороде) верховная власть по-прежнему реализовалась через народное собрание (тинг, вече). Шведский исследователь Ю. Гранберг отметил, что в древне- русских источниках слово вече встречается с 997 г. (при осаде пе- ченегами Белгорода) по 1518 г. (в упоминании о псковском вече- вом колоколе). По его наблюдениям, источники не характеризуют
4 У финнов и карел в средние века действовала старая финская тра- диция народного собрания кэрая (Киркинен и др. 1998:39). Глава 5. Нордизм 193
вече как форму или орган высшей власти. В «ранний период» (997–1185) вече собиралось при осаде города и приближении вра- га, для важных оповещений или служило формой мятежа; в это время «вече» обозначало «собрание горожан в критической ситу- ации, когда они не могли положиться на своего князя». В «сред- ний период» (1193–1446) большинство упоминаний о вече связано с Новгородом — со случаями городских собраний, мятежей и кон- фликтов, а также избрания по жребию архиепископа. В «поздний период» (1454–1518) вече упоминается в связи с собранием горо- жан для сообщения важных известий, в том числе при разрыве от- ношений Пскова с Новгородом по настоянию Москвы в 1477 г., для утверждения мирных договоров, вручения даров, назначения вое- вод, выслушивания послов. В целом автор приходит к заключе- нию: «Слово вече обозначает просто собрание жителей города — городской общины… много горожан… влияние и сила веча заключалась просто в возможностях большой толпы, в ее непред- сказуемости и стихийности». Разнообразие функций и действий веча не впечатляет Ю. Гранберга, и на протяжении всей книги он повторяет как заклинание: вече — не политический институт (Гранберг 2006). Действительно, вече в южных городах (Белгороде Киевском, Владимире Волынском, Звенигороде Галицком, Киеве) имело мало общего с устойчивым институтом и напоминало стихию тол- пы. Однако в случае с Новгородом заметно отличие: под 1148 г. Ипатьевская летопись повествует о прибытии князя Изяслава Мстиславича в Новгород для призвания в поход новгородского войска. Князь и новгородцы обмениваются любезностями: новго- родцы встречают князя на подступах к городу «за три днища»; княжич Ярослав посещает обедню в Святой Софии; Изяслав созы- вает новгородцев «от мала до велика» на обед, где «веселишася радостью великою». Лишь наутро «пославъ Изяславъ на Ярославль двор; и повеле звонити вече», на котором новгородцы и псковитя- не дали князю согласие на совместную рать (ПСРЛ Т. 2 1843:40). По обходительности диалог князя с новгородцами имеет мало общего с полюдьем и даже вейцлой (пиром, устраивавшимся скандинавской знатью в честь конунга или ярла). В стиле парт- нерства выдержан и диалог веча с князем Мстиславом Удатным в 1214 г. 194 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Мьстислав же созвони вече на Ярославле дворе и поча звати
новгородци к Кыеву на Всеволода на Чермьнаго. Ркоша ему
новгородци: «камо, княже, очима зриши, тамо и мы главами
своими вержем». И поиде князь Мьстислав с новгородци к
Кыеву месяца июня в 8… и доидоша Смолнеска, и бысть расп-
ря новгородцом [с] смолняны, а по князи не поидоша. Князь
же, целовав всех, поиде, поклонивъся; новгородци же, ство-
ривше вече о собе, и почаша гадати. И рече Твердислав посад-
ник: «братье новгородци, якоже преже сего страдале деде и
отци за Рускую землю, тако, братье, и мы поидем по своем
князи» (ПСРЛ Т. 3 1950:251, 252).
Примечательно, что вече проводится не на городской площа- ди, а в военном походе. Мстислав не корит новгородцев за расп- рю, а «целует всех», кланяется и отправляется дальше восвояси, предоставляя новгородцам самим решать вопрос об участии в походе. Плоды дружественной дипломатии не заставляют себя ждать и выражаются в патриотической тираде посадника Твердислава. Однако речь идет не о служении князю, а о «стра- дании» за Русскую землю. Впрочем, иногда «походное вече» вы- глядит неуклюже, как об этом с досадой повествует С. М. Соловьев, описывая рейд новгородцев на помощь ладожанам в 1227 г., когда те бились с ямью (финнами) на Ладоге. …что же делали в это время новгородцы? Они стояли на Неве да вече творили, хотели убить одного из своих, какого-то Судимира, да князь [Ярослав Всеволодович] скрыл его в своей лодье, потом возвратились домой, ничего не сделавши (Соловьев 1 1988:622). Походное вече — не административный институт вроде рату- ши, которого упорно доискивается в Новгороде шведский исто- рик Ю. Гранберг: это стиль диалога, свойственный новгородцам и используемый ими в ответственных ситуациях, включая воен- ные походы. Это способ принятия решений, когда индивидуаль- ный мотив через сход преобразуется в общее действие. Летописи пестрят выражениями «новгородцы сказали», «новгородцы ре- шили», и нелегко представить, как достигается это согласование, если не велением князя или посадника. Вече генерирует иное по природе согласование персональных мотивов в общем решении/ действии. Как и следует из популярной этимологии веча от «ве- Глава 5. Нордизм 195
щать», оно основывается на высказывании, убеждении и согласо- вании, и вечевой человек владеет этими приемами в активе и пассиве (убедителен и убеждаем и т. д.). Несмотря на социаль- ность, вече опирается на персональную волю, и каждый новгоро- дец носит вече в себе и олицетворяет его. В сценах тинга и веча нередко просматриваются персональ- ные мотивы, обретающие социальный резонанс. Сага о Харальде Серая Шкура повествует о приезде конунгов Харальда и Сигурда в Вёрс, где они созвали тинг бондов. «На этом тинге бонды на- бросились на них и хотели их убить, но они спаслись и пустились прочь». Причиной «бунта» стало сластолюбие Сигурда Слюны, который, попировав в доме херсира Клюппа в отсутствие хозяи- на, вошел ночью к его жене Алов и «лег с ней против ее воли». Позднее херсир Клюпп настиг конунга-насильника и пронзил его мечом, поплатившись за это собственной жизнью (Стурлусон 1980:95, 96). Нечто подобное взбудоражило новгородское вече в 1418 г. Не вполне ясно, как боярин Данил Божин обидел жену некоего Степанка, но «наученный дьяволом» (по словам летописцев) муж набросился на боярина, вопя: «О друзи! Пособьствуйте ми на злодея сего!» На вопль, как на колокол, собралось разъярен- ное вече, избившее боярина до полусмерти и сбросившее его в Волхов (в побоях неистовствовала и обиженная женщина). Проплывавший мимо рыбак людин Личко спас Данила, подо- брав его в свой челн, что еще больше распалило толпу. Народ ринулся громить дом рыбака, а тем временем Данил, обретя под- могу и пылая местью, захватил Степанка. В ответ на Ярославом дворе зазвонил вечевой колокол, и собравшиеся люди, уже в до- спехах, двинулись разорять дома Данила и его соседей на Космодемьянской улице. Те воззвали о помощи к архиепископу, передав ему Степанка, и владыка направил возмутителя спокой- ствия на вече, отрядив туда же архимандрита Варлаама с миро- творческой миссией. Усилиями владыки, архимандрита, посад- ника и тысяцкого ссора, едва не переросшая в общегородское побоище, была замята (ПСРЛ Т. 3 1950:95; 408–410). Любители классовой борьбы уловят в треугольнике Данил — Степанко — жена Степанки признаки извечного противостояния бо- ярства и черни; историки Новгорода рассмотрят в нем пресловутую 196 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
враждебность Торговой и Софийской сторон. Но для понимания вечевого нрава важнее другое — цепь реакций, исходящая от обычного человека и охватывающая, как снежный ком, весь го- род. На самом деле классовости в происшедшем не больше, чем в любой обыденности: не из классовых побуждений боярин Данил посягнул на жену Степанка, а она яростно била его на городской площади; из волховских вод боярина спас рыбак, который по ста- тусу ближе Степанку, а соумышленники Степанка нашли опору в посаднике и тысяцком — боярах. В вече по цепочке персональных мотивов и связей действует механизм родства–соседства–дружбы, реализующийся не в сум- ме индивидуальных интересов, а их ситуативном дизайне. Главное отличие веча от других «масс» (паствы, армии) состоит в том, что его поведение складывается из цепочки персональных импульсов и согласований, а не определяется велением свыше. Вспышки страстей открывают эмоциональную среду веча. Выражения «сотворити вече», «почаша вече деяти», «слышати вече» передают живой до непредсказуемости характер народо- властия. Кроме того, вечевая практика предполагает обильную коммуникацию за пределами собрания людей, и эта информаци- онная сеть тоже составляет ауру и жизнь веча, хотя обычно оста- ется за рамками летописей. Живость веча допускает изменчивость его настроения, доходя- щего порой до исступления, и тогда вече ведет себя как разъярен- ная толпа, творящая самосуд, сметающая князей, посадников, бояр. В 1316 г. при приближении к Новгороду князя Михаила тверского с низовским войском предатель Игнат Беск, «перевет державший к Михаилу», был избит на вече и сброшен с моста в Волхов. Новгородцы в 1346 г. «позвониша вече» и убили на нем бывшего посадника Остафью Дворянинца за то, что он «лаял» и называл «псом» Ольгерда литовского. Псковитяне в 1463 г. «с степени съпх- нули» князя Владимира Андреевича, а в 1486 г. убили на вече по- садника Гавриила. В этих случаях «вечник» звучит как «мятеж- ник». Однако вече далеко не всегда мятежно. В диалогах с Мстиславом Удатным оно поддерживает князя — в 1215 г. Мстислав и новгородцы целуют на вече крест друг другу «и в живот и в смерть», а уходя на другое княжение (Киев, Галич), Мстислав соби- рает вече и извещает новгородцев: «вы вольни в князех». Глава 5. Нордизм 197
Эпизоды противостояния различных концов города, их сгово-
ры, брани, сечи, а затем скорые примирения показывают, что Новгород жил в динамике расхождения–схождения позиций, их ситуативного регулирования. В 1218 г. разыгралась показательная для веча сцена. На посадника Твердислава поднялись жители Торговой стороны и Неревского конца, а в его поддержку высту- пили Людин конец и Прусы, «и так были веча по всю неделю». К. Цернак видит в них переговоры (Zernack 1967:159), Ю. Гран- берг — мобилизацию вооруженных группировок (Гранберг 2006:57). Князь Святослав прислал своего тысяцкого на вече с за- явлением, что вины на Твердиславе нет, но все же отнял у него посадничество. В ответ Твердислав заявил вечу: «Тому есмь рад, оже вины моей нету; а вы, братье, в посадничестве и в князех». Судя по реакции веча, князь выступил невпопад, а посадник — кстати. Новгородцы разных концов собрали общее вече и, забыв распри, дали дружную отповедь Святославу: «Княже, оже нету вины его, ты к нам крест целовал без вины мужа не лишити; а тобе ся кланяем, а се наш посадник, а в то ся не вдадим» (ПСРЛ Т. 3 1950:58, 59, 259, 260). В принятии решений вече не лишено эмоций и страстей, но иногда скрупулезно в подборе свидетельств. В 1270 г. после убий- ства Иванка и бегства на Городище приспешников князя Ярослава новгородцы «взяша домы их на разграбление и хоромы разнесо- ша», а на вече выразили претензии, изложенные в посланной князю грамоте: «Чему еси отъял Волхов гоголными ловци, а поле отъял еси заячими ловци; чему взял еси Олексин двор Морткинича; чему поимал еси серебро на Микифоре Манускиничи и на Романе Болдыжевичи и на Варфоломеи; а иное, чему выво- дишь от нас иноземца, которыи у нас живут». Перечислив «вины» князя, вече выносит вердикт: «ныне, княже, не можем терпети твоего насилья; поеди от нас, а мы собе князя промыслим». В ответ князь Ярослав направил на вече своих посланцев с по- клоном: «Того всего лишюся, а крест целую на всеи воли вашеи» (ПСРЛ Т. 3 1950:88, 319, 320). В иной ситуации вече ведет себя как следственный комитет, основываясь на допросе и очной ставке. В 1446 г. вече с участием посадника Сокира допрашивает литейщика Федора Жеребца о хождении в Новгороде монет с низким содержанием серебра. 198 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
«Ливца и весца серебряного Федора Жеребца на вече, напоив его, начаша сочити: “на кого еси лил рубли?” Он же оговори 18 чло- век, и по его речем иных с мосту сметаша, а иных домы разграби- ша, и ис церквеи вывозиша животы их; а преже того по церквам не искали» (ПСРЛ Т. 4 1848:443). Как видно, проведение и пове- дение веча ситуативно и всякий раз во многом спонтанно. Это отличает его от канонизированных и упорядоченных чиновни- чьих и церковных служб. Это же осложняет его восприятие лето- писцами. Новгород никогда не был княжьим владением вплоть до его покорения Иваном III и разгрома Иваном IV. Он был образован как конфедерация различных сообществ на основе согласования их интересов и прав. Это своего рода согорожанство, или, пользу- ясь современным языком, гражданское общество. В документах новгородцы не уставали указывать на согласование интересов всего мира. Персональность как основа этого мира читается в на- рочитом обилии личных имен в новгородских актах. Например, в грамоте середины XV в., данной князю Василию Темному нов- городцами на «черный бор» в Новоторжских волостях, примеча- тельна эта персонификация и многоликость: в ней перечислены действующие (поименно) и бывшие посадники и тысяцкие, а так- же все сословия (даже «черные люди»):
От посадника Великого Новагорода степенного Офонаса
Остафьевичя, и от всех старых посадников, и от тысяцкого
Великого Новагорода степенного Михаила Ондреевичя, и от
всех старых тысяцких, и от бояр, и от житьих людеи, и от куп-
цов, и от черных людеи, и от всего Великого Новагорода. На
вече на Ярославле дворе (Грамоты 1949:38, № 21).
Новгородская судная грамота также подчеркивает обществен- ное согласование: Се покончаша посадникы Ноугородцкие, и тысятцкие ноуго- родцкие, и бояря, и житьи люди, и купци, и черные люди, вся пять концов, весь государь Великий Новгород на вече на Ярославле дворе» (Памятники 1953:212). Многоликость образует органическое единство посредством «практичных символов», которые, помимо конкретных функций, играют синтезирующую роль. К их числу относятся князь, архи- Глава 5. Нордизм 199
епископ, посадник, вече, а также сам господин (или государь) Великий Новгород. Бывший пригород Новгорода Псков тоже со временем стал самоопределяться «господином»: «То воля госпо- дина Великого Пскова у святой Троицы на вече» (Грамоты 1949:38). Вече в данном случае играет роль объединительного символа, наряду с «господином» и «святой Троицей». С городской идентичностью связано внимание новгородцев и псковитян к своей «черни». В 1136 г. новгородцы, изгоняя князя Всеволода, попрекают его: «не блюдеть смерд» (НПЛ 1950:24, 209). В свою очередь северный «черный люд» истово ратует за свой город. В 1255 г. «меншии» новгородцы на вече осуждают проордынские действия Александра Невского, целуя икону Богородицы с готовностью на «смерть за правду новгородьскую, за свою отчину» (в Новгороде иначе понимали отчину, чем во Владимире и в Орде). В 1259 г. Александр привел татар на «чис- ло» (перепись) в Новгород, против чего «чернь» решительно вос- стает: «умрем честно за святую Софию и за домы ангельскыя» (ПСРЛ Т. 3 1950:80–83). Как видно, чернь в Новгороде не только имеет голос, но и от- дает его за правду новгородскую и за святую Софию. У черни в Новгороде есть «отчина», тогда как в Низовой земле она есть только у князя. Отличается в Новгороде и положение князя, при- глашаемого и изгоняемого, лишенного права на землю. И боярин новгородский более сходен с венецианским патрицием, чем с мо- сковским боярином — княжеским слугой. А правящий боярин — посадник — обращается к согорожанам «братье». Вечевой человек утверждает контроль над социальным про- странством в привычном ему стиле персональных мотивов и про- ектов (в новгородском случае в основном торгово-промысловых). Он наделен бунтарством и яркой персональностью, что запечатле- но в богатом именнике новгородских летописных историй и северорусских фольклорных циклах, например, о Садко и Ва- силии Буслаеве. С. М. Соловьев предполагает, что «первое общенародное вече» собралось в Новгороде, «когда князю Ярославу нужно было объ- явить гражданам о смерти Владимира и поведении Святополка» (Соловьев 1 1988:214). Однако задолго до Ярослава вечевое поведе- ние обнаруживается, например, в эпизодах изгнания и призвания 200 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
варягов. Нет нужды и датировать рождение вечевого строя 1136 г., как это делал в духе своего времени Б. Д. Греков (1929), полагая, что с изгнанием князя Всеволода Мстиславича Новгород пере- жил революцию, утвердившую республику, уничтожившую кня- жеское землевладение, установившую выборность князя и пере- ход верховной власти к вечу. Новгородцы и прежде строили свои стратегии на персональных мотивах и инициативах, используя призванных, поставленных или избранных князей и архиереев в интересах своего сообщества (города, народа).5 Можно предположить, что Новгород родился из веча или сло- жился из разных веч, включая норманнский тинг и финский кэ- рая. И новгородская колонизация была вечевой колонизацией: Новгород создавал колонии по своему подобию, и новгородская колониальная сеть вырастала из персональных и корпоративных интересов и проектов.
Новгородское пространство
Наследием «от рода варяжьска» была и Новгородская земля, простиравшаяся от Балтики до Урала, с ее многочисленными го- родами и народами, погостами и данниками. Г. В. Вернадский представлял Новгород «не просто городом-государством, а огром- ной империей, над которой владычествовал город» (Вернадский 2001:14). Однако с имперским центром Новгород имел мало об- щего, поскольку выстраивал не властную вертикаль, а сетевую коммуникацию. Если южная часть пути из варяг в греки напоми- нала державу, хотя и лоскутную, то северная сеть городов и путей была скорее общим рынком, чем политическим телом. Сам по себе Новгород — кластер общин, сходных самооргани- зацией, в том числе вечевым нравом. В городских спорах и кон- фликтах самость проявляли не только пять концов города — в XIV–XV вв. Новгород делился на Неревский, Загородский и Людин (Гончарский) концы на Софийской стороне, Славенский и 5 В этом отношении уместны размышления И. Я. Фроянова о том, что «после 1136–1137 гг. положение княжеской власти в Новгороде упро- чилось, а роль князя возросла»; князь перестал быть наместником Киева, но стал «олицетворением республиканского органа власти, что и вызвало его известное возвышение, засвидетельствованное данными сфрагистики» – распространением печатей княжеской принадлежности (Фроянов 1992:206). Глава 5. Нордизм 201
Плотницкий — на Торговой стороне, но и отдельные улицы (на- пример, Прусская), сотни и ряды.6 Проекцией этой «многоконеч- ности» была вся Новгородская земля, сложившаяся как конфеде- рация вечевых городов и волостей. Г. М. Лебедеву Новгородская земля XI–XIII вв. представлялась «федерацией» трех славя- но-русских городов (Новгорода, Пскова, Ладоги с принадлежа- щими им волостями, погостами, «пригородами») и трех «фин- ских племен-конфедератов» (карел, ижор, води с их Карельской, Ижорской и Водской землями) (Лебедев 2005:445). В. Л. Янин полагает, что в основании Новгорода лежат три раз- ноэтничных конца: Славенский «Холм-город» был городком сло- вен, Неревский — финнов (чудских племен), Людин — кривичей (Янин 2004:22–24). Если к этому добавить соседний княжеско-ва- ряжский городок (Городище) на Ильмене, то сложится картина разноэтничной колонии, превратившейся со временем в метропо- лию Северной (Верхней) Руси. В коммуникации Новгорода и Новгородской земли не всегда видны «центр и периферия»: первоначально город был сборной колонией окрестных земель и народов, а затем сам стал ядром огромной страны. Связь Новгорода со своими пятинами и волостями всегда была двусторонней и по-своему этнизированной; в нем гнездились этносообщества вроде Готского двора и корпорации Югорщина, а концы и улицы поддерживали отношения со своими партнерами за пределами Новгорода. Тем самым Новгородская земля напоминала огром- ную паутину связей, сходящихся в Новгороде и выстроенных в ба- лансе интересов города и его отдельных общин. Северорусскому стилю управления и колонизации свойственно сетевое простран- ство, а не иерархическая вертикаль или пирамида. Помимо сетевой самоорганизации Новгорода, значимую роль в формировании конфедеративного народовластия на севере Руси сыграла Ладога, изначально бывшая центром Гардарики, а затем ставшая самоуправляющимся ярлством.7 Запутанная, на 6 По Новгородской судной грамоте (ст. 36, 42) правовая структура го- рода включала концы, улицы, сотни и ряды (Памятники 1953:227). 7 Ладога – «крепость посадника Павла» – долгое время состояла в особых отношениях со Швецией, пока в 1164 г. не отразила «Первый Крестовый поход шведов в Финляндию, Ингрию и Карелию»; выдержав осаду, ладожане подвели черту под владельческими притязаниями пре- секшейся династии Стейнкиля (Лебедев 2005:487). 202 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
первый взгляд, схема соподчинения, когда бывшая столица (Ладога) уступает первенство новой столице (Новгороду), но при этом сохраняет связь со старой метрополией (Швецией) и соб- ственную автономию внутри Новгородской земли, была не чем иным как основой конфедеративного устройства всего северорус- ского сообщества. Полицентризм Новгородской земли сложился не в последнюю очередь благодаря противовесу Ладоги, долгое время сохранявшей статус самостоятельного ярлства. Отношения со старыми городами — Ладогой и Псковом — ос- новывались на общности интересов, друзей и врагов, но предус- матривали согласование позиций. Псковитяне и ладожане могли участвовать в новгородском вече, но иметь особое мнение. На вече 1136 г., когда новгородцы изгнали князя Всеволода Мстиславича, были и псковитяне. Однако вскоре они приютили у себя Всеволода и наотрез отказались выгнать его по требованию новгородцев, подступивших ко Пскову с князем Святославом Ольговичем. Всеволод и умер во Пскове, и город продолжал упорствовать, пе- редав княжение его брату Святополку (Фроянов 1992:205). Многосложность интересов и действующих лиц видна в кон- фликте 1384 г. между князем Патрикием Наримантовичем и дан- ными ему в кормление городками Корела и Орехов. Люди город- ков пожаловались в Новгород на князя, и часть новгородцев их поддержала. На сторону князя Патрикия, выехавшего для разре- шения конфликта с Городища в Новгород, встал Славенский ко- нец с вечем на Ярославом дворе, а на сторону городков — Людин, Неревский и Загородский концы с вечем у Софии (их поддержал и Плотницкий конец во главе с тысяцким Есифом). Вооруженное противостояние со стычками продолжалось две недели.
Бысть жалование на Патракия князя к Новугороду от город- чан, и выеха князь в город, и подня почулом Славеньскии ко- нец, и смути Новгород. И стояху славляне по князи, и съзво- ниша вече на Ярославли дворе по 2 недели, а здесе и на сеи стороне три конци другое вече ставиша, по две же недели, у святеи Софеи, и тысячки Есиф ходи на сию сторону на вече, плотничани и добрыи люди. И бысть на Черьтисове недели, в четверг, удариша Славеньскии конець на тысячкого на Есифовъ двор с веча, с Ярославля двора, и плотничани тысяч- кого Есифа не выдаша, и биша грабежников и полупиша. Глава 5. Нордизм 203
А тогда быша у князя Патракиа два чловека в дому, Курилка Олисеикове да Мишка Щекоткове, попович с Подола. И бысть на мясопустнои недели, вторник, февраля 9, доспеша 3 конци, Неревскии, Загородскии, Людин, на Славеньскии конец, и стояше у святеи Софьи на вечи, всякии в оружии, аки на рать, от обеда и до вечерни; и Плотоньскои конец съслався послы с треми конци, на славлян хотеша ити. А заутра в среду не по- тягнуша плотничани на славлян с треми конци, и списаше три грамоты в одина слова обетныи, и славляне, собе доспев, стояше с князем на вечи на Ярославли дворе; в вторник на мясопустнои недели, в четверток славляне от своеи стороне мост великои переметаша промежи двемя городнями. И по усобнои тои рати поидоша вся 5 конецев во одиначество: от- няша тыи городи у князя, а даша ему Русу да Ладогу, а Наровьскии берег, и грамоту списаша с князем и запечаташа на вечи на Ярославли дворе (ПСРЛ Т. 4 1848:340, 341). Можно только догадываться, сколько мнений и обстоятельств было учтено в течение двухнедельных дебатов. Примечательно мно- голосие Новгорода, от лица которого выступали князь Патрикий, тысяцкий Есиф и все пять концов новгородских, причем в разных сочетаниях (Плотницкий занимал особую позицию). Лишение кня- зя прежних областей кормления (Корелы и Орехова) и наделение новыми (Русой, Ладогой и берегом Нарвы) показывает не только главенство города над князем, но и значимость волостей в партиту- ре согласований между главным городом и огромной землей. Столь же многообразны и многослойны позиции частных лиц и корпораций, образующие сеть новгородских коммуникаций. В их числе — интересы торговли, промыслов, сбора дани, войны, безопасности, христианского миссионерства и религиозного доминирования, а также, что особенно выразительно у новгород- цев, освоения нового пространства для свободной жизни. Последнее подразумевало не занятие пустошей, а колонизацию дальних стран в стиле мягкого подчинения туземцев с элемента- ми данничества и партнерства. Эта смесь интересов иногда оказы- валась гремучей, как в случае с князем Патрикием. Князья, при- зывавшиеся для обеспечения безопасности Новгорода и владений, нередко сами становились главной угрозой этой безопасности, как было с Александром Невским, Иваном Калитой, а особен- но Иваном III. 204 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Столь же важной и двойственной фигурой в Новгороде был
архиепископ с его миссией мира и справедливости в раздорах новгородцев между собой и с князьями. Зависимость пастырей от киевской (владимирской, московской) митрополии создавала шаткость их позиции в вечевом городе. С первых дней христиа- низации Новгород не только следовал Киеву, но и противостоял ему, возведя «альтернативную» Софию. Вскоре после учрежде- ния русской митрополии Новгород добился автономии в церков- ных делах и права избрания епископа по жребию в присутствии веча у Софии. Первым епископом Новгорода в 1156 г. был избран Аркадий из бояр Михалковичей — человек «от рода варяжьска». Впоследствии новгородцы поддерживали зависимость владыки от веча: в 1228 г. они сместили архиепископа Арсения, в 1337 г. — архимандрита Есифа. Отказ в 1385 г. от апелляционного суда мит рополита означал дальнейшее ослабление зависимости архи- епископа Новгородского от митрополита всея Руси. Новгородское православие отличалось насыщенным фоном язычества, а впо- следствии — обилием ересей, самобытными церквами8. Огромная и многоликая Новгородская земля символически объединялась Святой Софией и архиепископом, чья миссия в колонизации (благословение) напоминает оракул Дельф в Элладе. Бояре, мужи новгородские, составляли круг северной аристо- кратии, создавшей и поддерживавшей сеть партнерства, в том числе торгового и даннического. В какой-то мере характер новго- родского боярства передается археологическими и исторически- ми данными. В. Л. Янин представляет боярскую усадьбу площа- дью 1 200–2 000 м2 с большим господским домом (каменным теремом, как в усадьбе Мишиничей) в центре, домами челяди и ремесленными мастерскими вокруг. Кроме того, эти огромные боярские усадьбы образовывали кластеры, например гнездо из 10–15 усадеб бояр Мишиничей-Онцифоровичей в Неревском кон- це, окруженное скоплением церквей. Такое боярское гнездо обла- дало влиянием и физической силой в новгородской политике, в 8 Расцвет новгородского церковного зодчества рубежа XII–XIII вв. выразился в строительстве малых храмов частными заказчиками – боя- рами, купцами, уличанскими старостами. Такова, например, церковь Параскевы Пятницы на Торгу, построенная в 1207 г. купцами, которые вели заморскую торговлю, а также церковь Бориса и Глеба, поставлен- ная гостем Садко Сытиничем (Рыбаков 1986:з01). Глава 5. Нордизм 205
частности через своих ставленников — посадников и тысяцких. Владения отдельных бояр в Новгородской земле были «размером в иное европейское государство» (Янин 2004:26–28, 44). Новгород, хотя и небесконфликтно, делился властью со свои- ми колониями. Псков, некогда «пригород» и «младший брат» Новгорода, с 1348 г. стал зваться государем великим Псковом. Псковская земля делилась на Псков и 12 пригородов с примыкав- шеми к ним волостями. До XV в. псковские князья имели право посылать своих наместников лишь в псковские пригороды Изборск и Остров, позднее (в 1414–1428 гг.) — в семь пригородов, и только в 1467 г. они получили право посылать наместников во все 12 пригородов. Город-метрополия воспроизводил в колониях дух и порядок самоуправления, тиражировал свободу вопреки собственной вы- годе. Как отмечал В. О. Ключевский, новгородские пригороды «иногда отказывались принимать посадников, которых посылал главный город; Торжок не раз ссорился с Новгородом и прини- мал к себе князей против его воли; в 1397 г. вся Двинская земля “задалась” за великого князя московского Василия по первому его зову и целовала ему крест, отпав от Новгорода. Вообще в устройстве областного управления Новгородской земли заметен решительный перевес центробежных сил, парализовавших дей- ствие политического центра» (Ключевский 2 1988:71). Новгородцы унаследовали от норманнов не только пути, но и стиль движения. С переходом от варягов к новгородцам пути в арабы, бьярмы и греки не замерли, а обрели новое дыхание. Больше других преобразился южный (днепровский) путь, по- павший под контроль Киева и ставший княжеско-церковной магистралью. Северный и восточный пути, благодаря окраинно- сти, во многом сохранили традиционный облик.
«Полунощные» страны
История Севера, написанная в южных столицах, вместо кар- тины самобытного и устойчивого мира рисует образ вечно недо- освоенной и недопонятой ресурсной окраины. Письменная исто- рия Севера начинается с неопределенности, вернее с загадочной данности — летописного перечня варяжских данников. Затем примерно те же племена обнаруживаются в составе Новгородской 206 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
земли. Позднее русские поморы в своих странствиях и промыс- лах осваивают те же северные земли. И всякий раз один и тот же Север будто заново открывается очередными «первопроходца- ми». Для южных летописцев и историков северная история имеет смысл лишь в проекции на южные события. Примером стороннего взгляда на северную историю служит переданный киевским летописцем под 1096 г. рассказ новгородца Гюряты Роговича о походе в Югру.
Се же хощю сказати яже слышах преже сих 4 лет, яже сказа ми Гюрятя Роговичь Новгородец, глаголя сице яко послах отрок свои в Печеру люди иже суть дань дающее Новугороду; и при- шедшю отроку моему к ним и оттуду иде в Югру. Югра же лю- дье есть язык нем и седят с Самоядью на полунощных странах. Югра же рекоша отроку моему: «Дивьно мы находихом чюдо, егоже несмы слышали преже сих лет, се же третье лето поча бытии; суть горы заидуче [в] луку моря, имже высота ако до небесе; и в горах тех клич велик и говор, и секут гору хотяще высечися; и в горе тои просечено оконце мало, и туде молвят, и есть не разумети языку их, но кажють на железо и помавають рукою просяще железа; и аще кто дасть им нож ли, ли секиру [и они] дають скорою противу. Есть же путь до гор тех непро- ходим пропастьми, снегом и лесом, темже не доходим их всег- да; есть же и подаль на полунощии» (ПСРЛ Т. 1 1926:235, 236).
Обычно эта история преподносится как географическое откры- тие или первое упоминание северных народов югры и самояди. В Повести временных лет (по версии Д. С. Лихачева) этот рассказ, помещенный вслед за Поучением Владимира Мономаха, выгля- дит самостоятельным повествованием (ПВЛ 1950:167; 2003:77). Однако реальный его контекст, как следует из Лаврентьевской и Ипатьевской летописей, иной, что объясняет и его отсутствие в новгородских летописях, и его изложение под 1096 г., хотя Гюрята поведал эту историю четырьмя годами раньше, в 1092 г. В 1096 г. в Киеве случилось событие, из-за которого печер- ский монах-летописец вспомнил рассказ Гюряты четырехлетней давности и внес его в летопись. В полдень 20 июля, когда монахи Киево-Печерского монастыря (включая летописца) почивали по кельям после заутрени, в обитель ворвалось воинство «безбож- ного и шелудивого» половецкого хана Боняка. С боевым кличем, Глава 5. Нордизм 207
высекая двери, «сыны Измаиловы» грабили кельи разбежавших- ся по хорам и задам монастыря послушников. Несколько человек из братии были убиты, строения пожжены, «святой дом» осквер- нен. Не остановились половцы даже перед гробом игумена Феодосия, хватая иконы и глумясь над святынями со словами: «Где есть Бог их? Пусть поможет им и спасет их!» Остается только гадать, как пережил погром сам летописец, но на половцев он излил праведный религиозный гнев, вложив в свои проклятия доступные монаху познания об изгнанных в пус- тыню Етривскую четырех коленах Измаиловых, к которым он причислил половцев, и о «заклепанных» Александром Маке- донским в горах нечестивых коленах, которые вырвутся из зато- чения «при конце мира». Картину нависшей над христианами де- монической угрозы он и дополнил известием от Гюряты о заклепанных в непроходимых полунощных горах людях. Мне же рекшю к Гюряте: «Си суть людье заклепении Александром Македоньскым царем», якоже сказаеть о них Мефодий Патарийскый, [глаголя: Александр, царь Маки- доньский], взиде на восточные страны до моря наричемое Солнче место, и виде ту человекы нечистыя от племене Афетова, их же нечистоту видев: ядаху скверну всяку, комары и мухы, коткы, змие и мертвець не погребаху, но ядяху, и жень- скыя изворогы и скоты вся нечистыя; то видев Александр убо- яся, еда како [умножаться и] осквернять землю, и [загна их на] полунощныя страны и горы высокия; [и] Богу повелевшю, сступишася о них [горы великия], токмо не ступишася о них горы на 12 локотъ, и ту створишася врата медяна и помазашася сунклитом; и аще хотять взятии, не възмогутъ, [ни огнем мо- гуть] ижещи; вещь бо сунклитова сица есть: ни огнь можеть вжещи его, ни железо его приметь. В последняя же дни по сих изидуть 8 колен от пустъıня Етривьскыя, изидуть и си скверни языци, иже суть в горах полунощных по повеленью Божию (ПСРЛ Т. 1 1926:236). Летописный сюжет о печере, югре, самояди и замурованных в горах людях лишь внешне напоминает этнографический рассказ о северных землях и народах. На самом деле монах-летописец истол- ковал сообщение Гюряты в стиле апокрифического «Откровения» Мефодия Патарского (предположительно VII в.) с его изгнаниями и возвращениями измаильтян, грядущим восстанием нечистых 208 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
народов Гог и Магог.9 Популярные в христианском мире пророче- ства Мефодия, на которые ссылается летописец, содержат те же сю- жеты о бегстве сыновей Измаила в пустыню Етрив и о днях, когда отворятся медные (или железные) врата северных гор и оттуда изыдут нечистые народы, запертые Александром (Истрин 1897:20, 22, 142–144). Вероятно, летописца уже в 1092 г. поразила переклич- ка пророчества Мефодия и рассказа Гюряты о северных горах и их обитателях, когда он ответил новгородцу: «Это люди, заклепанные Александром, царем Македонским». Четыре года спустя благодаря набегу хана Боняка актуализировался другой сюжет из «Откровения» Мефодия — о зловредных измаильтянах. Тем самым реальность «совпала» с пророчеством, чего и жаждет религиозное сознание. Северные этнографические детали из сообщения Гюряты приведены в летописи для подтверждения того, как сбывается южное пророчество; при этом летописец поместил аравийскую пустыню Етрив «между севером и югом», в число колен Измаила 9 Предание о «запертых» Александром Македонским народах встре- чается у Иосифа Флавия, позднее в сочинениях св. отцов, затем в сирий- ских источниках 628–636 гг. и широко распространяется в версии ле- генды об «опасных народах» Гог и Магог (Anderson 1932). Коран повествует о строительстве Александром Македонским (Зу-л-карнайном) залитой расплавленной медью железной стены, преграждавшей Гогу и Магогу путь к людям (Коран 18. 92–98). Оживление и развитие леген- дарного сюжета связано с монгольским нашествием, воспринятым со- временниками как прорыв демонических сил из заточения. Матфей Парижский вписывает в «Великую Хронику» под 1240 г. тираду: «Дабы не была вечной радость смертных, дабы не пребывали долго в мирском веселии без стенаний, в тот год люд сатанинский проклятый, а именно бесчисленные полчища тартар, внезапно появился из местности своей, окруженной горами; и пробившись сквозь монолитность недвижных камней, выйдя наподобие демонов, освобожденных из Тартара (почему и названы тартарами, будто «Из Тартара»), словно саранча, кишели они, покрывая поверхность земли»; «Полагают, что эти тартары, одно упоми- нание которых омерзительно, происходят от десяти племен, которые по- следовали, отвергнув закон Моисеев, за золотыми тельцами [и] которых сначала Александр Македонский пытался заточить среди крутых Каспийских гор смоляными камнями. Когда же он увидел, что это дело свыше человеческих сил, то призвал на помощь бога Израиля, и со- шлись вершины гор друг с другом и образовалось место, неприступное и непроходимое»; «Однако, как написано в “Ученой истории”, они вый- дут на краю мира, чтобы принести людям великие бедствия» (см.: Матузова 1979:137, 138). Глава 5. Нордизм 209
вписал половцев, обитателей северных (Уральских) гор причис- лил к нечистым замурованным народам. Впрочем, несмотря на «южную аранжировку», фрагмент северного повествования все же уцелел: выдержка из рассказа Гюряты содержит собственно новгородские географические и этнографические детали, вклю- чая посещение отроком платящей дань Новгороду печеры10 и со- седствующей с самоядью югры. Новгородский стиль читается здесь и в доверительном диалоге отрока с югрой. Скорее всего, отрок боярина Гюряты Роговича не был первопро- ходцем Севера. Норманны освоили бьярмийские пути, по меньшей мере, с IX в., и их ладожские и новгородские потомки унаследовали их как традицию. Именно этот контекст позволяет видеть в сооб- щении новгородских летописей под 1032 г. северный поход: «Улеб иде из Новаграда на Железные врата, и опять [вспять] мало их при- де» (ПСРЛ Т. 5 1851:136; Т. 42 2002:63). В стиле только что упомя- нутой «модной» мифологии Железными вратами могли быть на- званы те самые горы высокие в полунощных странах, о которых полвека спустя говорил Гюрята (хотя для варягов были досягаемы и дербентские «Железные врата»). Вероятно, не только интуиция, но и доступные письменные известия позволили В. Н. Татищеву выделить среди событий 1032 г. «войну на югров» с сопроводитель- ной выдержкой из летописей: «Новгородцы с Улебом ходили на Железные врата, но было несчастие, побеждены были новгородцы от югдор» (Татищев 2 2003:75). В северном контексте рассмотрел этот поход и С. М. Соловьев, связав его с рейдами князя Ярослава на чудь в 1030 г. и его сына Владимира на ямь в 1042 г.; при этом в Улебе он распознал Ульфа, сына ладожского ярла Рагнвальда, а в серии новгородских походов по Северу — «верное известие о нача- ле утверждения русских владений в этих странах» (Соловьев 1 1988:206). К этому можно добавить лишь один комментарий: нов- городцы не заново открывали Север, а осваивали его как наследие «от рода варяжьска». Своего рода репризой неудачи Улеба был поход новгородцев в Югру 1193 г. На этот раз летописец щедрее на слова, но итог рей- да столь же удручающий.
10 В переложении В. Н. Татищева летопись сообщает, что Гюрята Рогович посылал своего отрока (служителя) «с торгом в Печору» (Татищев 2 2003:113). 210 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
В то же лето идоша из Новагорода в Югру ратью с воеводою
Ядреиком; и приидоша в Югру и взяша город, и приидоша к
другому городу, и затворишася в граде, и стояша под городом
5 недель; и посылаху из города к ним с льстивою речью, ркуще
тако: яко «сбираем сребро, и соболе, и иная узорочиа, а вы не
губите нас, своих смердов и своеи дани», а в то время копяще
воиско. И яко уже скопишася вои и выслашася из города к во-
еводе, рекши тако: «поиди в город, поемши со собою 12 мужа»;
и иде в город, понявши с собою попа и Иванка Легена и иных
вячьших; и иссекоша я на канун святыя Варваре; и выслаша
пакы, и пояша 30 муж вятьших, и тех иссекоша; и потом 50.
Потом рече Савка князю югорьскому: «аще, княже, не убиешь
еще Яковца Прокшиница, а живого пустиши в Новъгород, то
тому ти, княже, опять привести вои семо, и землю твою пусту
сътворит». И призвавши князь Яковца Прокшиница, и повеле
его убити. И рече Яковець Савици: «брате, судит ти бог и свя-
тая Софея, аще еси подумал на кровь братьи своеи; и станеши
с нами пред богом и отвещаеши за кровь нашю». И то ему
рекъшю, убиен бысть. Тъ бо Савица перевет держаше отаи с
князем югорьскым. И потом, яко изнемогоша людие гладом,
стояле бо бяху 6 недель, слушающе лестьбе их, и на праздник
святого Николы вылезъше из града, исъсекоша вся; и бе туга и
беда останку живых, бе бо осталося их 80 муж. И не бяше вести
чрес всю зиму в Новъгород на них, ни на живых, ни на мерт-
вых; и печаловахутся в Новегороде князь и владыка и всь
Новъгород… и тогда приидоша из Югре избыток живых. И уби-
ша Събышку Волосовица и Негочевица Завиду и Моислава
Поповица саме путникы, а друзии кунами ся окупиша; творя-
хутъ бо съвет державъше съ Югрою на свою братью, а то богови
судити (НПЛ 1950:232–234; ПСРЛ Т. 42 2002:79).
История эта полна загадок — недаром летописец завершает рассказ словами «бог рассудит». Неясно, например, почему нов- городские воины, партия за партией (12, 30 и 50 человек), покор- но, аки овцы на заклание, шли в югорский городок. При этом первым поддался соблазну сам воевода Ядрей, да еще с благосло- вения и с участием войскового попа; а четвертым на очереди ока- зался Яков Прокшинич, помянувший перед смертью святую Софию, однако столь же доверчиво отдавшийся в руки югорского князя. Во всех случаях расправа происходила как будто не с пленниками, а с гостями. Очевидно, коварство в стиле княгини Глава 5. Нордизм 211
Ольги было делом рук не югорского князя, а новгородских «пере- ветников» — Савки и его сообщников, часть которых была убита на обратном пути, а часть откупилась «кунами». Не исключено, что еще одна часть осталась в Югре; по крайней мере, летопись молчит о судьбе Савки, которого не постигла ни месть соратников, ни божья кара. Новгородский поход провалился из-за раздора среди самих новгородцев (нечто подобное, как повествует сага об Олаве Святом, случилось с Ториром, Карли и другими викингами, участвовавшими в рейде на Бьярмию). И эта распря, вероятнее всего, была борьбой за влияние в Югре. Судя по тому, что у воз- вращавшихся ратников были «куны» для мзды за свой сговор с югорским князем, дань с Югры они все-таки взяли. Таким обра- зом, югорская драма 1193 г. состояла не в расправе югричей над новгородским войском, а в склоке между самими новгородцами, суть которой — «не поделили Югру». В летописи звучит голос од- ной из сторон, тогда как мотивы Савки не комментируются. Можно допустить, что новгородцы их все же учли, не поднявшись в рейд-реванш на Югру, а лишь «попечалившись» и сославшись на Божий суд. Новгородская рать 1193 г. обнаруживает риск, если не вред, в долгом северном походе большого войска, которое истощает и по- беждает само себя (численность отряда Улеба в 1032 г. неизвестна, но и тогда «вспять мало их приде»). Гюрятин отрок явно успеш- нее общался с югрой, чем воевода Ядрей. Влияние Новгорода, точнее новгородцев, на северные территории определялось не военными экспедициями (хотя без них не обходилось), а частными предприятиями и связями. Воеводы (Улеб, Ядрей), а не князья, возглавляли северные походы не только ввиду дальности пути, но и потому, что дело было частным. Целью военных экспедиций могло быть сокрушение соперников из числа соотечественников или иноземцев (например, булгар), однако устойчивые отношения патроната и партнерства строились на персональных связях. Стиль личного партнерства предопределил интерес новгород- цев к нравам и верованиям туземцев-северян. Новгородцам прихо- дилось бывать в северных землях в качестве гостей (в двух смыс- лах — купцов и посетителей) и волей-неволей познавать обычаи хозяев. Для Гюряты северные пути и туземные легенды были важ- ны сами по себе, тогда как для киевского летописца они послужили 212 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
лишь поводом вспомнить христианское пророчество. Подтверждая силу Бога и слабость бесов, летописец под 1071 г. невольно сопо- ставляет действия киевского тысяцкого Яна Вышатича, собиравше- го дань в Белозерье и жестоко каравшего местных волхвов, и неко- его новгородца, гостившего у чудского кудесника. Новгородец сам попросил кудесника поволхвовать, а затем снял с себя крест и вы- нес его из дома, когда выяснилось, что крест мешает призыванию языческих духов («бесов»); в довершение между новгородским го- стем и северным колдуном состоялась беседа об обличье и место- обитании чудских богов (ПСРЛ Т. 1 1926:125, 126). В той же интонации звучит летописный рассказ под 1114 г. о падении в Ладоге из туч «глазков стеклянных… проверченных». По этому случаю летописец (вполне в духе сравнительной этно- графии) приводит случаи падения с небес пшеницы при Прове, серебряной крупы при Аврелиане, камней в Африке, кузнечных клещей в Египте, а также белок и оленей в странах полунощных. …еще мужи старии ходили за Югру и за Самоядь, яко видив- ше сами на полунощных странах, спаде туча и в тои тучи спа- де веверица млада акы топерво рожена и възрастьши и расхо- дится по земли и пакы бывает другая туча и спадают оленци мали в неи и възрастают и расходятся по земли. Сему же ми есть послух посадник Павел Ладожкый и вси Ладожане (ПСРЛ Т. 2 1843:4, 5). Интерес ладожан и новгородцев к северным мифам таков, что находки стеклянных бус в Волхове детьми и летописцем (это уже из области археологии) вызвали мифологический экскурс, да еще и засвидетельствованный посадником Павлом и «всеми ла- дожанами». Северянам вообще свойственно «живое народоведе- ние», исходящее из непосредственного персонального общения с разными племенами. Эта народная этнография отражена и в зна- менитом новгородском сказании «О человецех незнаемых на вос- точной стране и о языцех розных» XV в.11 Сказание повествует о девяти племенах самоеди. Каменные самоеды, живущие у Югорской земли «по горам по высоким», ез- 11 Сказание было распространено в рукописных сборниках XV–XVI вв. (древнейший датируется серединой 1490-х гг.). Версия о его записи в Перми со слов пленных вогулов в 1483 г. (Плигузов 1993) не лишена была бы оснований, если бы сказание звучало хоть сколько-то в угорском стиле. Глава 5. Нордизм 213
дят на оленях и на собаках, платье носят соболье и оленье, едят оленину, собачину и бобровину, да еще «кровь пьют человечью»; есть у них люди-лекари, которые больному брюхо режут и нутро вынимают; есть там море мертвых, к которому плачущих старых людей гонит железной палицей «велик человек». Самоеды- Малгонзеи «ездят на оленях и на собаках; а платье носят соболие и оление, а товар их соболи»; сии люди невелики ростом, но «рез- вы велми и стрельцы скоры и горазды»; едят мясо оленье и рыбу, «да меж собою друг друга едят». «Линные» самоеды проводят месяц лета в море — тело у них трескается, и оттого они лежат в воде, не выходя на берег. Самоеды, что «по пуп мохнаты до долу», торгуют соболями, песцами и оленьими шкурами. Самоеды, у ко- торых «рот на темени», кладут еду себе под шапки и жуют, дви- гая вверх и вниз плечами. Самоеды, которые «по зиме умирают на два месяца», примерзают изошедшей из носа водой к земле, а «как солнце на лето поворотится», снова оживают. Люди безлес- ной страны Баид живут в земле, носят платье, рукавицы и обувь из соболей, а еды и товара у них иного нет, кроме больших чер- ных соболей. Самоеды, у которых нет голов, а «рты меж плеч» и «очи в грудях», едят сырые оленьи головы; они немы и товаров у них нет, а стреляют железными стрелами из железных трубок, ударяя по ним молотками. Самоеды, живущие вверх по Оби, «хо- дят по подземелью» с огнями; там над озером «свет причуден» и стоит «град велик»; людей не видно, а во дворах еды и товаров множество; но стоит взять их без оплаты, как они исчезнут и ока- жутся на прежнем месте (Титов 1890:3–6). Девять племен самоедов — каменные, малгонзеи, линные, по пуп мохнатые, со ртами на темени, по зиме умирающие, по подзе- мелью ходящие, безголовые, люди безлесной земли Баид — пер- сонажи пестрой этнографической картины новгородцев, разноо- бразие которой сродни их собственной многоликости в распределении на концы, улицы, сотни, ряды, пятины, волости. Северорусские (новгородско-поморские) купцы-путешественники XV в., в среде которых сложилось сказание, явно превосходили в этнографической тщательности позднейших московских чинов- ников. При всей экзотичности восточная страна с ее «незнаемыми человецами» предстает вполне «знаемым» пространством торгов- ли. Этот своеобразный путеводитель для купцов демонстрирует 214 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
осведомленность и заинтересованность (судя по тиражу списков сказания) жителей Русского Севера в состоянии дел «на восточ- ной стране»; сказание дает точные и полезные для торговцев све- дения: «а соболи ж у них черны велми и великы»; «а торг их со- боли, да песцы, да пыжы, да оленьи кожы». Итак, варяжский путь «в бьярмы» ладожане и новгородцы продолжили до «полунощных стран». Их походы к печере, югре и самояди не лишены экзотики, что подогревало популярность «по- лунощной мифологии». Однако эти походы, начатые норманна- ми, стали для новгородцев регулярной практикой, сопровождав- шейся часто постановкой погостов и торговых факторий. Первые походы по северным землям новгородцы совершили вместе с нор- маннами еще в Х в.; позднее, в XI в., продолжили освоение этих пространств с ладожанами, а затем установили свой контроль над этими бьярмийскими путями и проложили их дальше за Камень. Новгородцы в полунощных странах были не случайными гостя- ми, а регулярными посетителями; можно думать, что эти новго- родцы, осваивавшие дальние края были не только из самого Новгорода, но и из погостов и городцов — новгородских колоний, которые сложились как сеть на восточном (Волжском) и северном (Двинском) путях. Новгородская колонизация напоминала плете- ние тонкой паутины, которая легко разрывалась и так же легко восстанавливалась; поэтому, несмотря на случавшиеся неудачи и поражения, новгородские походы в полунощные страны продол- жались. Это было не административное подчинение, а сплетение охваченных земель нитями торговли и личных контактов.
Северные колонисты
Сеть северной колонизации строилась на цикличном движе- нии: новгородцы создавали свои погосты в дальних землях, а пе- реселенцы из отдаленных земель прибывали в Новгород. В этом колониальном круговороте Новгород был сборной колонией Новгородской земли, а Новгородская земля — сетью колоний Новгорода. Метрополия создавала на окраинах «новгородской ойкумены» свои копии, которые в свою очередь генерировали свои сети коммуникации. Таким образом, сеть порождала сеть, причем в разных, в том числе встречных, направлениях, и стано- вилась многослойной. Глава 5. Нордизм 215
Как отметил И. П. Шаскольский, «новгородцы сохраняли на подчиненной территории весь местный уклад жизни», включая языческую религию, местную племенную администрацию; на землях покоренных Новгородом племен в XI–XIII вв. не было (или почти не было) русской администрации, русских войск и кре- постей, русских поселков (в Финляндии, землях води, ижоры, са- амов и большей части Карелии и Эстонии)». Благодаря диалого- вой манере взаимодействия местная племенная знать эстов, ижоры, карел, еми и других племен обычно поддерживала новго- родскую власть (эст Лембиту, лив Ако, ижорянин Пелгусий, карел Валит и др.); кроме того, туземная элита входила в состав новго- родской аристократии (выходец из еми тысяцкий Семен Емин, бо- ярин карел Иван Федорович Валит и др.). «Благодаря тому что новгородцы ограничивались (во всяком случае в первое время, в XI–XIII вв.) лишь данью с подвластных племен, они могли подчи- нить при весьма ограниченных людских ресурсах… колоссальную территорию от Волги до Ледовитого океана и от норвежских фьор- дов до Оби» (Шаскольский 1978:16, 17). Симбиотический стиль новгородской колонизации отразился в археологии; например, судя по находкам украшений, в обра- щенной к Водской пятине части Новгорода жило довольно много женщин финно-угорского происхождения (Рыбаков 1986:303); карельские вещи встречаются во всех трех древнейших концах города — Неревском, Славенском и Людине, а также на Рюриковом городище (Варенов 1997:102). Не случайно участие карел в новго- родских ратях, например, в 1149 г. против суздальского князя Юрия Владимировича на Волге (Шаскольский 1961:127). Город Корела (Кексгольм, Кякисалми), из-за которого в 1384 г. разгорелся конфликт новгородцев с князем Патрикием, был не заурядным селением в дельте Вуоксы, а торжищем, связывавшим балтийскую и новгородскую торговлю. Новгородская летопись под 1143 г. выделяет карел среди чудских племен. В то время они занимались дальней торговлей на путях Балтии и Беломорья, до- бираясь по Днепру до Византии, по Волге — до Каспия и стран Ближнего Востока. На западе присутствие карел отмечено вплоть до шведской области Вестерботтен (Киркинен и др. 1998:15–23). Исторически и этнографически финно-угры как будто не вы- деляются торговыми пристрастиями. Исключение составляют 216 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
группы, расселенные на варяго-новгородских торговых путях, особенно в Бьярмии. В восточно-финских диалектах слово permi, связанное с названием страны Бьярмии, означало «бродячий торговец» (Vilkuna 1966:64–93). Очевидно, торговый оттенок в бьярм-permi появился ввиду активности жителей «Крайней зем- ли» — предков карел и коми-зырян — в международной торговле IX–XIII вв. на путях между Скандинавией и Уралом. Заметная роль прибалтийских финнов в освоении речных пу- тей «Крайней земли» отмечена заимствованием новгородцами и псковитянами финского слова ушкуй для обозначения ладьи — главного средства северорусской колонизации. Слово ушкуй име- ет финские корни: др.-вепс. uškoi, стар. фин. wisko, эст. huisk оз- начает «лодка» (Фасмер 1987:180–181); одно из общефинских зна- чений uiskoi — «большое судно»; в прибалтийско-финском usko (vsko) — «судно», «ладья»; в олонецких говорах ýшкой — «челн», «лодка». В озерной Финляндии (Тавастланде) каждый квартал общины имел свой wisko, в древнем Пскове каждый конец имел свой ушкуй (Богданов 1912:138, 139). Карелы и пермяне примкнули к магистральной балто-кас- пийской торговле в качестве пушноторговцев и местных куп- цов-посредников. Дальняя торговля норманнов и новгородцев предполагала подключение попутчиков и локальных торговых узлов. Норманно-новгородское движение стимулировало фин- но-пермскую торговлю (позднее предприимчивость и торговая хватка коми-зырян обернулась им прозвищем «северные евреи»). А. М. Белавин обоснованно видит в «древнерусской колониза- ции» Севера и Урала «движение единого потока славянских, балтских, финских, скандинавских колонистов», особенно под- черкивая «совместный (единый) славяно-финский поток колони- зации» в XII–XIV вв. (Белавин 2000:140, 142). Движение новгородцев по финно-пермскому миру Восточной Европы и Урала отмечено «траекторией Перми». Первоначально Пермью (Бьярмией) называлось побережье Беломорья, позднее к Колоперми и Старой Перми добавилась Великая (дальная) Пермь в Приуралье.12 В значении «крайняя земля» Пермь обозначала
12 Ф. Б. Успенский полагает, что «модель с названием “великий” всег- да относится к области вторичной колонизации, а не к метрополии (ср. Великобритания и Бретань, расположенная на материке, или Великая Глава 5. Нордизм 217
освоенные новгородцами, вслед за норманнами и ладожанами, северные и восточные земли. Ядром Старой Перми была Двинская земля, прежде других колонизованная новгородцами. Т. А. Берн- штам отметила, что «мощь этой области, ее роль в усвоении, раз- витии и преображении общерусских традиций, в том числе и культурных, в севернорусской зоне, до сих пор не оценена по до- стоинству» (Бернштам 1983:8). На Северной Двине и ее притоке Пинеге новгородцы появи- лись не позднее XI в.: найденная в Новгороде (слой XI в.) деревян- ная пломба для запечатывания северной дани с княжеским зна- ком двузубца и надписью «В Пинезе 3 тысяче» показывает, что новгородцы в то время собирали на Пинеге дань пушниной (Рыбина 2000:32, 33). Из Устава Святослава Ольговича 1137 г. так- же следует, что новгородцы владели землями на Двине и Пинеге. В договоре Новгорода с князем Ярославом Ярославичем 1264 г. среди волостей, которые держат мужи новгородские, значатся «Вологда, Заволоцье, Колоперемь, Тре, Перемь, Югра, Печера». Впрочем, с первых же лет обособлению Заволочья от Новгорода способствовали интриги соседей-суздальцев. Например, хождение князя Мстислава, сына Андрея Боголюбского, в 1166 г. «за Волок» вызвало отказ двинян платить Новгороду дань. В ответ новгород- ская рать Даньслава Лазутинича взяла дань в Заволочье, после чего князь Андрей послал войско на Новгород (Булатов 1997:111). Если в контроле над Полунощными странами новгородцы и двиняне конкурировали преимущественно друг с другом, то их волжско-камские маршруты пересекались с владениями могуще- ственных соседей — суздальцев (позднее московитов) и булгар (позднее татар). Узлы новгородской паутины появлялись на Волге, Каме и Вятке, а навстречу с юга на север тянулись щупаль- ца централизованных держав. В XI–XIII вв. Восточный (Волжский)
Греция (Magna Grecia) в Южной Италии)» (Успенский 2002:226). Это вер- но, но дело не столько во вторичности, сколько в отдаленности. Размах колонизации создавал особый статус дальности независимо от первично- сти или вторичности метрополии и колонии (тем более что они могли ме- няться ролями). Великая Швеция, в отличие от скандинавской Швеции, — дальняя, но при этом исходная; Великая Венгрия — тоже исходная, но дальняя от точки отсчета, европейской Венгрии; Великая Пермь — самая дальняя Пермь (в сравнении со Старой/Двинской и Кольской) относи- тельно метрополии — Ладоги, позднее Великого Новгорода. 218 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
путь был магистралью двустороннего булгаро-новгородского дви- жения; между Великим Новгородом и Великим Булгаром шел оживленный и конкурентный диалог с вовлечением в него наро- дов Поволжья и Урала. Булгары в своем движении на север дости- гали народов вису (пермь)13 и йура (югра). Булгаро-новгородский «мост» прослеживается не только в распространении сходных «колониальных товаров», но и в общих знаниях и нормах. Из од- ного источника происходят не только булгарский и новгородский этниконы для североуральских туземцев (югра–йура), но и обы- чаи общения с ними — булгары практиковали на Севере ту же не- мую торговлю (Заходер 1967:63), что описана в новгородском ска- зании «О человецех незнаемых». В торговле Булгар и Новгород не только конкурировали, но и союзничали: летопись под 1229 г. со- общает: «В сие время глад был во всей Руси два года и множество людей помирало, а более в Новеграде и Белеозере, но болгары, учиня мир, возили жита по Волге и Оке во все грады русские и продавали и тем великую помочь сделали» (Татищев 3 1964:225). Новгородская сеть колонизации на востоке пересекалась с булгарско-татарскими владениями и рассекалась суздальско-мо- сковскими клиньями. В треугольнике Новгород (Двина) — Булгар (Орда) — Суздаль (Владимир, Москва) разворачивалась конку- ренция за Север и Урал. Булгарские селения в XI–XIII вв. на се- вере достигали средней Камы, а орбита булгарского влияния — Камы, Перми Вычегодской и Зауралья. В XII в. булгарские отряды доходили до Суздаля и Северной Двины, вызывая ответные похо- ды русских войск (Кучкин 1975:32, 33; Фахрутдинов 1975:47, 67, 68; Оборин 1990:58; 129; Савельева 1991:104). Князья северо-вос- точной Руси заявляли претензии на Старую Пермь с 1170-х гг., когда князь Всеволод Большое Гнездо поставил в устье р. Юг го- родок Гляден (1173 г.), рядом с которым к 1212 г. вырос Великий Устюг, а Юрий Всеволодович, потеснив новгородцев, «пермские дани к себе взял» (ВВЛ 1989:23; Оборин 1990:63). В начале XIII в. соперничество за Вычегодскую и Камскую Пермь между булгара- ми и владимирцами продолжалось: в 1218–1219 гг. булгары дваж-
13 Нередко вису по созвучию отождествляют с белозерской весью (Смирнов 1952:225; Голубева 1973:7–9; Фахрутдинов 1984:14), однако бо- лее убедительна локализация вису на Каме (Талицкий 1941:47–54; Леонтьев 1986:5; Макаров 1990:131; Белавин 2000:34, 35). Глава 5. Нордизм 219
ды совершали набеги на Устюг, а владимирская рать в 1220 г. вы- шла из «Юстьюга на верх Камы», спустилась до ее устья и «взяста по ней много градков» (Оборин 1990:64). На Волжском пути новгородцы обосновывались на Каме и Вятке. Давность новгородской колонизации Вятки, как и подлин- ность Вятского летописца, не раз дискутировалась и называлась «басней XVII века» (Спицын 1893:178; Луппов 1929; Эммаусский 1949:5, 9; Трефилов 1951:78), однако археология подтвердила рус- ское присутствие на Вятке в XII в. (Седов 1982:196; Макаров 1985:12, 13; Оборин 1990:64, 65). Если викинги осваивали Волжский путь с IX в., то нет ничего «басенного» в хождении по нему новгородцев в XII в., хотя сооружаемые ими станы или го- родки могли быть недолговременными. Не исключено, что уш- куйники действительно совершали набеги на булгарский город Бряхимов «на реце на Каме» в 1157 г. (ПСРЛ Т. 9–10 1965:210–247). По «Повести земли Вятской», в 1174 г. или 1181 г. новгородские ушкуйники совершили набег на Вятку, взяв вотякский Никульчин и черемисский Кокшаров (Котельнич) городки. Позднее был ос- нован Хлынов, ставший убежищем не только ушкуйников, но и беглецов от татар во второй половине XIII в. Основанный ушкуйниками Хлынов имел немало общего с Новгородом, включая городскую планировку, бревенчатые мо- стовые, жилища.14 В его политическом устройстве выразились черты новгородской боярской республики (ведущая роль бояр- ства и купечества, отсутствие князей, заметная роль веча). Однако, по мнению В. А. Оборина, Хлынов «не стал новгородской колонией», а Новгород не использовал его как свой опорный центр, хотя ушкуйники пополняли его население в XIII–XIV вв. (Оборин 1990:65, 66). Вятчанам, как и двинянам, действительно не была свойственна трогательная почтительность в отношении к метрополии, харак- терная для эллинских колоний, и именно эта «вольность в ква- драте» обусловила рассеянность и турбулентность Новгородской земли. Конфликтность выразилась и в легендах о переселении новгородцев на Двину и Вятку: «Повесть» представляет двинян «отметнувшимися» от Новгорода из-за нежелания платить дань, 14 Новгородские корни Хлынова (Вятки) не вызывали сомнения и у татар, которые называли город Нократ (искаженное Новгород). 220 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
а вятчан — «беглецами», «разбойниками» и «самоволниками»; «Сказание о вятчанех» содержит предание о переселении на Каму и Вятку новгородских жен-изменниц, согрешивших со своими хо- лопами, пока мужья-воины в течение семи лет были в корсунь- ском походе.15 Как бы то ни было, эти легенды о переселении со- держат мотивы протеста и изгойства, и специфика новгородской колонизации состоит в том, что в новых землях создавались коло- нии не Новгорода, а новгородцев. Двина и Вятка были областями новгородской колонизации, но с первых дней занимали независи- мую позицию по отношению к метрополии. Они изначально боль- ше напоминали мини-метрополии, чем колонии, привязанные к материнскому городу. Для огромной Новгородской земли Новгород оставался связу- ющим звеном, матрицей самоорганизации, а не центром власти. Новгородские ушкуйники и торговцы продолжали восточные рейды, попутно вовлекая в свои затеи двинян, волжан, вятчан. Новгородский стиль колонизации читается в эпизоде конфликта из-за двинских владений середины XIV в. Героем событий 1342 г. стал боярин Лука из рода Мишиничей, сын посадника Варфоломея. Лука не только покупал двинские владения, например Тайбольскую землю (Корецкий 1969:285), но и захватывал их. По-видимому, у него возник конфликт из-за Двинских угодий, ставший достоянием новгородской обществен- ности и архиепископа Василия Калики, друга семьи Мишиничей. Лука явно расходился во мнениях с влиятельными новгородцами и владыкой. Летопись подхватывает историю с момента, когда Лука «не послушав Новаграда, митрополица благословенна и владычня, скопив с собою холопов збоев, и поеха за Волок на Двину, и постави городок Орлиц; и скопивши Емцан, и взя землю Заволочкую по Двине, все погосты на щит. В то же время сын его Онцифор отходил на Волгу, Лука же в двусту выиха воевать, и убиша его заволочане» (НПЛ 1950:355, 356).
15 Сюжет о согрешивших со слугами женах, известный со времен Геродота (о возвращении скифов из мидийского похода), имел широкое хождение в Европе. По мнению Д. Уо, источником вятской легенды по- служил рассказ о холопьей войне из «Истории о великом княжестве Московском» шведского дипломата Петря Петрея де Ерлезунда, опубли- кованной в 1615 и 1620 гг. (Уо 2003). Глава 5. Нордизм 221
Боярин Лука покорил Двинскую землю в варяжском стиле — по собственной прихоти, вразрез с мнением новгородской знати, силами небольшой дружины, летом на ладьях, срубив городок (оказавшийся, кстати, «твердым и толстым» — в 1398 г. новгород- цы с трудом взяли его после четырехнедельной осады). Лука и погиб по-варяжски, в военном походе. Его авантюры были попу- лярны среди новгородцев, иначе весть о его гибели не вызвала бы в Новгороде смуты и гонений на Федора и Ондрешку, заподо- зренных в заговоре против Луки: Въсташа чорныи люди на Ондрешка, на Федора на посадника Данилова, а ркуци, яко те заслаша на Луку убити; и пограбиша их домы и села. А Федор и Ондрешко побегоша в Копорью в городок и тамо седеша зиму всю и до великого говениа. И в то время прииха Онцифор, би чолом Новуграду на Федора и на Ондрешка: «те заслаша моего отца убити»; и владыка и Новгород послаша анхимандрита Есифа с бояры в Копорью по Федора и по Ондрешка, и оне приихаша и ркоша: «не думале есме на брата своего на Луку, что его убити, ни засылати на его» (НПЛ 1950:356). Зима не охладила страстей новгородцев: Онцифор с Матфеем созвони веце у святей Софеи, а Федор и Ондрешко другое созвониша на Ярославли дворе. И посла Онцифор с Матфеем владыку на веце и, не дождавше владыце с того веца, и удариша на Ярославль двор, и яша ту Матфея Козку и сына его Игната, и всадиша в церковь, а Онцифор убе- жа с своими пособникы; то же бысть в утре, а по обеде доспеша весь город, сия страна собе, а сиа собе; и владыка Василии с наместником Борисом доконцаша мир межи ими; и възвели- чан бысть крест, а диавол посрамлен бысть (НПЛ 1950:356). Торг за владения, военный рейд, конкуренция и конфликт, вечевое противостояние, раздел заволочских владений («сия страна собе, а сиа собе»), примирение враждующих сторон с уча- стием владыки и архимандрита, бояр и черни — ритм и драма- тургия новгородской колонизации. Впечатляет размах походов Луки (с захватом всех погостов Заволочья) и его сына Онцифора (по Волге), охвативших огромное пространство северных и вос- точных путей. Лука олицетворяет новгородский стиль колониза- ции: нечто подобное происходило до и после него, например 222 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
поход Ядрея полутора веками раньше и экспансия Строгановых два века спустя. Волго-камско-вятское направление новгородской колониза- ции развернулось в походах ушкуйников, собиравшихся с Волхова, Двины, Вятки и совершавших набеги по Волге вплоть до Сарая (что неоднократно вызывало раздражение Орды и Москвы). Например, в 1360 г. они взяли город Жукотин, подчи- ненный Орде, в 1366 г. совершили очередной рейд на Волгу. Ездиша из Новаграда люди молодыи на Волгу без новгородь- чкого слова, а воеводою Есиф Валъфромеевич, Василии Федорович, Олександр Обакунович; того же лета приихаша вси здрави в Новъгород. И за то князь великыи Дмитрии Иванович розгневася и розверже мир с новгородци, а ркя тако: «за что есте ходиле на Волгу и гости моего пограбисте много» (НПЛ 1950:369). В начале XV в. (между 1401 и 1409 гг.) двинский боярин Анфал Никитин ушел в разбой на Волгу и Каму, основал Анфаловский городок на Каме, побывал в плену в Орде, а в 1417 г. был убит та- ким же вольным новгородским ушкуйником Михаилом Розсохиным. Летом 1471 г. отряд вятчан во главе с Костей Юрьевым, «шед суды Волгою на низ», захватил и разграбил Сарай (татары Большой Орды, кочевавшие в дне пути от Сарая, а затем казанцы безуспешно пытались перехватить вятчан). По мнению Ю. Г. Алексеева, «этот неслыханный по дерзости и удаче рейд должен быть по справедливости оценен как выдающееся военное предприятие. Впервые за всю историю русско-ордын- ских отношений нападению подвергается не Русская земля, а сама Орда: не Москва или Рязань, а надменная столица ордын- ских ханов взята на щит; не ордынцы, а русские “много товара взяша и плен мног поимаша”. По своей форме поход Кости Юрьева был, по-видимому, типичным набегом ушкуйников, ли- хих корсаров русских рек» (Алексеев 1989:67). Новгородская колониальная сеть была благоприятной сре- дой для ушкуйников — вольницы в квадрате (речные пираты были вольницей даже по отношению к вольному Новгороду). Ушкуйные братства (дружины, банды, флотилии, городки) об- ладали не только устрашающей, но и притягательной силой для ищущих славы и богатств обитателей северных и восточных пу- Глава 5. Нордизм 223
тей. Альянсы в северной колонизации строились не на подчине- нии, а на совместных выгодах и авантюрах, впечатляющих сво- ей географией. Вольная жизнь и власть над собственной судьбой — ценности, которые, наряду с наживой, были драйве- рами новгородской экспансии и которые до сих пор свойствен- ны северянам. Вольные колонии на Двине и Вятке были не перевалочными базами для новгородских торговцев и ушкуйников, а самостоя- тельными сообществами, сложившимися из новгородцев, их по- путчиков и туземных промысловиков и воинов. По стилю колони- зации и походов эти «ватаги» продолжали варяжские традиции, и Н. М. Карамзин не зря называл ушкуйников «русскими норман- нами» (Карамзин 1 2003:735). Волжский путь в XIV в. оживился рейдами речных пиратов, добиравшихся до Сарая. При этом мо- тивы дальних походов ушкуйников были стары как мир — лов и продажа рабов. Например, в 1375 г. новгородцы (числом 2 тыс.) на 70 ушкуях взяли Кострому, неделю пограбили город, взяли полон и повезли в Казань на продажу, грабя по ходу волжские и камские селения. Затем пошли вниз по Волге к Сараю, грабя купцов-хри- стиан, и в Астрахани продали полон. Здесь, правда, новгородских удальцов во главе с воеводами Прокофием и Смольянином напо- или и умертвили татары (Татищев 3 2003:143, 144). По всей восточной «украйне», от севера до юга, вновь заходи- ли вольные русские ладьи и караваны. Вероятно, не только в ла- дейном, но и в разбойно-военном деле волжские казаки были на- следниками новгородских речных пиратов. Во всяком случае на Вятке в XV в. сложилось самоуправление с выборными воевода- ми, ватаманами (предводителями речных флотилий-ватаг) и подвойскими (судебными). Это «казачество» восточной украйны было связующим звеном между северными «людьми веча» и юж- ными «людьми круга». Не только сходство нравов и практик нов- городцев и казаков, но и их взаимодействие на «волжской дуге» стало основой восточной окраинной вольницы. Исследователей смущает неопределенность «суверенитета» северо-восточных колоний Новгорода — Двинской земли и Вятки. Например, Ю. С. Васильев полагает, что если формально «земли по Северной Двине и ее притокам Емце и Ваге принадлежали в конце XIV — XV веках исключительно новгородским боярам», то 224 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
в двинских боярах «следует видеть новгородских бояр, имевших вотчины на Двине» (Васильев 1976:14). Подобные умозаключе- ния не лишены оснований: тот же Онцифор Лукинич, совершив- ший в 1342 г. поход с Двины на Волгу, после смерти отца вернул- ся в Новгород; в 1348 г. он во главе новгородской рати ходил на Ижору, где «избиша немцов 500, а иныхъ живых изимаша, а пе- реветников казниша»; а в 1350–1354 гг. Онцифор был новгород- ским посадником (НПЛ 1950:360–364). Однако тем и отличается новгородская сетевая колонизация от имперских образцов, что представляет собой не систему ад- министрирования, а мобильный дизайн персональных, клано- вых и корпоративных проектов. Разбросанность владений новго- родцев в обширном пространстве предполагала частые и долгие поездки, в ходе которых новгородец оказывался и обитателем волостей-колоний. В глазах горожан такой новгородец-странник нередко был одновременно двинянином или вятчанином. Баланс интересов зависел от политической и торговой конъюнктуры, в которой он мог оказаться союзником правящей в Новгороде «партии» или ее противником. Из-за этой конъюнктуры одни новгородцы в летописях могли называться поборниками святой Софии, а другие «переветниками» (например, в описании югор- ского похода 1193 г.). При этом новгородцы-изгои могли обосно- ваться в Двинской или Вятской земле, радеть за ее процветание, а при смене власти вернуться в Новгород и поменять свой статус с «переветника» на «поборника». В ритме партийных рокировок в Новгороде происходила ротация хозяев и изгоев. Аритмию вносили отдаленные узлы колониальной паутины, подвержен- ные воздействиям соседних стран. Новгородская вольница сполна обладала как достоинствами веча, так и его пороками. Новгородская земля, лишенная поли- тического каркаса, время от времени превращалась в территорию смуты. Например, в 1417 г. на Севере разыгралась «война всех против всех»: заволочане восстали против Новгорода; устюжане и вятчане двинулись на заволочан и сожгли Борок, Емцу и Холмогоры; заволочане в отместку разграбили и сожгли Великий Устюг (Титов 1889:5; Оборин 1990:73). В дальнейшем эти разлады сыграли роковую роль в противоборстве Новгорода и его свобод- ных колоний с централизованной Москвой. Глава 5. Нордизм 225
Закат нордизма
Со времен Ивана Калиты обозначились, а в княжение Дмитрия Донского усилились притязания Москвы на владения Новгорода. В 1386 г. московский князь двинулся ратью к Новгороду, «держа гнев про волжанъ на Новгород» (кроме того, Дмитрий принуждал новгородцев к уплате «черного бора» ордынскому хану Тохтамышу); «за волжан взя князь великыи у Новаграда 8000 рублев» (НПЛ 1950:380, 381). Москва помогла псковитянам, двинянам и вятча- нам обособиться от Новгорода. Например, в 1397 г. князь Василий Дмитриевич послал «ко всеи Двиньскои слободе» боярина Андрея Албердова с предложением «чтобы есте задалеся за князь великыи, а от Новагорода бы есте отнелеся» (НПЛ 1950:389). Москва сулила двинянам защиту, новгородские имения по Двине и Ваге, а также право беспошлинной торговли в своих владениях. Тогда в дипло- матической дуэли Москвы и Новгорода впервые зазвучало обраще- ние «двинские бояре». В Уставной двинской грамоте 1397 г. вели- кий князь Василий Дмитриевич «пожаловал есмь бояр своих двинских»(Титов 1889:5; Данилова 1955:236–246; Булатов 1997:117, 118).16 Решающая фаза дуэли Москвы и Новгорода пришлась на княжение Ивана III. Все началось в 1469 г. со словопрений: в летописном эпизоде переговоров Ивана III с новгородским посадником Василием Ананьиным слово «отчина» применено московским князем к Новгороду 13 раз, будто заклинание (например, «исправитися ко мне, моя отчина») (Новгородские летописи 1879:279–281). Призывы московского князя подчиниться «по старине» подразу- мевали Рюриково наследие (в этом смысле риторическая атака Ивана на Новгород началась с притязаний на истоки нордизма). Ответом была антимосковская риторика Борецких, в которой Новгород назывался властелином, а не отчиной московского кня- зя (злодея, а не государя). Полемика о власти стала реальной причиной судьбоносного похода Ивана на Новгород в 1471 г. Семь лет спустя, в 1478 г., риторическая дуэль повторилась. На этот раз Иван III осерчал на Новгород за то, что его именовали не 16 Василий Дмитриевич установил контроль над Вологдой, и в руках Москвы оказалась вся верхняя часть Сухоно-Двинского водного пути от Вологды до Великого Устюга, что открывало дорогу в Двинскую землю (Шильниковская 1987:9). 226 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
государем, а лишь господином. Для участвовавшего в очередных переговорах посадника Василия Ананьина на сей раз диплома- тия закончилась трагично — собравшиеся на вече новгородцы порубили его на части топорами (ПСРЛ Т. 5 1851). В данном случае риторика — не словесная шелуха, а формула власти. В притязаниях Москвы на новгородские и прочие земли принято усматривать интересы к пушнине, «поткам» (охотни- чьим соколам и кречетам) и другим ресурсам Севера. Отчасти эта «буржуазная» трактовка интересов Москвы верна, но вуалирует более важный мотив всепоглощающей власти. Этот лейтмотив был очевиден для Орды и Москвы, но вторичным для Новгорода. Вся новгородская дипломатия, включая денежные откупы, «вы- годные» военные союзы с Москвой, предложения о рациональ- ном разделении властных полномочий, показывает, что новго- родцы были не в ладу с московским менталитетом. В диалоге с Москвой они полагались на новгородский здравый смысл, пока им наконец не открылся совершенно иной, московский, здравый смысл. Миг прозрения наступил запоздало, вперемешку с отчая- нием. Лишь немногие, вроде Марфы Борецкой, «кожей чувство- вали» московскую угрозу, и не полагались на незыблемость нов- городской вольности. Когда в Новгороде разразился «кризис отчизны» 1470–1471 гг., «литовской партии» Борецких удалось настоять на признании Новгородом патроната Казимира, короля Польши и князя Литвы (Манусаджянас 2000:222–226). Литовские князья (Патрикий Наримантович, Семен Ольгердович, Роман Федорович, Александр Чарторыйский и другие) и прежде не раз сидели в Новгороде, чередуясь с «низовскими» князьями, однако на сей раз Москва отреагировала на этот шаг как на измену. Примечательно, что оба похода на Новгород, в 1471 и 1478 гг., Иван III предпринял неожиданно и быстро, после протяжных словопрений, в пору весенней и осенней распутицы, когда Север считался непроходимым и неприступным. Оба раза Новгород был застигнут врасплох и новгородцы запоздало убеждались, что Иван III явно превосходит их силой и маневром. Этот гений власти, подобно удаву, размеренно обвивал жертву, а последний удар наносил резко, будто превращаясь на миг в стремительного ордынского полководца. Это был великий князь, убежденный в своем праве и призвании сломить Великий Новгород. Глава 5. Нордизм 227
Реальная колонизация Новгорода Москвой началась не с за- хвата территорий, а с рукоположения в Москве новгородского ар- хиепископа Феофила в 1471 г., после чего святая София оказалась в прямом подчинении московской митрополии. Так, по нормам эпохи, Москва установила власть над Новгородской землей, и Новгород превратился в епархию Москвы. В январе 1480 г. обви- ненный в заговоре Феофил был заточен в монастырь, а в 1482/3 гг. отрекся от кафедры. Избранный в Москве в 1483 г. на его место старец Сергий пытался одолеть дух святой Софии: у гроба почи- таемого новгородцами архиепископа Моисея он «возвысився умом высоты ради сана своего и величества» и назвал святителя «смердовичем» (ПСРЛ Т. 3 1841:310). После этого Сергий тронулся умом (летописец винит в этом новгородцев: «они же ум отняша у него волшеством»), ему во сне и наяву стали являться новгород- ские святые. В июле 1484 г. умалишенный Сергий вернулся в Троицев монастырь, а на новгородскую кафедру заступил твер- дый разумом и московскими убеждениями архимандрит Чудовского монастыря Геннадий (Алексеев 1989:159–163). Под занавес новгородской драмы архиепископ и бояре, усту- пая одну вольность за другой и уже расставшись с вечевым коло- колом, просили Ивана III только об одном — не выводить бояр и не лишать их новгородских вотчин. Жалованной грамотой 1478 г. Иван III дал Новгороду соответствующие обязательства, но тут же их нарушил (Тихомиров 1962:279, 280). Прием зачистки захва- ченной и колонизуемой земли путем выселения элиты известен со времен древней Ассирии (Smith 1986:46), а на Руси его успешно применил Всеволод Большое Гнездо, когда в борьбе с Рязанью он мятежных бояр с семьями «расточил по разным городам, а город Рязань сжег» (Ключевский 1 1987:332). Этот же прием использо- вал при колонизации Новгорода Иван III, осуществив «вывод бояр», лишенных своих вотчин и переселенных в «низовские зем- ли». Зимой 1487 г. было выведено 7 тыс. «житьих людей», зимой 1488 г. — еще 1 тыс. купцов и «житьих людей». На отобранных у них вотчинах были испомещены московские служилые люди, в том числе холопы (Абрамович 1975:18–20; Зимин 1982:78; Бенцианов 2000:241, 251). Зимой 1483 г., по словам московского летописца, «поймал князь великий больших бояр новгородских и боярынь и казны их и села все велел отписати на себя. А им подавал поместья 228 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
на Москве под городом. А иных бояр, которые коромолу держали на него, тех велеле заточити в тюрмы по городам» (Алексеев 1989:161). «Сим переселением был навеки усмирен Новгород. Остался труп, душа исчезла…» (Карамзин 1 2003:714). Эффективность этого способа колонизации — пересадки эли- ты — подтверждена в разных странах при разных режимах. Так вели себя имперские колонизаторы с древности до современности; так, на своем уровне, до сих пор ведут себя администраторы, утверждаясь во власти путем замещения прежних специалистов, независимо от их деловых качеств, «своей командой». В новгород- ской драме «вывод бояр» был действием, к которому новгородцы в своей практике не прибегали. Напротив, их сетевая колонизация предусматривала, опору на местную элиту, тогда как московская властная колонизация предполагала ее удаление и замещение. Вслед за Новгородом административная московская колони- зация захватила все вольные новгородские колонии, которые в момент подавления метрополии дружно встали на сторону Москвы. В 1471 г. московский князь поднял в поход на Новгород псковитян, вологжан, вятчан. Двиняне тоже фактически сража- лись на стороне Москвы, разбив 12-тысячную новгородскую рать князя Василия Шуйского-Гребенки (Булатов 1997:119). После раз- грома Новгорода пришла очередь новгородских автономий. В 1489 г. войском Ивана III был взят Хлынов, уничтожен Никульчин городок, приведена к присяге Вятская земля; при этои влиятельные вятчане были выведены из Вятской земли в другие уезды, «и писалися вятченя в слуги великому князю» (Гуссаковский 1962:118–121; Оборин 1990:81). В 1510 г. Василий III, воспользовавшись конфликтом между псковитянами и их кня- зем, уничтожил остатки независимости «города святого Спаса»: по Новгородской 4-й летописи, московский князь «с Крещаниа ходил подо Пьсков да Пськов взял и вече спустил, и посадников и бояр и купцов и всех лутчих людеи вывел с собою, и колоколы вечные» (ПСРЛ Т. 4 1848:461). В отличие от новгородцев, вятчан и псковитян, двиняне не подверглись выводу, и двинские земли не пошли в раздачу московским помещикам (вероятно, ввиду от- даленности Заволочья), а перешли в разряд государственных, об- рочных, после чего слились с «черносошными»; двинские свое- земцы постепенно стали крестьянами (Копанев 1971:286, 287). Глава 5. Нордизм 229
Москва успешно использовала распри северян, предлагая им поочередно свою поддержку, а затем поочередно подчиняя. Новгородская колониальная сеть, включая ряд автономий — Новгород (с пятью концами), Псков, Двину, Вятку, — была на- столько же эффективна в партнерстве с местным населением, на- сколько уязвима для внешнеполитических воздействий. Вечевые автономии по своему усмотрению обращались к Москве, Твери, Литве, Швеции, Ордену или Орде для реализации собственных проектов, часто в ущерб «общеновгородской идентичности». Более того, в своих действиях северные автономии часто выража- ли ситуативные интересы отдельных партий или персон. Новгородское «многоголосие» исключало политическую центра- лизацию, тем самым облегчая игру внешних сил. Если Орда не захватывала своими рейдами северных земель, то Москва в силу географического соседства и религиозно-культурной близости на- ступала на земли Новгорода (в XV в. единственным политическим противовесом ей выступала Литва). Со своей стороны новгород- ские сообщества во взаимных распрях и частных инициативах заигрывали с Москвой, заключая с ней временные союзы. Политический дар Ивана III сыграл решающую роль в разъеди- нении новгородцев, псковитян, двинян и вятчан, которые охотно участвовали в походах друг на друга, уповая на волю бога и вели- кого князя. Когда им поочередно становилось ясно, что союзное великое княжество и есть главная угроза их независимости, было поздно — Москва уже не просто стояла на пороге, а по-хозяйски распоряжалась их владениями и ими самими. В. Л. Янин полагает, что «присоединение Новгорода к Москве оказывается не актом подавления демократии, а актом, в котором реализовалось социальное недовольство низов новгородского на- селения. Не было столкновения деспотизма и демократии. Было столкновение двух однородных сил феодализма, в котором новго- родская боярская власть не получила поддержки со стороны наро- да… Присоединение Новгорода к Москве не было завоеванием, а стало антибоярской акцией и самих новгородцев — плотников и сапожников, кузнецов и горшечников» (Янин 2004:18, 29). На мой взгляд, дуэль Москвы и Новгорода — столкновение раз- личных по природе цивилизационных и ментальных традиций ор- дизма и нордизма. Вечевая демократия, окончательно добитая 230 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Иваном IV, в военно-политическом отношении оказалась слабее московской автократии ввиду внутренней конкуренции новгород- ских фракций и северных автономий, а также самонадеянности новгородцев, полагавших, что они обладают достаточным дипло- матическим и экономическим ресурсом для отладки отношений с державными соседями. Главный их просчет состоял в недооценке нарастающего потенциала Москвы и ее великого князя.
***
Норд-русская традиция не пресеклась с разгромом Новгорода. Основанная на индивидуально-корпоративной деятельностной схеме и по природе не нуждающаяся в крепкой столице, она рас- пространилась по всему Северу Евразии, особенно ярко отразив- шись в культуре русских поморов и урало-сибирских «промыш- ленных и гулящих людей». Отодвинувшись в тень других магистралей, нордизм эпизодически активировался, причем в самых критических эпизодах отечественной истории. Когда в на- чале XVII в. Московия погрузилась в Смуту, именно из Новгорода Великого, будто по сценарию варяжской эпохи, на помощь повер- женной Москве в 1613 г. двинулась северная рать князя М. В. Скопина-Шуйского при поддержке «наемных варягов» шведского корпуса Я. Делагарди. Позднее нордизм, уже изрядно смешавшись с имперскостью, проявлялся в активации «северно- го измерения» российской политики: в начале XVIII в. в конку- рентном диалоге со Швецией развернулась империя Петра Великого с ее северной столицей; в советское время северная гео- политика, включая освоение Севморпути, стала не только новой военно-политической и ресурсной стратегией, но и героикой-мо- дой эпохи советского могущества. Вместе с тем в России сохрани- лись и сущностные свойства нордизма, составляющего противо- вес столичному административному централизму. Впрочем, и Москве от норд-традиции Рюриковичей достался полезный для последующей экспансии инструмент — городки как способ захва- та и подчинения территории, с которых началась «острожная ко- лонизация». Глава 6. Ордизм Истоки. Половецкая дружба. Доля «железного пса». Батыево зависание. «Честь татарская». Ордынская Русь. Князья по вызову. Драма пяти убийств. Самоуничтожение Орды. Татарские цари Московии. Пополох. В слове орда (ordou, horde) различимы два одинаково важных для феномена ордизма значения: ставка хана и кочевой народ-ар- мия. В тюрко-монгольской традиции ордой именовалось именно кочевье хана, а его владения назывались улус (принадлежащий хану народ) и юрт (подвластная хану и населенная его улусом территория). Возможно, в евразийский репертуар понятие орда (мобильный военный лагерь правителя) внесли кидане (Burbank, Cooper 2010:97). Хорошее определение дал Н. Витсен, составив- ший первый свод сведений о Тартарии: «Орда или хорда — это много людей вместе, под одним главой, живущие в степях» (Витсен 2010:984).
Истоки
Ордизм — алгоритм организации власти и социального про- странства, выработанный многими поколениями кочевников. В нем устойчива не сама орда, а «механизм ордообразования». Калейдоскоп орд и ханов не меняет, а определяет суть ордизма: это механизм мобильной мобилизации кочевых сообществ (орд), который не только допускал, но и предполагал объединение раз- личных по происхождению и языку групп под началом хана. Степная власть отличалась острой состязательностью, жестко- стью и недолговечностью — очередной лидер-победитель мог по своему усмотрению смешать и переименовать прежние улусы, как это случалось в истории тюркских каганатов и империи мон- голов. При этом бывшие грозные орды растворялись в новых: не- смотря на свирепые войны, между ними не было культурного конфликта, и прежняя орда (или уцелевшая ее часть) легко вли- валась в новую орду. Чехарда кочующих, появляющихся и исче- зающих ханов и их народов (улусов) не подрывала, а генерирова- ла устойчивую картину ордизма до тех пор, пока сохранялся и действовал инстинкт кочевника. 232 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Кроме механизма ордообразования, действует механизм ордо- уничтожения. Власть обладает потенциалом разрастания, но об- делена свойством самоограничения. Когда она до краев наполня- ет общественную жизнь и становится ее главной ценностью, рано или поздно происходит нарыв и надрыв этой властной опухоли. В успокоенных обществах, особенно у осевших кочевников, часто происходит извращение власти. В этом свою роль играет старе- ние элиты, вследствие чего в триаде ключевых социальных ин- стинктов — секс, родство и власть — первый ослабевает, а по- следний гипертрофируется. Случается, что во внешне спокойных обществах сублимация во власти достигает критического уровня, срываясь в безудержную и, на первый взгляд, беспочвенную вражду лидеров. Пожилые самодержцы начинают истреблять своих потенциальных конкурентов, в том числе сыновей (в рос- сийской истории классические примеры — Иван IV и Петр I). Ослабление секса и родства патологически усугубляет манию власти, превращая ее в оружие самоуничтожения. Сила, некогда централизовавшая государство, ныне раздирает его на куски, го- сударев двор переполняется заговорами и убийствами, начинает- ся чехарда правителей, и империя разваливается так же бурно, как нарождалась. Алгоритм ордообразования достался тюркам и монголам от ко- чевых предков, коренясь в стайно-стадном поведении древнейших степняков. Роль вождя велика в любом обществе, но у кочевников хан обладал тотальной властью и олицетворял собой орду. Культ вождя у кочевника инстинктивен и не поддается рациональному объяснению. В его основе — стайно-стадный инстинкт, зовущий людей к совместному движению, действию, общению и создаю- щий соответствующие смыслы жизни, ритуалы, ценности. В этом смысле орда — не средство достижения персональных целей, а са- моценность. Для кочевника личные устремления осуществимы и ценны лишь в орде. Поскольку орду олицетворяет хан, то служе- ние ему оказывается самореализацией каждого члена орды, и в ка- ждом воине-степняке живет пылкая и самоотверженная «идентич- ность в хане». Это не вынужденное рабство, а искренняя преданность, сопричастность вождю и орде. Жить — значит быть в орде. Для каждого кочевника мотив орды персонален, но возведен в степень солидарности десятков, сотен, тысяч, туменов. Глава 6. Ордизм 233
Ордизм не чужд южнорусскому пространству: он здесь родил- ся в эпоху неолита. Ростки кочевничества в евразийских (южно- русских) степях видны в коневодстве среднестоговской культуры и в курганах майкопской культуры IV тыс. до н. э. (Телегiн 1973; Черных 2009:209–220). С тех пор немирная цепь конных индоев- ропейских орд от Европы до Китая стала магистралью кочевой культуры, генератором власти и «кузницей вождей». В бронзо- вом веке (II тыс. до н. э.) по Великой степи прокатились боевые колесницы, распространились обряды погребения с конем, пет- роглифы с изображениями запряженных лошадьми повозок. В XII в. до н. э. на смену колесницам пришло всадничество, и по его стремительному распространению в степях Евразии, в Греции, Анатолии, на Кипре, Кавказе видно, насколько евразий- ский мир был связан конными людьми. В раннем железном веке евразийской степью владели индоев- ропейские всадники, самые восточные из которых, юэчжи-тоха- ры, кочевали на границе с Китаем. Вероятно, у предков хунну были свои основания и традиции ордизма, но кочевую империю в Центральной Азии они создали не без влияния и участия индо- европейцев. Последовавшая хунно-гуннская экспансия на запад прошла по дорогам, проложенным древними индоевропейцами, и, таким образом, не породила ордизм, а лишь обновила его прежнюю скифо-сарматскую версию. Иначе говоря, состояние степи — всегда в той или иной мере состояние орды. На рубеже эр «коне-люди» степей столкнулись в Причерноморье с северными «море-людьми». На долгие годы понтийский пере- кресток степных и морских кочевий стал узлом евразийской гео- политики. Вожди Великой степи и Балто-Понтийского междумо- рья контролировали этот узел в ритме попеременного господства магистральных горизонталей и вертикалей: скифо-сарматскую го- ризонталь в III в. н. э. сменила северная вертикаль готов; в IV в. возобладала горизонталь гуннов, которую в V в. заместила верти- каль свеев; в VI–VII вв. развернулась горизонталь тюрок, рассе- ченная в VIII–IX вв. вертикалью викингов, которая была подавле- на в XIII в. горизонталью монголов. Северяне и степняки не только соперничали, но и поддержива- ли друг друга, в том числе конкуренцией, мотивировавшей борьбу за пространство и гонку вооружений. У каждой магистрали было 234 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
свое пространство контроля. Накануне образования Руси славя- не Балто-Понтийского междуморья были не просто разделены на даннические области варягов и хазар, но и вписаны в социокуль- турные контексты Севера и Степи. Как на севере в ходе колониза- ции складывались скандинаво-славяно-финские альянсы, так на юге формировались союзы степняков и славян, обозначившиеся, например, в участии антов и склавинов в походах гуннов, аваров, болгар и в их расселении на Балканах в середине I тыс. н. э. Позднее дунайско-карпатские славяне оказались в орбите влия- ния болгар и мадьяр, а днепровские поляне — хазар. Как заметил М. К. Любавский, хазары были для славян защитой от нападения с востока; «входя в состав хазарской державы, славяне и рассели- лись так широко по степным пространствам нашего юга» (Любавский 1996:97). Во времена господства в южнорусских сте- пях печенегов (Х–XI вв.) и кыпчаков-половцев (XI–XIII вв.) днеп- ровские славяне были подчинены варяжским князьям и входили в государство под названием Русь.
Половецкая дружба
Конфликты между орд-людьми и норд-людьми не исключали союзов, в том числе дипломатических, брачных и религиозных. Через них степное влияние, прежде всего военно-политическое, распространялось далеко на север. Маневры князя Владимира Святославича между Севером и Югом выражались в том, что в Новгороде он звался по-скандинавски «конунгом», а в Киеве по-хазарски «каганом».1 Титул каган носили правители многих соседних народов: царь аварской страны Сарир в Дагестане (ха- кан ал-джибал — «правитель гор»), правитель росов в «Бертинских анналах», киевские князья Владимир и Ярослав в «Слове о законе и благодати», князь Тмутаракани Олег в «Слове о полку Игореве». Распространенность титула каган свидетельствует о глубоких тра- дициях ордизма на юге Балто-Понтийского междуморья. Межэтническое взаимодействие всегда и везде облегчалось смешанными браками и рожденными в них полукровками.
1
Если допустима реконструкция прото-Руси в виде «Русского кага-
ната», как предлагает А. В. Назаренко (2012:33), то не на среднем Днепре в варианте «прото-Киева», а, с учетом мобильности руси, на варяжских путях Балто-Понтийского междуморья. Глава 6. Ордизм 235
В связях с половцами особенно преуспел князь Олег тмутаракан- ский, который взял в жены дочь половецкого хана Осолука, а своего сына Святослава женил на дочери хана Аепы (на другой дочери Аепы Владимир Мономах женил своего сына Юрия Долгорукого). Олег не раз пользовался половецкой силой в меж- доусобице на Руси (например, в 1094 г. с войском половцев он от- бил Чернигов у Владимира Мономаха); Юрий Долгорукий пять раз водил половцев на Киев. Дочерей половецких ханов брали в жены киевские князья Святополк Изяславич и Рюрик Рости- славич. Русско-половецкие войны XI–XIII вв. не препятствовали брачным и политическим союзам, и половецкая кровь владими- ро-суздальских князей (Андрей Боголюбский был сыном поло- вецкой княжны, Ярослав Всеволодович был женат на половчан- ке, мать Александра Невского была наполовину половчанка) задолго до монгольского нашествия насытила Русь тюркским ордизмом. Пограничье леса и степи было на самом деле трансграничьем с двусторонним движением. Сценарий оседания кочевников в южнорусских лесах повторялся из века в век. Степняки, регуляр- но грабившие порубежные лесные области, постепенно прираста- ли к ним, и чем успешнее был их военно-даннический промысел, тем прочнее они оседали под бременем трофеев и связей. Обороняя свои военно-ясачные владения от других орд, кочевни- ки становились их стражами, заключали с местной элитой брач- ные и военные союзы, вживались в оседлую среду и культуру. В свою очередь лесные вожди стремились «приручить» сосе- дей-кочевников для обороны от прочих «диких» степняков. «Приручение» вело к внешне неприметному сдвигу: кочевник-ко- лонизатор вскоре оказывался проводником встречной оседлой колонизации. Так происходило, вероятно, с неолита и продолжалось в эпохи скифов, гуннов, авар, хазар. На Руси печенеги, торки и половцы вели военный промысел, а затем обживались в долинах Днепра, Днестра, Дона, Дуная с удобными для кочевников ландшафтами и пастбищами. Например, в Поросье (долине р. Рось) возникла ко- лония кочевников, пополнявшаяся новыми выходцами из степи. Под новыми именами — черные клобуки, берендеи, ковуи — ко- чевники выступали конфедератами русских князей и, по ситуации, 236 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
своенравной вольницей.2 Со времен Владимира и Ярослава эта «Поросская оборонительная линия» с цепью городков Торческ (основан торками), Дверен (пожалован хану торков Кун-тугды князем Рюриком Ростиславичем) и другими была пристанищем служивших русским князьям степняков, хотя в них располага- лись и русско-славянские рати (подобными конфедератами по- ловцы выступали на Кавказе, где служили грузинскому царю Давиду Строителю, а позднее в Венгрии и Египте). Многие поло- вецкие ханы крестились: перед битвой на Калке два половецких хана (Юрий Кончакович и Данило Кобякович) носили право- славные имена, а третий (Бастый) крестился перед сражением ради союза с русскими против монголов. В свою очередь русские перенимали военное искусство степняков, сближались с ними и роднились. Так сложились смешанные пограничные группы вои- нов/разбойников — берендеев, берладников, бродников — пред- шественников казаков в Диком поле. В ходе западных завоеваний начала XIII в. монголы соперни- чали за степную власть с кыпчаками (половцами), и южнорус- ская степь с прилегающими землями называлась ими «Кыпчак- ской степью» (Дешт-и Кыпчак; в русских летописях «Земля Половецкая»). После разгрома Субэдэем найманов и меркитов на Иртыше в 1207 г. монголы вышли в Кыпчакскую степь, продол- жая теснить половцев на Дону и на Днепре. Ко времени битвы на Калке (1223 г.) монголы уже ощущали себя владыками западной степи, считая кыпчаков «холопами и конюхами». Впрочем, поло- вецкие ханы упорствовали и, отступая на запад, мобилизовали для борьбы с монголами всех доступных союзников, включая русских князей. 2 По наблюдениям М. К. Любавского, киевские князья «стали селить в Поросье печенегов и торков, попадавшихся им в плен или же добро- вольно поступивших к ним на службу. Тут жили берендеи, коуи, каспи- чи, турпеи и боуты — по-видимому, отдельные колена все тех же печене- гов и торков. Все они фигурируют в летописи под именем черных клобуков. Черные клобуки в массе вели кочевой образ жизни и со свои- ми стадами и вежами передвигались по тучным пастбищам Поросья. В свои городки, которые настроили для них князья (упоминается Торческ), они укрывались по зимам и во время половецких нападений… Как лихие наездники, черные клобуки были чрезвычайно полезны в борьбе со степняками, и князья киевские охотно давали им приют в жа- лованье» (Любавский 1996:133). Глава 6. Ордизм 237
Русские князья, отважно ринувшиеся навстречу монголам по зову половецкого хана Котяна, обладали иной пространственной и информационной культурой. По словам летописцев, «татары» явились ниоткуда и канули в никуда: «Того же лета [1123] явиша- ся языци, их же никто же добре ясно не весть, кто суть и отколе изидоша» (Лаврентьевская летопись); «Приде неслыханная рать: безбожнии моавитяне, рекомые татарове» (Ипатьевская лето- пись). Если монголам Русь виделась далекой лесной окраиной Кыпчакской степи, то Монголия из Руси не виделась вообще — южнорусские путешествия тех лет вряд ли выходили за пределы каспийско-понтийских степей. Вдохновителем встречи монголов на левобережье Днепра был князь Мстислав Мстиславич Удатный, зять хана Котяна, в ту пору княживший в Галиче. К нему пожаловал тесть, прося помо- щи и принеся в дар «коней, верблюдов, буйволов и девок». Мстислав поднял на монголов всю Южную Русь. Прозвище Удатный он стяжал в походах с новгородцами на чудь, где благо- получно «травил» села, брал дань и «множество полона». На не- многолюдном севере он был «легок и храбер», преисполнен нов- городского народомыслия (часто собирал вече и ладил с ним). На юге он укрепился за счет брачного союза с половцами, при этом был чужд патронажных амбиций, раздавая престижные столы своим союзникам (например, Киев — Мстиславу Старому). Прибегали к его руке и половцы, прося помощи и отдавая под его начало свое войско (на Калке половецкую конницу вел в бой Ярун, воевода Мстислава). «Храбрые и высокоумные» русские князья — три Мстислава (галицкий, киевский и черниговский) — открыто бросили вызов монголам, убив их послов, прибывших с предложением союза против половцев. Они не могли не знать о татарском (и не только) обычае «никогда не заключать мира с теми людьми, которые убили их послов» (Плано Карпини 1993:71), как и о двухлетней давности трагедии затравленного монголами хорезмшаха Мухаммеда, ранее убившего послов Чингис-хана. Однако они шли ва-банк, представляя себе возможные последствия власти монголов, предполагавшей полное подчинение и покорное слу- жение по ордынскому образцу (позднее с монгольскими парла- ментерами расправлялись киевляне, поляки, венгры и другие). 238 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Судя по расправе над послами и масштабам сбора войск, три Мстислава вполне осознавали судьбоносность этой схватки для Руси. Киевский князь Мстислав Романович Старый заявлял: «Донеже [я] есмь на Киеве, то по Яику, и по Понтийское море, и по реку Дунай сабле [татарской] не махивати» (ПСРЛ Т. 15 1965:343). На Калке превосходство кочевников над «высокоумными» князьями было фатальным: русские, будто завороженные, совер- шали один промах за другим, преуспев лишь в роли добычи. Вначале пылкие молодые князья (Даниил галицкий, Мстислав Немой, Олег курский и другие) бросились в погоню за отступав- шей монгольской конницей и, как водится, угодили в западню. Затем дрогнувшее русско-половецкое войско потеряло контроль над битвой: «конюхи-половцы» ударились в бегство и смяли рус- ские полки; Мстислав Удалой бросился к переправе через Днепр, уничтожая за собой ладьи и обрекая отставших соратников на гибель; Мстислав Старый принялся огораживаться от татарской конницы деревянным тыном, буквально сооружая себе могилу. Разгром парой монгольских туменов многочисленной рус- ско-половецкой армии на Калке свидетельствовал о качественной разности сил. Дело не в вооружении и отваге — князья русские, по свидетельству летописца, были храбры и доблестны. Разность со- стояла в обилии у одних и нехватке у других власти над простран- ством и стратегии завоевания. Монголы выступали в роли охотни- ков, половцы и русские — добычи. От Калки у победителей монголов осталась определенность с опорой на свою силу, у по- бежденных русских — неопределенность с опорой на божью волю.
Доля «железного пса»
Тактика облав и преследования, положившая начало мон- гольской колонизации, олицетворена «железными псами» Чингис-хана (данное им Чжамухой прозвище вполне соответ- ствует стилю облав). «Железные псы» ярко охарактеризованы в «Сокровенном сказании» словами Чжамухи: у них «лбы — брон- зовые, морды — как долото, языки — как шила, сердца — желез- ные, а плети — мечи»; они «питаются росою, а ездят верхом на ветрах»; «это они сорвались с цепей и ныне, ничем не сдержива- емые, ликуют и подбегают, брызжа слюной» (Сокровенное сказа- Глава 6. Ордизм 239
ние, 195). Своим поразительным единством монгольская импе- рия не в последнюю очередь обязана вездесущим и летучим «железным псам». Самый яростный из них — Субэдэй-багатур — одновременно и слепое орудие хана, и его всевидящее око; и же- стокий воин, и гибкий стратег. Иногда легендарный Субэдэй на- поминает всемогущего джинна, рабски преданного своему хозяину. Он непреклонен и непобедим, как сама Орда — несть числа его победам, и лишь одну битву, с волжскими булгарами в 1223 г., он проиграл, потеряв в ней собственный глаз и боевого друга Чжэбэ (13 лет спустя Субэдэй сполна отомстил булгарам, уничтожив их столицу и вырезав ее жителей). Субэдэй — олице- творение колонизации по-монгольски. Он объехал всю монголь- скую ойкумену, громя татар, найманов, китайцев, меркитов, хо- резмийцев, персов, грузин, алан, кыпчаков, русских, поляков, венгров, хорват. Сила монголов состояла в изощренной пространственной стра- тегии. Субэдэй и другие монгольские полководцы превосходили противника не в лобовых ударах, а в облавных маневрах, включав- ших глубокую разведку и гибкую дипломатию. Монгольский вое- начальник не только видел лицо врага, но и представлял его заты- лок — пути отхода, тылы, позиции союзников и противников, равно как свои возможности он рассматривал в сценариях броска и вы- жидания, наступления и отступления. Монгольская тактика опере- жающего действия состояла в предварительном овладении про- странством путем переговоров с союзниками и противниками, захвата пленных (в том числе «языков»), рекогносцировочных рей- дов. Пристрастие монголов к пленным и заложникам часто пред- ставляется в красках наживы, эксплуатации и похоти, хотя в дей- ствительности речь может идти о многогранной «технологии плена», предусматривавшей освоение и подчинение социального пространства. Излюбленная монгольская практика использования пленных в качестве живого щита в наступлениях была не только средством сбережения собственных сил, но и способом узнавания местности (от троп и бродов до картины междоусобиц) и новой рас- кладки мотивов (по правилу «совместно пролитой крови» неволь- ники наступления становились союзниками монголов и врагами оборонявшихся). В этих испытаниях битвой и расправой монголы быстро набирали из местных жителей отряды сателлитов. 240 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Возглавляемый Субэдэем и Чжэбэ кавказо-кыпчакский поход 1222–1224 гг. был разведкой боем, хотя участие в нем двух «же- лезных псов» показывает стратегическое значение этой развед- ки. Монголы не столько громили, сколько осматривали «угодья», изучая местность и подбирая союзников. К моменту битвы на Калке они уже прошлись по Ирану, Закавказью, Крыму и Северному Кавказу, умело разобрались в местных конфликтах, склонив кыпчаков к союзу против аланов этнографическим до- водом: «Мы и вы — один народ и из одного племени, аланы же нам чужие; мы заключаем с вами договор, что не будем напа- дать друг на друга и дадим вам столько золота и платья, сколько ваша душа пожелает, [только] представьте их [аланов] нам» (Тизенгаузен 2 1941:31, 32). Разбив аланов, они взялись за кыпчаков, заручившись услугами их шатких союзников, в том числе русскоязычных бродников («казаков» XIII в.). Впечатляет оперативность и эффективность разведки монго- лов и их дипломатии-на-скаку. Действия, подобные обходу Дербента по кавказским горам с ударами в разных направлениях, поочередным разгромом местных племен и попутным привлече- нием сателлитов, вряд ли были осуществимы по заранее проду- манному плану. Стратегия охвата и подчинения пространства ре- ализовалась в тактике стремительного маневра и импровизации, предполагавшей, помимо удали и военного искусства, мобиль- ность и точность информации. Тот же кавказский рейд при ма- лейшей ошибке в выборе маршрута и очередного союзника мог окончиться западней и полным крахом. За разведкой, нередко те- ряющейся в тени больших армий и грандиозных битв, в монголь- ской практике кроется ключ к успеху — стратегия информацион- ного охвата пространства и превращения его в «охотничье угодье». В самом общем виде роль «железных псов», без устали ры- скавших в поисках добычи и угодий для орды, состояла в разве- дывании удобного для военного промысла пространства. Первоначальные жестокие грабежи имели целью как наживу, так и подчинение территории путем ее зачистки от мятежных вож- дей и наведения страха на оседлое население. Кочевники вовсе не стремились вытоптать конями покоряемую землю, они по-сво- ему берегли ее как долговременное угодье, лишь иногда поддава- ясь азарту разбоя или злобе мести. Особенно важно было распра- Глава 6. Ордизм 241
виться с мобильными вождями вроде половцев, которые составляли конкуренцию новым «пастырям» в подчинении за- хваченного «стада». В этом отношении показательна судьба по- ловецкого хана Котяна, в преследовании которого «железные псы» домчались до Адриатики. Знаменитый хан Котян, тесть Даниила Романовича Галицкого, недолго продержался в степях с прибытием татар. Он выпросил- ся на жительство с 40 тысячами половцев у венгерского короля Белы IV под условием принятия христианства. Половцам были отведены земли между Дунаем и Тиссой, где они долгое время держались особняком от местного населения. Часть половцев по- пала даже в Египет [один из султанов Египта происходил из по- ловцев] (Любавский 1996:162).
Батыево зависание
13 лет спустя Батый уже не посылал парламентеров к русским князьям, а просто брал один город за другим. Серия погромов Руси 1237–1240 гг. сопровождалась облавой на князей, разруше- нием городов, массовыми убийствами, насилием, грабежом и пленом. Русские летописи описывают монгольское нашествие как апокалипсис: Придоша безбожнии Измаилтяне, преже бившеся со князи Рускими на Калхом. Бысть первое приход их на землю Рязанскую, и взяша град Рязань копьем… убиша Юрья князя и княгиню его, и всю землю избиша, и не пощадеша отрочат до сосущих млека (ПСРЛ Т. 2 1843:175, 176). Татарове… избиша князя и княгыню, и мужи, и жены, и дети, церньца и черноризиц, иерея, овы огнем, а инех мечем (НПЛ 1950:287). Створися велико зло в Суждальской земли, якоже зло не было ни от крещенья якоже бысть ныне… взяша Суждаль, [татары] и святу Богородицю разграбиша, и двор княж огнем пожгоша, и монастырь святого Дмитрия пожгоша, и прочии разграби- ша… и люди все иссекоша, а что чернец уных и черниц, и по- пов и попадий и дьяконы и жены их, и дчери и сыны их, то все ведоша в станы свое (ПСРЛ Т. 1 1846:197).
В отличие от первого рейда на Русь после битвы на Калке в 1223 г., когда монголы не брали городов, в ходе нашествия 1237– 242 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
1240 гг. они нацеленно громили их. Граничивший со степью Киев был превращен в лагерь рабов. [После побед над турками татары] пошли против Руссии и произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили го- рода и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его и убили жителей города; отсюда, как мы ехали через их землю, мы на- ходили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежав- шие на поле; ибо этот город был весьма большой и очень мно- голюдный, а теперь он сведен почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжелом рабстве (Плано Карпини 1993:41, 42). Монголы покорили, но не оккупировали Русь. Всякий раз после набегов они возвращались в Кыпчакскую степь, не оставляя в за- хваченных городах своих гарнизонов и, очевидно, не намереваясь в них располагаться. После взятия Киева Батый повел орду «на Угры», где увлекся европейскими сражениями и грабежами. Казалось, монголы повторяют сценарий прежних кочевых завоева- ний, когда степная орда (например, гунны) докатывалась до Дуная и, расположившись в Паннонии, вела грабительские войны в со- предельных землях. Насыщаясь добычей и постепенно оседая, ко- чевники становились конфедератами европейских правителей (на- пример, авары), перенимая язык (например, болгары) и религию (например, венгры) оседлых европейцев. Первоначально движение Батыя идеально совпадало с классической траекторией, и не мино- вать бы Европе нового Аттилы, если бы не череда случайностей. Батый прекратил европейскую кампанию сразу по получении известия о смерти в декабре 1241 г. верховного хана Угэдэя. Отчего бы ни умер Угэдэй, от пьянства или яда, его смерть резко изменила планы Батыя, развернувшего орду на восток. Предположения об иных мотивах Батыя — тяжелых потерях в русской и европейской кампаниях, усталости от долгой войны, опасениях за тылы (Егоров 1985:26, 27) — имеют право на существование, но не вполне в ладах с ментальностью монголов. Воюющая орда не знает усталости; от- дельные поражения (например, от булгар в 1223 г. или чехов в 1241 г.) только дразнят ее, способную быстро восстановить мощь и нарастить свои размеры за счет сателлитов. Все эти изумлявшие европейцев качества орда сохраняет, пока ее ведет хан и его нуке- Глава 6. Ордизм 243
ры. При нарушении единовластия она может взорваться мятежом, распасться на куски, безвольно сдаться противнику. Батый взял курс из Европы на Халху по закону орды — вопрос о власти и избрании верховного хана был неизмеримо важнее пе- риферийных завоеваний. Батый мог не претендовать на верхо- венство в Орде, но отстранение от верховной власти грозило ему потерей орды и чем-нибудь вроде очередного «случайного» от- равления. Был и особый повод для тревоги: совсем недавно Батый отправил в Халху своих двоюродных братьев Гуюка (сына Угэдэя) и Бури (сына Чагатая) с жалобой на их оскорбительные выходки на пиру. Угэдэй едва не казнил собственного сына за подрыв единоначалия в войске, и эта драма в доме Чингисидов могла стоить верховному хану нервов, а быть может и жизни. Приход к власти ханши Туракины, матери Гуюка, также не сулил Батыю благополучия. Впрочем, ситуация в Каракоруме «зависла»: Туракина-хатун поначалу ревностно следовала заветам свекра и мужа, опираясь на поддержку могущественного деверя, хранителя ясы Чагатая; при этом дело как будто шло к передаче верховной власти внуку Угэдэя юному Ширэмуну, «который был очень одарен и умен» (Рашид-ад-Дин 1960:118). Но полгода спустя Чагатай умер, и Туракина принялась править сама, оттесняя сподвижников мужа и затягивая созыв курултая. Все это время Батый проводил в вы- жидательных кочевьях по Прикаспийским степям, остановив свою орду на пути между Европой и Каракорумом. Когда наконец в 1246 г. собрался монгольский курултай, на него съехались многие Чингисиды, в том числе потомки Угэдэя, Чагатая, Толуя, а также младший брат Чингис-хана Тэмугэ- отчигин с восьмьюдесятью сыновьями. Прибытия на курултай Батыя, в то время старейшины Чингисова рода, ждала вся Орда (Субэдэй настаивал на его поездке в Монголию). Но Батый остал- ся в своем улусе, «сославшись на слабое здоровье и на болезнь ног», и отправил на курултай своих братьев Орду, Шибана, Берке, Беркечара, Тангута и Туга-Тимура. Избрание великим ханом Гуюка еще прочнее привязало Батыя к его Кыпчакскому улусу. В дальнейшем напряжение между ханами Востока и Запада уси- лилось: Гуюк настойчиво вызывал Батыя в Каракорум, но встре- чал уклончивые отказы. Дипломатия едва не переросла в войну, 244 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
когда Гуюк с большим войском направился из Коренного юрта на запад и подошел к Самарканду, а навстречу ему со своим войском двинулся Батый (Рашид-ад-Дин 1960:118–121). Неожиданная смерть Гуюка разрешила ханскую дуэль в пользу Батыя. В 1249 г. Батый собрал у себя в улусе курултай, на котором предложил выбрать великим ханом Мункэ. Многие Чингисиды уклонились от участия в нем, ссылаясь на то, что всемонголь- ский курултай может собираться лишь в Коренном юрте. Тем не менее, само по себе проведение курултая и участие в нем будуще- го каана Мункэ утвердило статус Батыя как старейшины (ака) Золотого рода. Избранный в 1251 г. великим ханом, Мункэ неиз- менно поддерживал своего могущественного дядю и тем самым способствовал обособлению его улуса. Зависание орды Батыя на Волге превратило улус Джучи в са- мостоятельную кочевую метрополию. Окрестные земли, в том числе южная и восточная Русь, обречены были стать угодьями кормления Батыевой орды. Монголы привнесли на Русь новую магистраль, заметно превосходившую по мощи прежние печене- го-половецкие образцы ордизма. Для поворота отношений Орды и Руси в русло колонизации важны два синхронных и связанных друг с другом обстоятель- ства: (1) Батыево зависание на Волге и (2) подчинение Орде кня- зей восточной Руси. Исторически оба имели свои альтернативы, и потому особый интерес представляют личностные мотивы главных героев событий — хана Батыя и князя Ярослава Всеволодовича, диалог которых предопределил судьбу «ига» и ордизма на Руси. Присутствие Батыя на Волге предоставило русским князьям альтернативу сопротивления или подчинения. В 1237–1240 гг. Юрий рязанский, Юрий суздальский, Мстислав рыльский и другие князья пали в сражениях, а уцелели те, кому удалось уклониться от битв и расправ. С 1242 г. уклонение стало все более затрудни- тельным, и влиятельные князья южной (Киево-Черниговской), восточной (Владимиро-Суздальской) и юго-западной (Галицко- Волынской) Руси были вынуждены определиться в отношении к Орде. Три главных персонажа этой истории — Михаил чернигов- ский, Ярослав владимирский и Даниил галицкий — выбрали свои варианты, ставшие судьбоносными для их земель. Глава 6. Ордизм 245
«Честь татарская»
Южная (Киево-Черниговская) Русь оказалась ближайшим кор- мовым угодьем Батыевой орды: по свидетельству очевидца, «эта страна вся опустошена татарами и поныне ежедневно опустошает- ся ими» (Рубрук 1993:94). В пограничье со степью вводилось пря- мое правление ханских наместников (например, алана Михея), а общий контроль осуществлял племянник Батыя царевич Куремса. Некоторые области, вроде Болоховской земли, сразу изъявили по- корность монголам и сделались «житницей Орды». Южнорусские князья, не тешившие себя иллюзиями монгольской милости, от- крыто выступали против Орды, а монголы при первой возможно- сти их попросту уничтожали. Михаил черниговский, участник битвы на Калке, будучи киевским князем в 1239 г., повторил ри- туал «сжигания мостов» — перебил монгольских послов, после чего скрывался в Польше, Венгрии, Волыни, призывая европей- ских государей выступить против Батыя. В 1245 г. строптивый князь, наряду с другими русскими князьями, все же угодил в Орду, вероятно залученный туда «лестью». За отказ пройти мон- гольский обряд очищения и поклонения Чингис-хану (в летопи- сях «кусту») по приказу Батыя Михаил был «заклан», причем го- лову ему отрезал «некто, бывший прежде христианином, а потом отвергшийся христианской веры и ставший поганым законопре- ступником, по имени Доман» (Памятники литературы 1981:232). Убийство русского князя руками единоплеменника-отступни- ка — излюбленный монгольский прием «пролитой крови». Подобные убийства намеренно превращались в ритуалы (а не огра- ничивались «случайным» отравлением) для «приручения» знати. Проливший княжью кровь путивлец Доман и подобные ему пособ- ники хана становились надежными проводниками ордынского влияния. Черниговского князя Андрея Мстиславича вызвали в Орду по обвинению в конокрадстве (понятный монголам навет) и казнили; узнав об этом, в Орду прибыли его жена и младший брат, которых хан заставил, несмотря на отказ княгини и плач отрока, публично совокупиться «согласно обычаю татар» (Плано Карпини 1993:26). Подобные расправы и унижения играли роль рабского клейма, демонстрируя главный закон Орды — безоговорочное по- виновение. Усмиренная русская знать обретала ордынскую выучку 246 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
и возвращалась в родные земли с новой миссией служения хану. Так происходила ордизация русской знати — специфическая коло- низация «по вызову». Владимиро-Суздальская Русь также оказалась в прямом доступе монголов по путям волго-донского водораздела. Однако не столько географическое соседство, сколько взаимное расположение хана Батыя и владимирского князя Ярослава Всеволодовича открыло путь ордынской колонизации Восточной Руси. Прежде Ярослав не был заметным персонажем летописей, выступая статистом или не- удачником: в 1206 г. он проиграл спор за Галич, а Всеволод Чермный выгнал его из Переяславля, посадив туда своего сына Михаила (который с тех пор стал недругом Ярослава); позднее он уступил Новгород Мстиславу Удатному, а в Липицкой битве 1216 г. потерпел от него поражение. На Калке Ярослав не бился, на по- мощь брату Юрию на р. Сить не явился (в отличие от младшего брата Святослава). Время от времени, княжа в Новгороде, Ярослав совершал походы на Чудь, Литву и более всего отличился именно в северных кампаниях (например, крещением Корелы в 1222 г.). В 1237 г. Восточная Русь была буквально обезглавлена — князь Юрий остался лежать на поле брани с отрубленной головой, и в разгромленный Владимир въехал на княжение Ярослав. Он был первым русским князем, прибывшим к Батыю по его возвраще- нии из Европы (1243 г.). Согласно Лаврентьевской летописи, хан «почти(л) Ярослава великою честью, и мужи его, и отпусти и рек ему: “Ярославе! буди ты старъй всъм князем в Русском языце”». По поводу столь теплых отношений высказывалось подозрение в давнем сговоре Ярослава с Батыем, спровоцировавшем монголь- ское нашествие на Русь (Сахаров 1999:77, 90). Действительно, пути князя и хана во ходе монгольского нашествия на удивление во- время расходились — когда Ярослав княжил в Киеве, Батый гро- мил Владимир, когда Ярослав перебрался во Владимир, Батый принялся крушить Киев. Впрочем, эта конспирология исходит лишь из допущений, тогда как на самом деле Ярослав мог заслу- жить расположение Батыя по правилу дружбы против общего врага (например, Михаила черниговского).3
3 Л. Н. Гумилев полагает, что вернувшийся из Европы «бедняга Батый оказался властителем огромной страны, имея всего 4 тыс. верных воинов при сверхнатянутых отношениях с центральным правитель- Глава 6. Ордизм 247
В 1243–1246 гг. владимирский летописец (Лаврентьевская ле- топись) не освещает никаких иных событий, кроме поездок Ярослава и других русских князей в Орду. Именно в это трехле- тие затягивается «узел ига», надолго связавший Русь с Ордой. Сын Ярослава Константин прокладывает путь в Каракорум, от- правившись туда по воле отца в 1243 г. и вернувшись «с честью» в 1245 г. Вслед за Ярославом в 1244 г. к Батыю едут хлопотать «про свою вотчину» князья Владимир Константинович углиц- кий, Борис Василькович ростовский, Василий Всеволодович ярославский; в 1245 г. к ним на свою беду присоединяется и Михаил черниговский с внуком Борисом; в 1246 г. Ярослав по- вторно держит путь к Батыю, 4 а от него — в Каракорум. Поездка Ярослава в Коренной юрт обозначила новую для Руси магистраль. Путешествие было долгим и мучительным, как и пребывание в верховной ставке в ожидании курултая. Все эти трудности призваны были впечатлить князя величием империи и его собственным ничтожеством. По свидетельству Плано Карпини, Ярослав был одним из первых среди знатных гостей каана, но и ему довелось вкусить доли ханского слуги, когда при- ставленный к нему татарин шел всегда впереди и занимал глав- ное место, а русскому князю оставалось «сидеть сзади зада» (Плано Карпини 1993:31). Этот статус — «сзади зада» — стал для русского князя местом в имперской иерархии Орды. Смерть Ярослава, случившаяся в 1246 г. не то в ставке каана от яда (по вер- сии Плано Карпини), не то на обратном пути (по версии русского летописца), подвела итог его ордынской карьере и открыла счет множеству подобных карьер, включая его сына Александра. В исторических сочинениях часто звучит утверждение, будто Ярослав преуспел в борьбе со своими соперниками за верховную власть на Руси, в частности за киевский стол. Это клише мешает
ством. О насильственном удержании завоеванных территорий не могло быть и речи… И тут Батый, человек неглупый и дальновидный, начал политику заигрывания со своими подданными, в частности с русскими князьями Ярославом Всеволодовичем и его сыном Александром. Их земли не были обложены данью» (Гумилев 1997:376). 4 Не исключено, что Ярослав и его люди причастны к «закланию» Михаила в Орде. Известно, что «через сына Ярослава» Михаилу было передано предупреждение, «что он будет убит, если не поклонится» Чингис-хану (Плано Карпини 1993:26). 248 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
понять реалии: Ярослав боролся не за верховную власть на Руси, а за верховную милость «хана всея Руси», выражавшуюся в ярлыке на великое княжение. При Батые великими князьями киевскими были Ярослав и его сын Александр, но с 1243 г. ни тот ни другой в Киеве не появлялся. Столица переместилась в Сарай, и дороги кня- зей шли мимо Киева — в Орду. Кроме того, укреплять киевское княжение было бессмысленно и небезопасно, поскольку самое страшное преступление, по меркам ордизма, состоит в претензии на какую-либо не одобренную свыше власть. И содержание власти на Руси изменилось: отныне князь из правителя превратился в слу- гу правителя. Подобный статус утверждался всегда и везде, вклю- чая повседневную приниженность в так называемом Батыевом зна- мении — сохранившемся до XV в. обычае носить в знак покорности княжеский колпак с вогнутым верхом (Горский 2005:198). За десятилетие 1237–1246 гг. Орда Батыя превратилась в ме- трополию южной и восточной Руси, а Русь — в ханский улус. Эффект подчинения был достигнут двойным ударом — жестокой войной и ханской милостью. Князья и бояре начали ездить по «Ярославовой дороге» в Орду как в столицу, считая пребывание в ставке хана целью и смыслом властных отношений. Типичная черта ордизма — решение всех ключевых вопросов в ханской ставке — стала прививаться русским князьям, объединяя их в ко- горту «улусников». Орда из страшной угрозы быстро преобрази- лась в оплот справедливости; хан Батый вскоре был признан на Руси царем (цезарем) и уже при жизни назывался Добрым. Двое из трех великих русских князей, Михаил и Ярослав, в отношении к Орде обозначили полюса непримиримости и покор- ности. Оба расстались с жизнью в Орде, притом почти одновре- менно (в 1246 г.), и для современников обе судьбы были по-свое- му пугающими. Третий великий князь, Даниил Романович галицкий, выбрал свой стиль контактов с Ордой — мобильный маневр, включавший уход от лобовых столкновений и погранич- ную дипломатию между Ордой и Европой. Этот метод избегания облав был, вероятно, заимствован им как у половцев, давних со- юзников галицко-волынских князей, так и у самих монголов (Даниил сполна познал их тактику в битве на Калке). Бегство в этой тактике означало не поражение, а сохранение сил, и глав- ным мерилом подчинения или сопротивления были не террито- Глава 6. Ордизм 249
рии, а князья с их дружинами — именно поэтому монголы гна- лись не за числом взятых городов, а за избегающими схваток правителями. Эти маневры были состязанием в контроле над пространством, от которого зависел исход поединка (причиной поражения Юрия владимирского, врасплох застигнутого на реке Сить Бурундаем в 1238 г., была именно «потеря пространства»). С началом монгольского нашествия Даниил галицкий преду- смотрительно бежал от монголов «в Угры» (Венгрию), а его брат Василько волынский — в «Ляцкую землю» (Польшу). Галицко- Волынская земля была разорена, но некоторые области уцелели, отдавшись монголам и став житницей Орды (Болоховская земля). Как только Батый удалился на Дунай, Даниил на рубеже 1241– 1242 гг. вернулся в свое княжество, ужаснулся погромам (в Берестье и Владимире-Волынском), наказал болоховских измен- ников за то, что монголам «орют пшеницю и проса», и поспешно возвел новую столицу — Холм. В манере Даниила переносить сто- лицы и строить новые города (помимо Холма, им основаны Львов, Угровеск, Данилов) виден заимствованный у степняков «почерк кочевника». Он строил города не для уютной оседлости, а для стратегической мобильности, и мог так же легко оставить город, как и возвести его. Когда Батый вернулся «изо Угор» и послал от- ряд Маномана и Балая на поиски Даниила, тот, покинув Холм, укрылся на Волыни у брата Василька. При этом он не таился в укромных местах, а «кочевал» по своим владениям. Более того, он расширял подконтрольное пространство, совершая походы в со- седние страны. В «кочевом» стиле Даниил с братом Васильком прошлись по польским землям до Вислы, били литву под Пинском, гнали ятвягов «за много поприщ», сражались с дружинами вен- гров, поляков и князя Ростислава. Если Лаврентьевская (влади- миро-суздальская) летопись в 1240-е г. содержит сухие известия о смертях и поездках князей в Орду, то Ипатьевская (галицко-во- лынская) полна описаний баталий и погонь. Однажды Даниил изменил своему правилу и явился в стан Батыя. Случилось это после того, как посланец от Могучея при- был к нему с требованием: «Дай Галич!» Судя по всему, искушен- ный в степных интригах Даниил предполагал, что Могучей (по разным версиям, один из Чингисидов, сыновей Джучи или Чагатая, владевший собственным улусом) заявлял свою волю, а 250 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
не намерение Батыя. Только дипломатическая игра, вплоть до замысла стравить Чингисидов, могла подтолкнуть Даниила к ре- шению: «Не дам полуотчины своей, но еду к Батыеви сам» (его визит в Орду состоялся в 1245–1246 гг.). Поездка к врагу — осо- бый вид путешествия, в котором все видится с изнанки, и галиц- кий летописец не жалеет красок для монгольских кошмаров: «скверная их кудешьская бляденья и Чингизаконова мечтанья, скверная его кровопитья, многыя его волшьбы». В ставке Батыя некто Соногур, приближенный Ярослава владимирского, злове- ще предрекал Даниилу: «Брат твой Ярослав кланялся кусту, и тобе кланятися». Сюжет «куста» (капища Чингис-хана) связал всех трех вели- ких князей — Михаила, Ярослава и Даниила. Первый отверг «куст», второй ему кланялся, третий (здесь летописец уклончив) не то «избавлен бысть Богом злого их бешения и кудешьства», не то все же «поклонися по обычаю их».5 Во всяком случае Даниил благополучно минует «куст» и в следующей сцене, в веже Батыя, предстает уже по-ордынски посвященным: хан угощает его кобы- льим кумысом («черным молоком») с благодушным напутстви- ем: «Ты уже наш же татарин: пий наше питье». Князь, не уставая кланяться (это слово повторяется девять раз в описании его ви- зита в Орду), гостил у Батыя без малого месяц (25 дней) и «отпу- щен бысть и поручена бысть земля его ему». Если владимирский летописец гордится «честью», оказанной в Орде русским князьям (например, Ярославу и его сыну Константину), то галицкий летописец стыдится этой «чести». «О злее зла честь Татарская!» — начинает он знаменитый пассаж, сопоставляя великого князя Романа, отца Даниила, который «бе царь в Руской земли, иже покори Половецкую землю и воева на иные страны вси», с Даниилом, стоящим на коленях перед ханом и называющим себя «холопом». «Злая честь татарская» воспри- нимается летописцем, родней князя и, вероятно, самим князем как унижение и «обида». Вместе с тем о Могучее в галицко-во- лынской летописи речь больше не заходит, да и беклербека
5 Ритуал очищения-поклонения в Орде предполагал прохождение меж двух огней, коленопреклонение перед изображением Чингис-хана и перед шатром Батыя, а также общение с ханом стоя на коленях (Юрченко 2003:79). Глава 6. Ордизм 251
Куремсу Даниил «николи же не бояся» и «держаше рать» с ним в 1252–1254 гг., разгромив его под Кременцом, отбив Бакоту, Луцк, Возвягель и другие волынские земли. Даниилу не напрасно при- писывается честь первых русских побед над монголами, несмот- ря на последовавшие в 1258–1259 гг. уступки темнику Бурундаю, включая совместные русско-монгольские походы на Литву и Польшу и «разметывание» городских укреплений (правда эту «честь» Даниил уступил брату Васильку и сыну Льву, сам скрыв- шись в Польше и Венгрии). Даниил умудрился для Батыя быть «татарином», для папы римского — «католиком». В 1253 г. папа Иннокентий IV объявил крестовый поход против Орды, а в 1254 г. удостоил Даниила коро- левского титула Rex Russiae. Даниил принял венец и скипетр, но не религиозное подданство. Он маневрировал между Ордой и ка- толической Европой в «трикстерском» стиле, создавая противове- сы и стравливая своих «заклятых друзей» (например, Орду с Литвой). И после смерти Даниила, несмотря на старания Бурундая, а затем Ногая, Галицко-Волынская Русь лишь со стороны Орды виделась «ханским улусом», а со стороны Европы оставалась «Русским королевством» (наследники Даниила Лев и Юрий про- должали титуловаться Rex Russiae). Ордизм не прижился в юго-за- падной Руси еще и благодаря встречному влиянию Польши и Литвы, подчинивших галицко-волынские земли к концу XIV в. Примеры трех князей, Михаила черниговского, Ярослава вла- димирского и Даниила галицкого, легли в основу репертуара рус- ско-монгольских диалогов на долгие десятилетия. «Презрение к Орде» по примеру Михаила осталось в памяти, но не получило широкого распространения — мученическая смерть популярна лишь в агиографии. Пожалуй, самый яркий персонаж этого не- длинного ряда — тверской княжич Дмитрий Грозные Очи, заре- завший в Орде Юрия московского и поплатившийся за это собственной жизнью. Среди потомков Михаила, которые могли бы наследовать его позицию, не оказалось удачливых претенден- тов на великое княжение. Боровшийся за галицкий стол сын Ростислав удалился в Европу, женился на дочери венгерского ко- роля Белы IV и в дальнейшем, до своей смерти в 1262 г., выступал фигурантом зарубежной истории, например Болгарии, царем ко- торой он однажды пытался себя провозгласить. 252 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
«Избегания Орды» в манере Даниила придерживались его на-
следники в Галицко-Волынской земле (до пресечения династии Рюриковичей). Сходная тактика позволяла князю Рязани Ингвару Ингваревичу избегать связей с Ордой до своей смерти в 1252 г., хотя Рязанское княжество подверглось самым лютым погромам в 1237 г. и находилось в непосредственной близости от Орды (ког- да на место Ингвара сел его брат Олег Красный, недавний узник Орды, Рязань тут же оказалась в объятиях монголов). Среди вла- димиро-суздальских князей по меньшей мере два Ярославича, Андрей и Ярослав, пытались следовать правилу избегания (вклю- чая бегство в Новгород, Псков и Швецию), но в Восточной Руси возобладала линия их отца Ярослава и брата Александра.
Ордынская Русь
«Подчинение Орде» в стиле Ярослава перенял его сын Александр, повторив схему отца до деталей, включая поездки в Сарай и Каракорум, походы с новгородцами в Прибалтику, при- язнь к Орде и неприязнь к Европе. Александр и умер, подобно Ярославу, в пути из Орды с подозрением на отравление. Не ис- ключено, что именно наследие отца предопределило особую до- верительность в отношениях Александра с Ордой. Л. Н. Гумилев (1997:215, 255) даже допускает, что он побратался с Сартаком, сы- ном Батыя, хотя вряд ли ордынский владыка-Чингисид позволил себе уравняться в братстве с иноплеменным князем-слугой. Братья Александра, Андрей и Ярослав, предпочли не отцовский опыт, а тактику «избегания Орды» Даниила галицкого (не случай- но Андрей женился на дочери Даниила в 1250 г.). Лаврентьевская летопись под 1252 г. сообщает: «Здума Андрей князь Ярославич с своими бояры бегати; нежели цесарем [хану] служити». Впрочем внешне действия Александра и Андрея нередко совпадали: в 1247 г. они оба, хотя и врозь, отправились в Каракорум, а в 1249 г. верну- лись оттуда с ярлыками «от Орды»: Александр на «Кыев и всю Русьскую землю», Андрей — на Владимирский стол. Андрей вместе с Александром бил «немцев» на Чудском озере в 1242 г. (суздаль- ский летописец связывает победу именно с его участием), а затем неоднократно (в 1257 и 1258 гг.) ездил вместе с ним в Орду. Однако по существу позиции братьев заметно разнились: Александр служил Орде, Андрей избегал ее (хотя, подобно Даниилу Глава 6. Ордизм 253
галицкому, не гнушался ханскими милостями и ярлыками). Вырываясь из объятий Орды, Андрей бежал в Швецию, его брат- единомышленник Ярослав тверской — в Ладогу и Псков, тогда как Александр, исполняя или предупреждая ханскую волю, сражался со шведами на Неве, с «немцами» под Псковом, с антиордынской оппозицией в Новгороде, а силу черпал в Сарае (его поездки в Орду многозначительно затягивались; например, согласно Новгородской Первой летописи, в 1246 г. «поеха князь Олександр в Татары», и лишь четыре года спустя, в 1250 г., «приеха князь Олександр из Орды»). Судя по всему, в 1250-е гг. семейство Ярославичей бурлило геополитическими раздорами: Александр, вслед за отцом, стоял за Орду, Андрей и Ярослав — за Европу. Спор Александра и Андрея разрешился Ордой. По свидетель- ству В. Н. Татищева, в 1252 г. «пошел князь великий Александр Ярославич в Орду к хану Сартаку, Батыеву сыну, и принял его хан с честию. И жаловался Александр на брата своего великого князя Андрея, что тот, сольстив хана, взял великое княжение под ним, как старшим, и грады отческие от него взял, и выходы и тамги хану платит не сполна. Хан же разгневался на Андрея и повелел Неврюю султану идти на Андрея и привести его перед собой» (Татищев 3 2003:20). Известно, что одновременно с «Неврюевой ратью», посланной на Андрея, на Даниила галицкого был отправ- лен Куремса, и многие историки расценивают это совпадение как выверенный тактический ход, к которому причастен гостивший у Сартака Александр. Если рейд Куремсы захлебнулся, то поход Неврюя достиг цели, и разбитый Андрей бежал в Швецию (к вра- гу Александра Биргеру), а Ярослав — в Ладогу и Псков. Этот эпи- зод стал поворотным в судьбе Восточной Руси. По словам Дж. Фен- нела, «так называемое татарское иго началось не столько во время нашествия Батыя на Русь, сколько с того момента, как Александр предал своих братьев» (Феннел 1989:149). Географически грань между стратегиями нордизма и ордизма проходила, как и в прежние столетия, по водоразделу рек Балтийского и Понтийского стока, и потому столь остро развора- чивалась схватка за Новгород, норд-русский форпост. Для самих ордынцев Новгород был недосягаем, поскольку лежал за преде- лами военно-промысловых походов, и в сборе дани с северных земель в качестве посредника использовался русский князь. 254 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
А в «низовской земле» усилиями Александра началась «ордиза- ция» в виде административных реформ — переписи населения и его организации по монгольскому десятичному принципу. Подобные реформы были обычными в практике монголов и дава- ли эффект реального подчинения, поскольку решительно меняли общественную структуру — от самоорганизации к удобному для новой власти управлению; разделенный по усмотрению завоева- телей народ и его элита дробились и превращались из самостоя- тельного сообщества в звенья новой иерархии. В 1257 г. «приехаша численици, исщетоша всю землю Суж- дальскую, и Рязанскую, и Мюромскую, и ставиша десятники, и сот- ники, и тысящники, и темники» (Лаврентьевская летопись). Если преобразование Восточной Руси в ордынский улус прошло гладко, то в Новгороде Александр и татары столкнулись с резким отторже- нием «числа». Известие о том, что «хотят татарове тамгы и десяти- ны на Новегороде» вызвало бунт новгородцев и убийство лояльно- го Александру посадника Михалка. Когда зимой в Новгород прибыли «послы татарьскыи с Олександром», княживший в Новгороде сын Александра Василий бежал в Псков, хотя прежде Александр по-отечески опекал его, и ничто, кроме страха и стыда, не могло вызвать эту сыновью измену. Новгородцы отказались да- вать десятину и «тамгы» (переписываться), отпустив татар «с ми- ром» и дарами хану, а Александр выгнал сына своего из Пскова и послал его «в Низъ» (Суздальскую землю), казнив его дружину, «кто Василья на зло повел» — «овому носа урезаша, а иному очи выимаша» (НПЛ 1950:307). Два года спустя новгородцы, устрашенные вестью об ополчив- шейся на них «низовской земле», уступили, «яшася по число». Вскоре прибыли переписчики, «татарове сыроядци Беркаи и Касачик с женами своими, и иных много», но вновь столкнулись со стихийным мятежом новгородцев и запросили у Александра «сторожей», которые и стерегли их «по ночам». Александр сам двинулся с татарами из Городища в Новгород, принудил новго- родцев к переписи, а после отбыл вслед за татарами на Низ, оста- вив на новгородском столе малолетнего сына Дмитрия. 1262 г. стал роковым для Александра. Его ордынская политика дала сбой — Ростов, Суздаль, Ярославль и другие города Восточной Руси, «не терпяще насилия поганых», поднялись на татар и «из- Глава 6. Ордизм 255
гнаша, иных побиша». В ответ хан Берке послал на Русь отряд с заданием «попленити христианы» и увести в степи «с собою во- иньствовати» (Егоров 1997). Сгон мятежных «улусников» в ордын- ское войско всегда был эффективным средством усмирения и вме- сте с тем усиления режима управления (тем более что Восточная Русь уже была реорганизована по десятичному армейскому прин- ципу). Александр оказался на грани ролей русского князя и мон- гольского темника, все глубже увязая в им же налаженной ордын- ской дружбе-службе. Его четвертая поездка в Орду стала последней. Новгородская Первая летопись сообщает под 1262 г.: «Поиде князь Олександр в Татары, и удержа и Берка, не пустя в Русь; и зимова в Татарех, и разболеся». Наконец выехав осенью 1263 г. «ис Татар», больной князь Александр добрался до Городца, принял 14 ноября монашеский постриг и в ту же ночь умер. Личная драма Александра по глубине и сложности соразмер- на драме всей Руси XIII в., и распространенные образы его как святого защитника страны или коварного ее губителя выглядят плоско и карикатурно. Не ослабевающая по сей день притяга- тельность Александра — не в его храбрости (в отношении шве- дов) или покорности (в отношении монголов), а в смеси того и другого, смирения и властолюбия, веры в бога и надежды на авось. Александр принял на себя «иго» и не совладал с ним, истово ратовал за Орду и был ею подавлен, преследовал своих братьев и сына, а затем берег их от татарской расправы. Вряд ли Александр рассчитывал, что его союз с Ордой перерас- тет в долгое «иго». Изначально он мог видеть в Орде по-своему удобную военную машину, подобную старым половецким ордам (по материнской линии Александр был внуком половецкого хана Котяна). Мощь нового степного союзника могла на первых порах казаться даже преимуществом, а когда выяснилось, что союзник намерен не только «кормиться» на Руси, но и заглотить ее, отсту- пать от «дружбы» было поздно. Александр сделал свой выбор между нордизмом и ордизмом, причем настолько решительно и убедительно, что за ним последовали другие восточнорусские князья, в том числе мятежные прежде братья. Андрей после воз- вращения из Швеции и до своей смерти в 1264 г. нечасто упоми- нается в летописях (в 1258 г. он сопровождал старшего брата в по- ездке в Орду, в 1259 г. — в Новгород); «Александр превратил его 256 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
из опасного противника и мятежника в угодливого служилого князя» (Феннел 1989:153). Ярослав неоднократно просил помощи у Орды, получил ярлык на великое княжение, а затем умер, «ида из Татар», как его отец и старший брат. Александр не первым в истории Руси балансировал на грани нордизма и ордизма. Задолго до него ее испытали Олег, Святослав, Владимир, Мстислав Удатный и другие русские князья. Александр выбрал ордизм и стал его миссионером (впрочем, не только он вы- брал Орду, но и она его). Александр известен прозвищем «Невский», хотя по политической миссии и персональным пред- почтениям он мог бы зваться «Ордынским». С него Русь вместе с ее князьями вошла в состояние «холопства»: «Княжества тогдаш- ней Северной Руси были не самостоятельные владения, а данниче- ские “улусы” татар; их князья звались холопами “вольного царя”, как величали у нас ордынского хана» (Ключевский 2 1988:41). Российские историки нередко стремятся возвести русско-ор- дынские отношения в степень межгосударственных, хотя в дей- ствительности это были отношения Орды-империи и Руси-улуса, и выражение «Ордынская Русь» представляется не метафорой, а правовым статусом. Сегодня это состояние видится бесправием русского улуса в обстановке ордынского произвола, поскольку не существовало письменных уложений и уставов. Однако в монголь- ской традиции оно было вполне правовым, если иметь в виду не- ограниченное верховное право хана в Орде и покоренных странах.
Князья по вызову
Сегодня перепись населения считается признаком цивилизо- ванного устройства и порядка. Так же считали монголы, перепи- сывая покоренные народы и облагая их данью. В Ордынской Руси это называлось «число», за которым стоял порядок подчинения и ответственности, как в войске, где каждый из сотни (и прежде всех сотник) отвечает за всю сотню. На первых порах татары «сами собирали наложенную ими на Русь дань — ордынский вы- ход, для чего в первые 35 лет ига три раза производили через при- сылаемых из Орды численников поголовную, за исключением ду- ховенства, перепись народа, число; но потом ханы стали поручать сбор выхода великому князю владимирскому» (Ключевский 2 1988:21). Перевод ответственности за сбор выхода на русских кня- Глава 6. Ордизм 257
зей может показаться ослаблением прямого подчинения Русского улуса Орде. В действительности это свидетельствует об обратном: Русский улус, подобно другим владениям Орды, встраивался в ее систему управления во главе с местными князьями, которых хан своими ярлыками уполномочивал собирать выход. У потомков Александра «ордынский синдром» усугубился. Особенно преуспел в связях с Ордой его сын Андрей городецкий, которого тоже называли «Невским», а Н. М. Карамзин считал «разорителем отечества», заслужившим «ненависть современ- ников и презрение потомства» (Карамзин 1 2003:443, 447). Будучи великим князем владимирским в последнее двадцати- летие XIII в., Андрей Александрович с постоянством, доходив- шим до назойливости, ездил в Орду за помощью и приводил на Русь одну татарскую рать за другой. По разрушительности эти рати Андрея сопоставимы с походами Батыя. Пример Андрея был заразительным — многие восточнорусские князья вслед за ним выражали холопскую покорность хану и считали жизнен- ным успехом поездку в Орду, персональное сближение с татара- ми (включая дружбу и браки), участие в совместных военных по- ходах. Многие верхневолжские князья участвовали в ратях Андрея, в том числе в печально знаменитой «Дюденевой рати»; трое из них были женаты на татарских княжнах, а один — Федор Ростиславич Черный (позднее причисленный церковью к лику святых) — прожил в Орде многие годы и получил во владение 36 русских городов, будучи зятем, любимцем и виночерпием хана Менгу-Тимура. Часто не только агиографы, но и историки ставят в заслугу князьям, в том числе канонизированным церковью Александру Невскому и Федору Черному, «сохранение мира и спокойствия» путем дипломатии и уступок Орде. Обходя стороной ценности вроде «заслуг» и «мира любой ценой», отмечу лишь, что паузы в набегах татар на Русь нередко удлинялись не благодаря миро- творчеству покорных князей, а из-за смут в самой Орде.6 Кроме того, татары никогда не стремились выжечь дотла Русский улус, а по-своему рачительно содержали его, давая возможность горо-
6 Например, в 1256–1259 гг., когда борьба джучидов за власть в Золотой Орде сопровождалась серией «скоропостижных смертей» — Сартака, малолетнего Улагчи, ханши Боракчин-хатун. 258 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
дам восстановиться, селам насытиться, рабам и рабыням подрас- ти. Со временем татарская колонизация Руси привела к равнове- сию ордизма в самой Орде и Ордынской Руси, и фактором регулирования набегов стал диалог татар Орды и татар Руси. В 1259 г. татарские чиновники-переписчики прибыли в Новгород с женами и свитами — уже не воевать, а управлять. Скорее всего, та- ким семейным караваном они приехали в Новгород из «низовской земли», а не из далеких волжских степей (в любом варианте поезд- ка с женами свидетельствует об умиротворении покоренной татара- ми земли). Речь уже может идти о бытовой колонизации татарами Восточной Руси — с оседанием и созданием семей. Есть и другие свидетельства татарского присутствия в русских городах. Например, под 1262 г. Лаврентьевская летопись сообщает об убийстве в Яро- славле некоего Изосимы, отвергшего Христа и принявшего ислам (что предполагает основательный контакт с мусульманами). По сви- детельству Новгородской Первой летописи, «низовское» войско, на- ряду с великим князем владимирским, вел «великий баскак влади- мирский» Амраган. Позднее татарское присутствие в русских городах, притом в качестве элиты, стало повседневностью. И все же ордынская колонизация Руси шла не путем физиче- ского переселения татар в русские города и села. Изначально она происходила вне Руси, в Орде, в форме «приручения князей». Это колонизация не территории, а людей с их отрывом от родных мест и отеческой среды. Как заметил Д. Островски, «московские князья часто ездили в ханство по долгу подданных», а их сыновья (будущие московские князья) были заложниками в Сарае «в про- должение большей части тех лет, когда формируется человече- ская личность» (Островски 2001:144). Иначе говоря, московские князья росли в ханстве и волей-неволей становились ордынцами. Властная ордынская колонизация была дистантной, но от этого не менее эффективной. Дистантность предполагает не по- стоянный контакт, а эпизодический, притом непредсказуемый по времени и характеру, отчего всякое проявление власти кажет- ся иерофанией. Образ недосягаемой власти не мешает ей быть вездесущей. При этом тонус покорности даже возрастает, по- скольку ожидание власти генерирует не просто подчинение, а ожидание подчинения. От неопределенности и страха это ожи- дание превращается в схему (архетип) покорности. Глава 6. Ордизм 259
Ордынское господство на Руси не было тотальным и безыс-
ходным, а допускало альтернативы (например, «избегание Орды» в стиле Даниила галицкого). «Иго» устанавливалось там, где его принимали, как это случилось в Восточной Руси с постоянными визитами князей в Орду, а чиновников Орды на Русь. В отличие от Восточной Руси, где татарские численники успешно переписа- ли население и организовали его по монгольскому десятичному образцу, на западе Руси переписей не было. На Руси монгольская система коммуникации, сохраняя свои магистральные функции, приобретала локальные очертания, вы- страиваясь в сеть государевых дорог и ямов. Этой административ- ной сети придавался смысл чрезвычайной важности в регламен- тах смены лошадей, действий ханских ярлыков (пайцз). Ордизм перерождался из кочевого в чиновничий. Однако распад орды не означает исчезновения ордизма. В виде алгоритма власти он рас- пространяется и укореняется в покоренных странах. Ордынская Русь оказалась одной из стран, в которых ордизм не только при- жился в виде многолетнего «ига», но и основательно укоренился. Форпостом ордизма на Руси стала Москва — ничем прежде не примечательный городок. В Москве не было веча, и это облегчило ее использование как резиденции ордынской власти. Для админи- стративной колонизации больше подходили не крупные вечевые города и не яркие князья, а удобные для подчинения и контроля звенья управления и коммуникации. В конкуренции за верховен- ство (например, с Тверью) Москва ни разу не проявила строптиво- сти в отношении Орды, тогда как Тверь не раз портила отношения с татарами. Московские князья не превосходили своих конкурентов ничем, кроме покладистости и служебного рвения. Родоначальник московской династии Даниил, младший сын Александра Невского, великим княжением не владел и не заявлял на него претензий. Ни ему, ни его сыновьям Юрию и Ивану статус великого князя был как будто не впору. Однако именно посредственность оказалась их пре- имуществом в борьбе за ханскую милость. В географическом отношении Москва тоже была форпостом коммуникаций Орды, поскольку к ней вели Батыевы шляхи — пути, по которым татары совершали рейды в Восточную Русь. Один из них, Муравский шлях, вел напрямую к Туле по водораз- делу Днепра и Северного Донца. До Тулы простирались летние 260 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
ордынские пастбища в пойме Верхнего Дона. Батыевые шляхи образовывали ордынский клин в русских землях, администра- тивно обозначенный баскачествами — территориями, управляе- мыми татарскими баскаками. Между Ордой и Москвой пролега- ли земли двух баскачеств — Тульского и Коломенского. Тула одноименна с монгольской рекой Тулой (в знаменитом Трехречье), а некоторые авторы, начиная с Н. М. Карамзина, связывают это название с именем матери хана Джанибека Тайдулы, которой в золотоордынские времена Тула принадлежала; в пределах туль- ского баскачества жили делюи — тяглые люди, выделявшиеся для обслуживания золотоордынских послов. На севере к Тульскому баскачеству примыкало Коломенское, а Коломна была «отчиной» монгольского посла и передавалась в качестве наслед- ственного владения ордынским баскакам (Егоров 1985:41, 42). Таким образом, «баскаческий клин» упирался в Москву, обеспе- чивая ей устойчивую связь с Ордой. Подбирая не столько ярлык к князю, сколько князя к ярлыку, хан учитывал его верность и удобство его контроля из Орды. Кроме того, при великом князе владимирском был великий баскак владимирский (или на- оборот, князь при баскаке), и их расположение на силовой «ба- скаческой» линии было привычным и удобным для монголов приемом администрирования.
Драма пяти убийств
«Татарский расчет» — едва ли не главный фактор развития Руси
и ее нового элитного ядра, формировавшегося в Москве. Правда, это случилось не по законам какой-либо экономической или куль- турной целесообразности, как любят писать историки, а благодаря удачным маневрам московских князей (Даниловичей) в Орде. В то время на Руси великим князем был Михаил тверской, единственный оставшийся в живых внук князя Ярослава Всеволодовича. Его великое княжение поддерживал хан Тохта, а после его смерти в 1312 г. — хан Узбек. Первенство Михаила по статусу мог оспорить лишь Михаил городецкий, сын великого князя Андрея Александровича (Горский 2005:42), однако реаль- ным соперником великого князя стал Юрий московский. По рус- ским нормам Юрий в этом споре выглядел узурпатором, однако судьба Руси решалась не на Руси и не по законам Руси. Глава 6. Ордизм 261
Юрий московский, двоюродный племянник Михаила твер-
ского, сделал карьеру в Орде. Удача улыбнулась ему в лице Кончаки, сестры хана Узбека, на которой он женился во время своего двухлетнего пребывания в Орде. Кончака стала женой мо- сковского князя под именем Агафья, и в ее крещении, как и в ор- ганизации этого стратегического брака, ключевую роль сыграла Сарайская епархия. В приданое за Кончакой Юрий получил яр- лык на великое княжение, а в сопровождение — посла Кавгадыя с татарским отрядом. Двумя годами ранее, в 1315 г., такой же яр- лык и ордынского посла (по имени Таитемер) получил Михаил тверской, но хана Узбека это не смущало. Михаил тверской уступил капризу Узбека, признав Юрия ве- ликим князем, и уехал к себе в Тверь. Однако Юрий не удовлет- ворился столь легкой победой и в компании с Кавгадыем, женой Агафьей и братом Борисом пустился по следу уязвленного сопер- ника разорять его Тверское княжество. 22 декабря 1317 г. у села Бортенево Михаил встретил и разгромил московское воинство, понудил Юрия к бегству, пленил его жену и брата, а Кавгадыя пригласил в гости в Тверь, почтил его и отпустил. Подобное свое- волие, несмотря на искусную дипломатию Михаила, выходило за рамки дозволенного. К тому же в тверском плену вдруг умерла Кончака-Агафья (по одной из версий, «зельем уморена бысть»). Поездка князя Михаила в Орду, где Кавгадый и Юрий уже донес- ли о случившемся, была сродни пути на Голгофу — Михаил был казнен 22 ноября 1318 г. по обвинению в невыплате дани, сопро- тивлении ханскому послу и смерти Кончаки (Горский 2005:50). Юрий добился первенства в ханской милости, но ненадолго; его репутация на Руси и в Орде была подорвана — женитьбой на Кончаке-Агафье (для Руси) и ее тверским пленом (для Орды); интригами в Орде (для Руси) и связями с Новгородом (для Орды). По словам В. О. Ключевского, «Юрий московский в Орде возмутил даже татар своим родственным бесчувствием при виде изуродован- ного трупа Михаила тверского, валявшегося нагим у палатки» (Ключевский 2 1988:41). Юрия небезосновательно винили в смерти Михаила тверского, сыновья которого, Дмитрий и Александр, вынашивали планы мести. Весной 1322 г. Дмитрий тверской ока- зался в Орде и сумел настроить Узбека так, что тот отправил «по Юриа князя» посла Ахмыла, который «много створи пакости… 262 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
много посече християн, а иных поведе в Орду» (в походе Ахмыла принял участие и находившийся в Орде брат Юрия Иван Калита). Преследуемый Ахмылом и тверскими князьями, Юрий метался между Москвой, Владимиром, Новгородом и Псковом, потеряв ста- тус великого князя (осенью 1322 г. Узбек отдал ярлык Дмитрию тверскому). Исход для Юрия был предрешен. Когда в 1325 г. он в очередной раз оказался в Орде, князь Дмитрий тверской по прозви- щу Звериные Очи (или Грозные Очи) поразил его ударом кинжала. Самосуд стоил Дмитрию почти года мучительного ожидания смерти: он убил Юрия 21 ноября 1325 г., а был казнен по приказу Узбека 15 сентября 1326 г. Эта традиционная для ордынцев пытка ожиданием с последующей расправой учит повиновению — не жертву, а свидетелей. Преступление Дмитрия состояло не в том, что он зарезал Юрия, а в том, что он сделал это «безъ цесарева слова», посягнув на верховное право хана казнить и миловать. Три убийства устрашили современников, особенно Ивана Даниловича, брата Юрия, который в ту пору находился в Орде. Его карьера началась на фоне интриг и метаний старшего брата. Он оказался в Орде в качестве заложника, участвовал в каратель- ной экспедиции Ахмыла, был свидетелем взмахов ордынской «сабли правосудия». Уроки страха и подчинения не прошли да- ром, и на протяжении всей жизни Иван пребывал под гипнозом Орды. По наблюдениям А. Н. Насонова, «Калита половину, вер- нее — большую часть своего княжения (на великокняжеском сто- ле) провел в Орде или на пути в Орду или из Орды» (Насонов 1940:110). Во всех тогдашних склоках на Руси он хранил верность хану. Во многих походах на Русь, то на поиски Юрия, то для ус- мирения мятежных тверичей, с татарским войском всякий раз шел кстати оказавшийся в Орде Иван Калита. Так случилось и в 1327 г., когда в Твери, вотчине великого князя Александра, брата Дмитрия Грозные Очи, восставшие тве- ричи сожгли ордынского посла Шевкала, двоюродного брата хана Узбека, и перебили сопровождавших его татар. Для наведе- ния порядка в улусе хан вызвал Ивана Калиту и послал его с ка- рательным войском (рать Федорчука) на Тверь. Александр укрыл- ся в Пскове, где его по истечении десяти лет попытался достать Иван Калита, склоняя к покаянию хану, а затем через митропо- лита Феогноста добился его отлучения от церкви и отъезда в Глава 6. Ордизм 263
Литву. В конце концов, после двенадцати лет изгнания и гоне- ний, Александр явился в Орду, где сначала был помилован, а за- тем, усердием Ивана Калиты, казнен вместе с сыном Федором. Именно Иван Калита, соединив в себе преданность хану, рачи- тельность улусника и коварство интригана, сумел извести сопер- ников и прирастить улус. Убийство тверских конкурентов стало средством возвышения московских князей. Верность Ивана Орде у одних вызывает осуждение, у других — понимание, поскольку служба Орде усиливала Москву. Созданию положительного обра- за Ивана Калиты порадели прежде всего московские священнос- лужители и летописцы XV–XVI вв. — в «Слове о житии и престав- лении» Дмитрия Донского его дед рисуется «собирателем земли Русской» (ПСРЛ Т. 4 1925:351). Иван Калита действительно соби- рал земли, расширив великое княжество за счет Дмитрова, Галича, половины Ростова и, возможно, Углича (Горский 2005:66, 67). И это собирание было тем успешнее, чем ревностнее князь служил хану. «Собирание земель» было возможно исключитель- но как экспансия власти Орды в лице Москвы и ее князя. Иван Калита и его сыновья сполна удостоились «чести татарской»: как отмечает летописец, московские князья были «пожалованы богом и царем» (ПСРЛ Т. 18 1913:92). Важнейшим приобретением Москвы можно считать заимствование ордынского «права» на за- хват чужих территорий (см. рис. 7). Вместе с тем Иван Калита сумел создать адекватную игу систе- му безопасности для Руси. По оценке М. К. Любавского, «Мос- ковское княжество во второй половине XIII в. и первой четверти XIV в. было наиболее безопасным краем бывшей Восточно- Суздальской земли… Сюда поневоле должно было сбиваться насе- ление соседних разоряемых областей». А истоки колонизацион- ной силы Московского княжества и «захватного характера» его политики кроются в скудости его природных ресурсов и большом притоке населения (Любавский 1996:217–219). Фактор безопасно- сти, даже ценой подчинения, сыграл значимую роль в формиро- вании русской общности, поскольку этничность вообще основана на системе безопасности. Ордынская традиция власти, укорененная в Москве Иваном Калитой, дала всходы в политическом устройстве Московии. Сын Ивана Симеон бывал в Орде так часто (6 раз за 13 лет княжения), 264 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
будто пытался превзойти в преданности своего отца. На середи- ну XIV в. пришелся пик зависимости Москвы от Орды. Однако в это время случился кризис кочевой империи, разорвавший ее на враждующие орды.
Самоуничтожение Орды
Монгольский стиль колонизации предполагал не заселение покоренных земель с последующим на них оседанием, а мобиль- ный контроль над обширным пространством кочевой империи. Во всех подчиненных странах монгольские ханы и их слуги про- должали кочевать (даже самые «оседлые» из них предпочитали кочующие ставки дворцам и городам). Как только хан со своим улусом прекращал агрессивное движение, он тут же оказывался мишенью для соседней орды или проигрывал в конкурентном противостоянии местным правителям, которые быстро усилива- лись, если не упускали случая военного усиления за счет орды. Так случилось, например, с монгольскими правителями Китая и Кыпчакской степи, причем срок «оседания орды» составил пол- тора века. Причиной тому был развал самих монгольских орд, и механизм самоуничтожения вызывал состояние, называвшееся в русских летописях «замятня». Сигизмунду фон Герберштейну принадлежит замечательное на- блюдение о татарах-кочевниках эпохи заката Орды (начала XVI в.): Насчет голода и сна [татары] до такой степени выносливы, что иногда выдерживают это лишение целых четыре дня, преда- ваясь тем не менее необходимым трудам. И в свою очередь получив что-нибудь на съедение, они пресыщаются выше меры, и этим обжорством вознаграждают себя за прежнюю голодовку, не оставляя после себя ничего. И таким образом, обремененные пищей и трудами, они спят по три или по че- тыре дня подряд. В то время как они спят таким глубоким сном, литовцы и русские, в область которых они делают вне- запные набеги и угоняют оттуда добычу, пускаются за ними в погоню и, откинув всякий страх, повсюду поражают их не- осторожных, обремененных пищей и погруженных в глубо- кий сон без караулов, в беспорядке (Герберштейн 1908:141). Это наблюдение применимо не только к эпизодам голодной охоты и последующего насыщения, но и к общему тонусу кочев- Глава 6. Ордизм 265
ников: голодная орда быстра и непобедима, тогда как сытая тя- желеет и становится легкой мишенью и жертвой. Долгая сы- тость — главный бич кочевников, сокрушающий орду эффективнее любого врага. В середине XIV в. хан Джанибек завоеваниями в Персии и Азербайджане расширил пространство Орды до максимальных размеров — от Иртыша до Днестра, включая Белую и Синюю орды, Булгарский, Хорезмийский, Кавказский и Русский улусы. Его сын и наследник хан Бердибек правил всего пару лет (1357–1359), но успел круто изменить настроение Орды. Прекратив внешние вой- ны, он потерял недавно покоренные области Азербайджана и Ирана, а главное — завоевательную агрессию, объединявшую ко- чевую империю. Более того, он обратил эту агрессию внутрь Орды, начав борьбу за власть с убийства дюжины своих родственников, в том числе восьмимесячного младенца-брата. С него в Орде нача- лась «великая замятня». В конце своего краткого правления Бердибек был убит; за ним последовали Кульпа (правил 5 месяцев, убит), Навруз (5 месяцев, убит), Хизр/Хидырь (14 месяцев, убит), Тимур-Ходжа (5 недель, убит); затем Орду терзали сразу несколько вождей: Мурат на правобережье Волги, Абдулла в Заволжье (при эмире Мамае), Болактемир в Булгарии, Тагай в Наручади (в Заволжье с 1363 по 1380 г. сменилось от 8 до 13 правителей — Горский 2005:82). Пораженная собственной агрессией, Орда во- шла в фазу самоуничтожения. Закат Орды связан не только с «перепроизводством» ханов, но и «перепромыслом» угодий. На волне успеха Орда стремительно разрасталась, собирая в себя попутные улусы. Затем она волей-не- волей, даже при бережном отношении к покоренным странам, опустошала их. В этом смысле орда достигала триумфа на краю пропасти — ее военно-грабительская масса превышала кормовые ресурсы, особенно когда она останавливалась в завоеваниях и начинала вытаптывать одно и то же «пастбище». Часто именно это «вытаптывание», уже лишенное мотивации новых захватов и свежей добычи, вызывало склоки внутри ордынской элиты. Погрязшая в смуте, Орда терпела поражение за поражением и теряла одно владение за другим, начиная с западных. В начале 1350-х гг. молдавский воевода Драгош Водэ изгнал монголов за Днестр. В 1355 г. Ольгерд Литовский установил контроль над 266 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
чернигово-северскими землями, в 1363 г. разбил татар у Южного Буга и вышел в ордынскую степь Поднепровья. В 1361 г. Хусейн Суфи отколол от Золотой Орды Хорезмийский улус. Для русских князей ордынская «замятня» стала стихией само- утверждения, когда к страху и покорности добавился стратегиче- ский расчет. Курьезы в Орде нарушали устои власти. Например, после смерти 13 ноября 1359 г. великого князя Ивана Красного «вси князи Роусьскыи» по обычаю направились в Орду, где в то время правил Навруз. Самозванцу Наврузу («сыну» хана Джанибека) было явно не до вдумчивого управления Русью, и он дал ярлык на великое княжение Андрею нижегородскому, который не питал склонности к «государевой службе» и отказался от ярлыка в пользу своего младшего брата Дмитрия суздальского. Тот пошел было во Владимир занимать великокняжеский стол, но самозванца Навруза в Орде сменил самозванец Хизр (еще один «сын» Джанибека). Русские князья вернулись в Орду засвидетельствовать верность но- вому владыке, но вскоре и тот отбыл к праотцам. Разъезжая взад-вперед с сомнительными ярлыками, девятилетний Дмитрий московский (будущий Донской) и его спутники не могли не усом- ниться в крепости ордынского царя, и впоследствии Дмитрий пер- вым нарушил «канон явки», прекратив частую езду в Орду. Из-за смуты в Орде русским князьям волей-неволей при- шлось воевать с татарами — не потому, что они вдруг ощутили прилив сил, а потому, что их вовлекали в сражения одни татары против других. В 1360–1370-е гг. рязанские и нижегородские князья уже мерялись силами с ордынскими князьями: Олег ря- занский в 1365 г. разбил Тагая, Дмитрий нижегородский в 1367 г. — Болактемира. Беклербек Мамай активнее других вовле- кал русских князей в татарские схватки. В 1370 г. по его воле и в сопровождении его посла Ачихожи Дмитрий нижегородский вое- вал укрывшегося «в Болгарех» князя Хасана (Асана), который был разбит и сменен ставленником Мамая Мухаммед-Султаном (вскоре Хасан основал свою новую ставку — Казань). В 1377 г. мос- ковско-нижегородское войско еще раз ходило «на Болгары» (Егоров 1985:63; Горский 2005:92). Как видно, в преддверии 1380 г. русские князья успешно прошли испытания в сражениях с татарами. И когда Мамай встретил на Куликовом поле боеспособную русскую рать, не ро- Глава 6. Ордизм 267
беющую перед ордынской конницей, он в первую очередь должен был винить в происходящем самого себя, поскольку неоднократ- но призывал русских ратников в походы на татар и тем самым искоренял привычную робость. И случилось это в тот самый мо- мент, когда Орда начала распадаться — метрополия слабела, а периферийный улус набирал мощь. Дмитрий московский (1359–1389) был уже реальным соперни- ком для татарских князей в конкуренции за власть в простран- стве Орды. При этом «Московский улус» обладал особой устой- чивостью на фоне хаотично собиравшихся и распадавшихся степных орд: даже после поражения лесное княжество вскоре воспроизводилось вместе со своими городами, селами и людьми. Татарские ханы и князья в условиях замятни утратили главное преимущество орды — ее централизованность — и оказались в хаосе всеобщей войны, будучи попеременно или даже одновре- менно преследователями и преследуемыми. Мамай сражался на Куликовом поле, а из заволжской Кок-Орды ему уже грозил Тохтамыш. В свою очередь Тохтамыш, подчиняя Орду и грабя Русь, с опаской оглядывался на мощь своего благодетеля Тимура. Оба вкусили доли временщиков и бегали от своих соперников по окраинам Орды. Особенно впечатляет география бесконечных по- ражений и скитаний хана Тохтамыша — «призрака Орды», скры- вавшегося в Крыму, Литве, Руси, Сибири. Из мощной метрополии Орда превратилась в арену разбоев, поглощавших силы слабею- щих кочевников. Силовые точки рассыпавшейся империи рассре- доточились на окраинах Великой степи, в том числе в Руси. Дмитрий Донской, несмотря на бегство от Тохтамыша летом 1382 г. и последующую выплату ордынского выхода, имел основа- ния величаться «царем русским», как это прозвучало в «Слове о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича» (Горский 2005:140). По своей роли в замятне он не уступал про- чим «царям орды», а по устойчивости и надежности Московский улус превосходил летучие степные отряды и кочевья. Кроме того, есть основания видеть в Москве не только крепнущую русскую ци- тадель, но и убежище для татар. Например, среди московских ки- личеев (послов) Дмитрия в Орду первым значится Толбуга, имя и статус которого (киличей — от тюркского килиш — «ходить друг к другу») свидетельствуют о татарском присутствии в Москве. 268 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Столкновения с ордынскими отрядами не мешали Москве че- канить монеты с ордынской легендой и платить ордынский вы- ход. Финал ордынско-русских отношений напоминал их начало: в отличие от периода подчинения и подданства русских князей с их частыми поездками в Орду, со времен Дмитрия Донского эти визиты стали более редкими, зато участились набеги татар на Русь (Мамай 1380 г., Тохтамыш 1382 г., Едигей 1408 г. и др.). Эти набеги по характеру напоминали завоевательные экспедиции, что свидетельствует об обновлении отношений бывшей метропо- лии Орды и зависимого улуса Руси. «Великая замятня», начавшаяся при жизни московского князя Василия Темного (1415–1462), расколола Орду на несколько орд — Большую, Крымскую, Ногайскую, Казанскую. Пока одни ордын- ские князья продолжали набеги на Русь, другие избрали ее своим убежищем. После разгрома Золотой Орды Тимуром на исходе XIV в. начался массовый отток ордынцев на окраины бывшей им- перии, в том числе на север. В середине XV в. некоторые кочевые улусы осваивали лесные угодья — например, зимой 1444 г. золото- ордынский царевич Мустафа кочевал близ Рязани и из-за лютых морозов и падежа лошадей просился зимовать в городе (Соловьев 2 1988:392). Приближалось время, когда «Золотая Орда ныне или завтра долженствовала исчезнуть по ее собственным, внутренним причинам разрушения» (Карамзин 1 2003:717).
Татарские цари Московии
Кн. Н. С. Трубецкой утверждал: «Московское государство воз- никло благодаря татарскому игу… “Свержение татарского ига” свелось к замене татарского хана православным царем и к пере- несению ханской ставки в Москву» (Трубецкой 1995:157). В этом наблюдении выражена позиция евразийцев, отмечавших судьбо- носное воздействие монгольских и татарских традиций на Московскую Русь, унаследовавшую от Орды принцип верховной (ханской) собственности на землю и ее население, методы учета подданных (переписи), коммуникации (ямская гоньба), управле- ния (русский лексикон пополнился монголо-тюркскими словами «деньги», «казна», «таможня», «ярлык», «ясак»). Д. Островски добавляет к числу монгольских заимствований московские двой- ные административные структуры, должности тысяцкого (у мон- Глава 6. Ордизм 269
голов беклярибек), «двор» (орда), административное деление на волости и пути (тумены и даруги), печать (тамга), дипломатиче- ский церемониал, «челобитье» (у тюрок bas ur-), военное дело и вооружение, местничество и покорное служение, термины «ба- зар», «балаган», «барыш», «стакан» и др. (Островски 2001:148– 153, 166). Не самыми существенными, но знаковыми являются заимствования русскими у татар понятия сеунч («победа, весть о победе» — в начале XVII в. была составлена «Книга сеунчей» с перечнем побед русских войск), а также боевого клича ура! Вслед за евразийцами Н. М. Мириханов рисует прямую преемствен- ность между Золотой Ордой и Российской империей, подчерки- вая, что не менее четверти русских аристократических родов про- исходили из «тюрко-татар» (Мириханов 2002:47). В середине XV в. начался новый этап ордынской колониза- ции, когда ханы и царевичи разных орд, теряя силу и власть, приходили на Русь не завоевывать, а жить и служить. Реально властвуя, ханы не ехали на Русь, вызывая к себе князей, а утра- тив власть, сами потянулись в Московию. Если учесть, что ханы кочуют не в одиночку, а непременно с ордой, то можно предста- вить сдвиг направленности колонизации: отныне Москва напол- нялась ордизмом не только через политическое влияние, но и пу- тем физического переселения ханов и орд. При этом ордизм мало-помалу «переходил на оседлость». Роль посредника в рокировке «метрополия–колония» между Ордой и Москвой сыграл внук Тохтамыша хан Улу-Мухаммед (1405–1445), в свое время правивший Золотой Ордой и Крымом, скрывавшийся в Литве, а затем в Булгарии. Сыновьям Улу- Мухаммеда Махмутеку и Ягупу удалось в бою под Суздалем в 1445 г. пленить великого московского князя Василия II и полу- чить за его освобождение огромный выкуп («всю казну»), а также русские земли по Оке в кормление татарам. Эта сделка вызвала негодование двоюродных братьев московского князя, которые ос- лепили Василия, вопрошая: «Для чего любишь татар и даешь им русские города на кормление? Для чего серебром и золотом хри- стианским осыпаешь неверных? Для чего изнуряешь народ пода- тями?» (Карамзин 1 2003:623). Обратной стороной этой драмы стало появление на Руси ордынских царевичей, прибывших на кормление и ратную службу. 270 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
После смерти Улу-Мухаммеда в 1445 г. казанским ханом стал его старший сын Махмутек (Бахтин 2008). Соперничество за власть в Казани между Махмутеком и его младшими братьями Касимом и Ягупом совпало по времени (1446–1447 гг.) и перепле- лось событийно с борьбой за власть на Руси между Василием II и Дмитрием Шемякой. На оси Казань–Москва обозначились враж- дебные полюса — Махмутек в союзе с Шемякой, Василий в союзе с Касимом и Ягупом, — но в целом образовалось общее простран- ство «татарско-русской замятни». Соперничеству Казани и Москвы суждено было затянуться еще на столетие, но именно в середине XV в. случился судьбоносный поворот: вслед за Василием Темным, вернувшимся из казанского плена, на Русь прибыл казанский царевич Касим. Если прежде «вольные цари» посылали на Русь своих темников и баскаков, и лишь горемыка Тохтамыш в своих ратных странствиях навестил северную Русь, то теперь Москва приобрела собственного хана, ца- ревича-изгоя Касима. Практика союзов и приглашений степных царевичей была популярна со времен половцев; Витовт литовский оказал прием Тохтамышу, а его внук Василий Темный (1425–1462) проявил повышенную симпатию к татарам: есть сведения, что и до Касима на московской службе в 1445–1446 гг. состоял Чингисид Бердедат, сын Худайдата (Горский 2005:148). Однако именно с Касима начинается эпоха татарских ханов Московии. Выступление султана Касима в защиту Москвы случилось в 1449 г., когда «скорые татары Седи-Охматовы» совершили набег на Русь, «много зла учинили христианам, секли и в полон вели», а так- же пленили жену князя Василия оболенского. В этот момент на раз- бойных татар двинулся из Звенигорода «султан Кайсым». При этом реакция ордынцев на появление султана напоминала замешатель- ство нашкодивших слуг: «они разбежались по земле», «побежали назад», а Касим, «с коими встретился, тех бил и полон отнимал». Можно не сомневаться, что заступничество султана перевернуло в глазах ордынцев статус Москвы. Василий II поддержал этот перево- рот передачей во владение Касиму в 1452 г. Городца Мещерского на Оке, где султан «построил град себе, именовал Крым ханский» (Татищев 3 2003:362; Вельяминов-Зернов 1863:28). Так в пределах Московского княжества возникло Касимовское царство (ханство), равное по статусу Казанскому и Крымскому. Глава 6. Ордизм 271
Вскоре расселенные по Оке татарские царевичи образовали щит против набегов ордынцев, обычно переходивших Оку в районе Коломны и Серпухова. «Окская украйна» превратилась в оборо- нительную линию: среднюю Оку заслонил Касим, на верхней Оке в Новом городке на устье Протвы вскоре встал казанский ца- ревич Муртоза — «с татарами для отражения татар» (Любавский 1996:240, 247). Отныне всякий ордынский вождь, посягнувший на Москву, имел дело не только с русским князем, но и с ордынскими цареви- чами. В 1450 г. ордынский отряд Малымбердея был разбит татар- ской конницей из Коломны на р. Битюг, левом притоке Дона в его среднем течении. Так далеко в степные владения Орды москов- ские войска прежде не заходили. Вслед за своим отцом, Василием Темным, Иван III тоже «предпочитал действовать против Орды преимущественно руками союзных, зависимых и служилых татар- ских правителей» (Горский 2005:147, 148, 184). В 1472 г. хан Ахмат прервал грабительский поход на Русь, узнав о сосредоточении на Оке московских войск, среди которых «царевич Даньяр Каисимович на Коломне стоит с татарами, а князь Андрей Большой в Серпухове, а с ним Муртаза царевич Мустафин, сын царя Казанского». Ахмат «побеже прочь», опасаясь, что «князя великого царевичи» Даньяр и Муртаза «возьмут Орду и царицу его» (Алексеев 1989:71).7 Хан лучше других осознавал опасность татарских царевичей с их так- тикой встречных облав и дальних рейдов. Касимовские татары послужили не только оборонительным щитом Московии, но и ключом к новой дипломатии. Татарские царевичи, оказавшись «на службе» московского князя, привнесли с собой на Русь формальный статус «царства». Как видно из ду- ховной грамоты Ивана III и «докончаний» его сыновей Василия и Юрия о «выходах ординских», «Царевичев городок» (Касимов) в те годы приравнивался по статусу к ханствам Крыма, Астрахани и Казани (Горский 2005:166). Альянс с Чингисидами вывел Москву на первый план в ордынском политическом пространстве, создав 7 31 декабря 1472 г. великий князь дал царевичу Муртазе, сыну казан- ского хана Мустафы, «городок новый на Оке со многими волостями». К 1479 г. на Руси обрел «опочив» бежавший из Крыма Джанибек (Зенебек), а осенью 1479 г. к московскому князю на службу прибыли братья крым- ского хана Менгли-Гирея Нур-Даулет (Мердулат) и Айдар (Алексеев 1989:77, 83, 85). 272 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
основу «братских» отношений с правителями Крыма, Казани и других орд. Поддержка крымского хана Менгли-Гирея, в том чис- ле его своевременные набеги на литовские земли (Подолию),8 за- метно поколебали решимость хана Большой Орды Ахмата в 1480 г. на Угре, и погром зимовища Ахмата в 1481 г. ханом Ибаком и ногайскими мурзами вряд ли обошелся без «татарской руки» Москвы. Царевич Мегмет-Аминь, сын Ибрагима, получивший от Ивана III в кормление Каширу, в 1487 г. был отправлен с ратью (в компании Даниила холмского) на Казань, где посажен на царство и правил «в качестве московского присяжника и данника», а Иван III добавил к своему титулу звание «Болгарский» (Любавский 1996:260, 261). Благодаря касимовским царям великий князь мос- ковский приобрел право высшей ордынской дипломатии и, соот- ветственно, прямой доступ к Казани, Астрахани, Ногайской орде. Касима, Ягупа и их наследников обычно называют «служилы- ми Чингисидами». На самом деле татарские царевичи, обосновав- шиеся в Московском княжестве, сыграли не просто служебную, а ключевую роль в рокировке «метрополия–колония» между Ордой и Москвой. За своими царевичами татары двинулись на Русь (как и в Литву) уже не воевать, а служить. «Призвание татар» с тех пор стало московской традицией. В 1471 г. в походе Ивана III на Новгород участвовал сын Касима царевич Данияр, а князь Василий Оболенский-Стрига возглавлял татарскую конницу; в 1477 г. московскую рать на Новгород вел казанский царевич Муртаза; в 1518 г. Василий III при приближении войск крымского хана оставил Москву на попечение татарского царевича Петра. По этому поводу удачно выразился Н. М. Карамзин: «политика вели- ких князей вооружала монголов против монголов» (Карамзин 1 2003:680). При Иване Грозном около города Романова на Волге были «испомещены многие татарские мурзы». Становясь русски- ми помещиками, татары «принимали крещение и сливались с русскими служилыми людьми» (Ключевский 2 1988:192). С года- ми «русских татар» становилось все больше, и приток татар на 8 Отступив от Угры, Ахмат «распусти вои по всей земли Литовскии», пленил 12 городов и большой полон вывел. Иначе говоря, грабитель- ский набег в ордынском стиле состоялся, но пришелся не на московские, а на литовские земли. Правда, именно добыча (богатство и полон Литовской земли) спровоцировала Ибака на убийство и ограбление орды Ахмата зимой 1481 г. в междуречье Волги и Дона. Глава 6. Ордизм 273
Русь принял вид переселенческой колонизации. Подобно полов- цам три века назад, татары селились в городах, заводили русских жен и крестились. Они оставались военно-политической элитой, но адаптировались к новой культурной среде. Москве от Орды до- стались не только войска, но и дани. Например, после стояния на Угре московские сборщики дани продолжали собирать ордынский выход (Алексеев, 1989:149), который превратился в «московский выход» и лег в основу фискальной системы новой державы. Синдром русско-татарского со-властия проявлялся в Московии до Смуты, и распри между правителями, например по поводу Казани, только подтверждают эту связь. Иван Грозный всю жизнь доказывал свое право на царский титул, но при этом в 1574 г. венчал на московское царство — «великим князем всея Руси» — касимовского хана Саин-Булата, в крещении Симеона Бекбулатовича (до него в 1553 г. под тем же именем Симеон с от- чеством Касаевич был крещен и включен в круг «московских ца- рей» последний казанский хан Едигер). В 1574–1575 гг. царские указы выходили от имени Симеона Бекбулатовича, а Иван слал ему челобитные, подписываясь князем московским Иванцом Васильевым. Он «вышел из города, жил на Петровке; весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, ссаживается от царева места далеко, вместе с боярами» (Соловьев 3 1989:546, 547). Затем Иван вернулся на царство, а Симеону Бекбулатовичу пожаловал титул великого князя тверского и отдал Тверь и Торжок. По замечанию В. О. Ключевского, «здесь не все — политиче- ский маскарад»: царь Иван, одержимый угрозой боярской измены, иногда всерьез ощущал себя в Москве изгнанником и скиталь- цем (судя, например, по духовной 1572 г.), скрывался в Алек- сандровской слободе, Петровке и даже помышлял о побеге в Англию. Отгораживаясь от земщины с ее боярством, он провоз- глашал татарских ханов правителями Руси: «можно сказать, что Иван назначал того и другого Симеона председателями думы земских бояр… выставляя себя особым, опричным князем мос- ковским» (Ключевский 2 1988:167–169). Ивана Грозного трудно заподозрить в потворстве боярской зем- щине и добровольных уступках власти. Эта иерархическая бутафо- рия, помимо маний и фобий, содержит понятное современникам 274 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
представление о Московии как о татарском царстве и трезвый рас- чет на исполнительность татарских царей-соправителей. Иван те- шился властью, раздавая титулы тем самым татарам, которые еще недавно раздавали ярлыки русским князьям. Его статусное пре- восходство над «московскими Чингисидами» выражалось более всего в их крещении и в женитьбе по христианскому обряду Симеона Касаевича на Марии Кутузовой, а Симеона Бекбулатовича на Анастасии Черкасской. Крещеный хан — покоренный хан, даже если он величается великим князем всея Руси. Иван Грозный от- крыл эпоху «крещеного ордизма», исходящего уже не из Орды, а из Московии. Не исключено, что татарские пристрастия Ивана Грозного свя- заны с его родословной: он потомок, с одной стороны, Дмитрия Донского, с другой — Мамая9 (в этом смысле для него Куликовская битва — семейная история). А если учесть, что Мамай был женат на дочери хана Бердибека, то Иван IV оказывается причастным и к Золотому роду Чингис-хана. Это использовали и льстецы из та- тар; например, мирза Белек-Булат называл Ивана IV «Чингишовым сыном Белым князем» (Зайцев 2004:151). Иван не только смело венчался на царство, но и с чингисидской решительностью соби- рал под свою руку другие татарские царства. Когда после взятия Казани и Астрахани в 1550-е гг. он стал «трижды царем», на трон- ных приемах иногда демонстрировались все три короны.10 Многим историкам симпатии Ивана Грозного к «царю Симеону» кажутся странными, но Борису Годунову они внушали тревогу. В 1598 г. бояре целовали крест Борису с присягой «царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети»; вскоре царь Борис лишил Симеона вотчины, со- слал в дальний городок и, по слухам, ослепил. Не остался равно-
Внук Мамая Лекса перешел на службу к великому князю литовско-
9
му Витовту, принял в Киеве крещение под именем Александр и, получив от Витовта в удел город Глинск, стал именоваться князем Глинским. Его потомок князь Василий Глинский, вместе с братьями Иваном-Мамаем и Михаилом, в 1508 г. выехал из Литвы в Москву, а в 1526 г. дочь Василия Глинского Елена вышла замуж за великого князя Василия III и стала матерью Ивана IV (Долгоруков 1857:359; Зимин 1988:142). 10 Например, на приеме посольства Бауса (1583–1584 гг.) царь сидел «имея возле себя три короны: московскую, казанскую и астраханскую» (ЧОИДР 1884:98). Глава 6. Ордизм 275
душным к долгожителю Симеону и Лжедимитрий I, постригший его в монахи под именем Стефан, и Василий Шуйский, велевший сослать Симеона на Соловки. Как видно, на рубеже XVI–XVII вв. иерархические игры Ивана IV представлялись реальным риском. Апогеем «крещеного ордизма» стало правление Бориса Годунова, потомка татарского мурзы Чета, выехавшего из Орды в Москву при Иване Калите, крестившегося под именем Захария и основавшего в 1330 г. Ипатьевский (Ипатский) монастырь под Костромой (Любавский 1996:189). Само избрание нового царя «всем миром» служит иллюстрацией этого гибрида колонизации: Под угрозой тяжелого штрафа за сопротивление полиция в Москве сгоняла народ к Новодевичьему монастырю челом бить и просить у постригшейся царицы ее брата на царство. Многочисленные пристава наблюдали, чтобы это народное че- лобитье приносилось с великим воплем и слезами, и многие, не имея слез наготове, мазали себе глаза слюнями, чтобы откло- нить от себя палки приставов. Когда царица подходила к окну кельи, чтобы удостовериться во всенародном молении и плаче, по данному из кельи знаку весь народ должен был падать ниц на землю; не успевших или не хотевших это сделать пристава пинками в шею сзади заставляли кланяться в землю, и все, под- нимаясь, завывали, точно волки. От неистового вопля расседа- лись утробы кричавших, лица багровели от натуги, приходи- лось затыкать уши от общего крика (Ключевский 3 1988:25, 26). За впечатляющим «московским голосованием» последовало создание Годуновым целой индустрии слежки, доносов, опал, пыток, казней. Этот, по выражению В. О. Ключевского, «рабо- царь» (царь из рабов) представлялся современникам «загадоч- ною смесью добра и зла», и именно ему, правившему Московией уже при царе Федоре, Россия обязана крепостным правом (Ключевский 2 1988:290, 291; 3 1988:20–29). В XVI в. на стыке монгольской (ордынской) и нижнерусской культур сложилась орд-русская или московская (по названию ее форпоста) культура, основанная на жестком централизме власти и военно-данническом промысле. «Оседлый ордизм» (в россий- ском варианте «крещеный ордизм») существенно отличен от сво- его кочевого прообраза. Ордизм органичен для кочевья, а в ста- тичном социальном теле он вызывает вздутия и разрывы (смуты). 276 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
В российской историографии фактор орды (ига) расценивает- ся в широком спектре: (1) «Золотая Орда в период расцвета — по-видимому, самое свободное и отличающееся высоким уров- нем жизни населения степной зоны богатое государство Европы… Верховная власть Орды… способствовала формированию на Руси единого мировоззрения и, следовательно, этноса — русского эт- носа» (Кульпин 1998:24, 183); (2) «Русские князья оказывались лично зависимыми от Орды, как крепостные, они привыкали к рабскому, унизительному положению… Представления о нормах права — как международного, так и государственного, а тем бо- лее личного — на несколько столетий были совершенно исключе- ны из системы мышления русского народа… Ясно, что все это создавало не только препятствия на пути развития русской госу- дарственности, придавало этому развитию уродливо-извращен- ные, чисто рабские черты, но и оказывало огромное негативное воздействие на формирование психологии русской нации в це- лом, причем как общественной, так и личной психологии» (Похлебкин 2000:43). С разных позиций историки сходятся в том, что именно ордынский период был временем формирования этносоциального пространства России, при этом факт нацие- строительства вызывает воодушевление, а качество рожденной «в холопстве» нации — уныние. Н. М. Карамзин, завершая рассказ о «стоянии на Угре», облег- ченно вздохнул: «Здесь конец нашему рабству» (Карамзин 1 2003:722). Это верно в плане прямого подчинения Руси Орде. Однако сам по себе ордизм не ушел вместе с ханом Ахматом в степь. Он основательно укрепился в Московии, превратившись в один из господствующих в пространстве России архетипов. Русь освободилась от Орды, но не от ордизма, вросшего в ее ментали- тет и политику. По наблюдению Г. В. Вернадского, «влияние мон- гольской модели на Московию дало свой полный эффект только после освобождения последней от монголов» (после 1480 г.) как «эффект отложенного действия», связанный с переходом на мо- сковскую службу «сонмов татар» (Вернадский 1997:341, 342).
Пополох
Кочевой ордизм подразумевал не оккупацию страны, а ее пре- вращение в военно-промысловое угодье, где собиралась дань, Глава 6. Ордизм 277
шла охота на рабынь и рабов. Монголам вполне по силам было навести жесткий порядок в дани и повинностях, но это лишало «дикую охоту» прелести азарта и риска. Создается впечатление, что они намеренно не сближались с завоеванными народами, со- храняя их статус «дичи». Кочевая колонизация оседлой страны состояла не в оседании кочевников в городах, а в контроле над покоренным пространством. С оседанием кочевник теряет власть над пространством и начинается новая фаза колонизации — «пе- реход кочевников на оседлость». Примечательно, что изначально к улусу Джучи отошла лишь Нижняя Русь — область рек южного стока, некогда принадлежав- шая хазарам, а затем находившаяся в орбите влияния печенегов и половцев, тогда как Верхняя Русь, по рекам балтийского стока, оставалась вне ордынских рейдов. Поход полководцев Батыя не достиг Новгорода, что обычно объясняют весенней распутицей и неудобством северных дебрей для степной конницы. Все это вер- но, но суть в том, что монголы отправились на Русь не ради окку- пации страны, а на большую облавную охоту, которая предпола- гала не только азартный разгул, но и своевременное возвращение. Судя по всему, Бурундай не дошел 100 верст до Новгорода по «промысловому расчету» облавы и возвращения с добычей. Северная поворотная точка конной облавы степняков и позднее находилась примерно на том же тверском рубеже, где весной 1238 г. остановилась монгольская конница. «Оседлым углом зрения» представляются описания ордын- ских ратей как завоевательных военных походов. Так выглядят рассказы летописей и в еще большей мере историков, повествую- щих об ордынско-русских отношениях как о межгосударственной политике. Действительность проще: ордынцы регулярно проводи- ли на Руси облавную охоту на людей, а попутно усмиряли мятеж- ных князей. Ордынцы брали один и тот же город многократно не потому, что в очередной раз утверждали свое господство, а потому, что промысловое угодье «поспевало» для нового опромышления. Впрочем, в этом промысле было свое распределение ролей: ор- дынцы тешились добычей, русские князья использовали, как могли, эти рейды для своих целей. Некоторые (лучше других Иван Калита) умудрялись выступать диспетчерами татарских по- ходов, и в этом состоял внутриколониальный менеджмент. Расчет 278 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
призывавших татар князей состоял в том, что татарская рать не оставалась на Руси, а лишь грабила ее и удалялась прочь с добычей. Главной добычей для кочевников всегда были люди-рабы, и не только в целях экономической выгоды от работорговли. Евро- пейское мышление, сводящее все жизненные цели к деньгам и обогащению, отличается от кочевнического, для которого деньги и богатства служат эквивалентом лишь в общении с европейцами. Для кочевника сама по себе власть над «стадами людей» имела ба- зовый жизненный смысл, и «стадо», контролируемое напрямую или на расстоянии, было экзистенциальной ценностью и «челове- ческим капиталом». Кочевое кормление представляло собой свое- образный стиль колонизации, когда колонисты не оседали, а периодически кочевали по покоренному улусу. На Руси набеги татар вызывали состояние, называемое в лето- писях «пополох». По смыслу это напоминает потревоженное охот- никами промысловое угодье. Одна из функций русских князей, с точки зрения хана, состояла в умиротворении людей после обла- вы для их восстановления к следующей облаве. Эта роль сродни егерской по поддержанию порядка в охотничьих угодьях и их ох- ране от посторонних вторжений. По-видимому, жители Руси тол- ком не понимали, что с ними происходит и почему завоеватели не правят ими, а занимаются «люделовством». Разумеется, ни о ка- кой договорной основе подобных отношений речь не шла, и от неясности происходящего «пополох» только усиливался. Летописцы наполняют описание каждого нашествия Орды дра- матическими подробностями, важными для русских князей и са- мих летописцев. Для Орды каждая такая драма была лишь пово- дом для очередной «охоты», и все нашествия проходили по одному сценарию: Скрывая свое движение от московских степных разъездов, та- тары крались по лощинам и оврагам, ночью не разводили ог- ней и во все стороны рассылали ловких разведчиков. Так им удавалось незаметно подкрадываться к русским границам и делать страшные опустошения. Углубившись густой массой в населенную страну верст на 100, они поворачивали назад и, развернув от главного корпуса широкие крылья, сметали все на пути, сопровождая свое движение грабежом и пожарами, захватывая людей, скот, всякое ценное и удобопереносное Глава 6. Ордизм 279
имущество… Полон — главная добыча, которой они искали, особенно мальчики и девочки. Для этого они брали с собой ременные веревки, чтобы связывать пленников, и даже боль- шие корзины, в которые сажали забранных детей. Пленники продавались в Турцию и другие страны. Кафа была главным невольничьим рынком, где всегда можно было найти десятки тысяч пленников и пленниц из Польши, Литвы и Московии. Здесь их грузили на корабли и развозили в Константинополь, Анатолию и в другие края Европы, Азии и Африки… Пленные прибывали в Крым в таком количестве, что один еврей-меня- ла, по рассказу Михалона, сидя у единственных ворот переко- пи, которые вели в Крым, и видя нескончаемые вереницы пленных, туда переводимых из Польши, Литвы и Московии, спрашивал, есть ли еще люди в тех странах, или уж не оста- лось никого (Ключевский 2 1988:197, 198). Князьям приходилось умиротворять разоренный очередным набегом Русский улус, а летописцам (и позднее историкам) подби- рать слова для толкования этой охоты как политического события. Нередко случались конфузы и в действиях князей и в пояснениях летописцев, отчего возникали картины «паники на птичьем дво- ре». Например, вторжение татар зимой 1239 г., по словам М. К. Любавского, «вызвало сильную панику среди населения, еще не пришедшего в себя после Батыева погрома» — «Бе же пополох тогда по всей земле, сами бо себя людие не ведаху кто где бежит от страха». В 1252 г. Неврюева рать, разбив князя Андрея Ярославича и уведя в Орду множество людей, также вызвала «пополох» и бег- ство жителей, и князю Александру Ярославичу «пришлось соби- рать разбежавшихся людей и водворять их на прежнее местожи- тельство». Князь Андрей городецкий, четырежды приводивший на Русь татар, пытался нацелить их на Переяславль, где сидел с дру- жиной его противник князь Дмитрий, но татары, едва ступив на Русь, «рассыпались по всей стране, … все запустошили и пограби- ли… и повели в плен мужчин, женщин и детей». Показательна траектория Дюденевой рати, которую в 1293 г. привел на Русь Андрей: татары «опустошили Муром, Владимир, Суздаль, Юрьев, Переяславль, Москву, Коломну, Можайск, Волок Ламский, Дмитров, Углич и другие города и уезды» (Любавский 1996:183). Ю. Г. Алексеев заметил, что «длительность ордынских “ратей” измерялась, как правило, неделями, самое большое 1–2 месяцами… 280 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
В случае успеха (Тохтамыш в 1382 г., Едигей в 1408 г., Улу- Мухаммед в 1439 г., Мазовша в 1451 г.) они форсировали Оку, вы- ходили к Москве, рассыпались отрядами по Русской земле, предавая города и волости огню, мечу и разорению… Тохтамыш простоял под Москвой всего несколько дней, а затем, взяв ее, бы- стро отступил за Оку. Едигей стоял под Москвой три недели, Улу- Мухаммед — десять дней, Мазовша — два дня». Правда, это точное наблюдение истолковывается несколько прямолинейно: «На дли- тельную кампанию у Орды не хватало сил и средств», и только в 1480 г. на Угре «впервые за всю историю русско-ордынских войн хан Ахмат проводил длительную кампанию, не надеясь на внезап- ность, а рассчитывая нанести удар наверняка и с решительным по- литическим результатом» (Алексеев 1989:90, 91). Риторика научного сочинения — «удар наверняка», «решитель- ный политический результат» — иллюстрирует разность ментали- тета кочевника и историка. Там, где ордынский воин тешился уда- лью, разбоем и добычей, ученый ищет значимого политического итога. Затем оказывается, что победа (например, над Мамаем) вдруг оборачивается поражением (от Тохтамыша), и вместо «ре- шительного результата», которого так недостает историку, обнару- живается бесконечная и беспечная охота, из-за которой «иго» вме- сте с «пополохом» затягивается на два с половиной века. Слово «пополох» странным образом созвучно слову «холоп», и в исторической реальности они взаимосвязаны: холопство — не со- циальный статус, а состояние души, подавленной страхом и расте- рянностью. Когда Иван Грозный заявлял: «Жаловать своих холо- пей вольны мы и казнить их вольны же», — он обращался к охватившему все слои московитов холопству. «Пополох» надолго пережил «иго» — иго прошло, а пополох остался. Тактика пополоха как тонуса стадного страха была своего рода порядком, поддержи- ваемым Ордой в покоренных улусах, а затем, как и методы укроще- ния «князей по вызову», была унаследована российской практикой управления. *** Ордизм соответствует типу властной, или административной, колонизации, в максимальной форме представленной кочевыми империями. Прочно вошедший в культуру Руси-Московии, ор- Глава 6. Ордизм 281
дизм не обошел своим влиянием и Европу, где он выразился в арабском завоевании. Можно видеть сходство в проектах Генриха Мореплавателя (1394–1460), сочетавшего реконкисту и католи- цизм, и Ивана III (1440–1505), связавшего русскую реконкисту и византийскую идею. Проще всего отождествить ордизм в российской традиции с им- перскостью, культом правителя, завоевательной агрессией и, соот- ветственно, с властной, или административной, колонизацией. Однако через ордизм в русскую культуру передалось и свойство мо- бильности и мобилизации (на психологическом уровне это до сих пор выражается кличем ура, заимствованным русскими от ордын- цев). В отличие от быстро расцветающих в войне и гибнущих в мире степных кочевых империй, Московское царство укрепилось на цепкой славянской локальности и ордынской магистральности. По потенциалу и устойчивости московская культура превзошла со- седние, включая степных кочевников и вечевых людей Севера. Ордизм поныне жив, сохраняя Россию как страну единовластия. Он создает основание традиционного межэтнического диалога рус- ских и татар, а в идеологическом измерении — евразийства. При этом он довлеет настолько, что историки до сих пор следуют ему, не осознавая корней своей приверженности единству и целостности державы. Остается удивляться, насколько близко в пантеоне героев отечества стоят столь разные персонажи, как Александр Невский и Дмитрий Донской — применительно к сюжетам колонизации пер- вый привел Русь в иго, а второй вывел ее обратно. Однако по суще- ству это справедливо, так как ордизм — не темный эпизод россий- ской истории, а ее устойчивый вектор. Глава 7. Понтизм, или теополитика
Югоцентризм. Путь к смирению. Миссия в Сарае.
Освящение и проклятие. Затмение.
Траектория мифа. Византийские грезы
Нордизм и ордизм не ужились бы в одном пространстве без идеологического купола, преобразующего их жесткие силовые ли- нии в картину порядка. Эта третья магистраль имеет вид теополи- тики — «политики от бога», призванной придать реалиям идеаль- ный облик, создать сверхдействительность. Речь идет не о фикции, а о практической идеологии, организующей и упорядочивающей мотивы и ценности. Такую роль, как заметил К. Гирц, играет рели- гия, образующая «ауру абсолютной реальности», или «реальной реальности» (Geertz 1973:112). Гуманитарные технологии, которы- ми оперирует религия, существенно отличаются от технологий, ге- нерирующих реалии иного уровня, например демографические или экономические. Религиозный дизайн пространства — дело умов, душ и рук посвященных, принимающих на себя бремя выс- шей, а иногда единственной, «истины». Как-то в середине 1990-х на лекции в Дартмутском колледже меня спросили: «Кому в России принадлежит земля?» Я ответил: «Богу. Вопрос лишь в том, кому в России принадлежит Бог». Можно применить это суждение к земле не только в физическом смысле, но и в ее измерении как страны или народа. Во все времена у разных народов религии не только освящали действия, но и направляли их. Из уже рассмотренных сюжетов экспансии и колонизации это вид- но по роли Дельфийского оракула в греческой колонизации, рели- гиозной идеи — в проекте португальского принца Энрике. Без «пер- ста Божьего» не состоялась ни одна колонизация, без идеи богоизбранности не обошлась ни одна империя. Это в полной мере относится и к России, судьба которой пропитана религиозностью. Понятие «понтизм»1 (от греч. πόντος — «море») как истори- ко-географическое обозначение пути, по которому в Восточной 1 Слово «понтизм» — не самое благозвучное для русского слуха, зато удобно в сочетании с ордизмом и нордизмом. Можно игнорировать жар- гонное значение слова понт («выгода», «блеф»), хотя оно по случайному совпадению перекликается с характером некоторых идеологем и мифо- логем, свойственных понтизму. 283
Европе шли завоевания и религии, относится ко времени, когда Понт (Черное море) был крупнейшим евразийским перекрестком водных и сухопутных коммуникаций. Здесь сплетались маги- страли юга (пути вдоль гор в эпоху камня и по морским проли- вам в эпоху металла), севера и запада (речные пути Балто- Понтийского междуморья) и востока (по Великой степи). Именно в Причерноморье, по представлениям древних, проходила грани- ца между Европой и Азией. С эпохи бронзы на этом перекрестке южные царства встреча- лись с «северными варварами». Если для южан этот путь вел в Колхиду и Гиперборею, то для северян он был дорогой в Элладу, позднее в Рим, Царьград и Святую землю. В понтийском узле в разное время сплетались эллино-скифский (или даже милет- ский, судя по господству милетских колоний на берегах Понта Евксинского) и римско-готский пути коммуникации. В теополи- тическом измерении эта магистраль выразилась в эллинском влиянии на Причерноморье, затем в распространении христиан- ства в Закавказье (Армении, Грузии), иудаизма (у хазар), ислама (у булгар и кочевников степей). В эпоху варяжской Руси южный (понтийский) вектор реализовался в походах викингов на Византию и Болгарию, принятии ими христианства от ромеев (по преданиям, со времен Аскольда и Дира) и религиозной зависи- мости Руси от византийской церкви.
Югоцентризм
В российской историософии понтийский вектор устойчиво со- относится с греческим православием и нередко именуется «визан- тизмом», хотя он действовал задолго до рождения Византийской империи (IV в. н. э.) — по меньшей мере, со времен греческой ко- лонизации Причерноморья, в том числе появления дорийского Византия (VII в. до н. э.). К. Д. Леонтьев, первым употребивший слово «византизм», сетовал, что оно сослужило ему «плохую служ- бу в русской литературе», вызывая бесконечные нападки даже со стороны единомышленников (Леонтьев 1996:663). В историографии этот вектор выражен югоцентризмом, опира- ющимся на версию дунайского (южного) происхождения славян, звание Киева «мати градом русьскым» и византийские истоки пра- вославия. Между тем это наименование Киева связано не с рожде- 284 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
нием, а с крещением; Киев, если угодно, — «крестная мать» (или отец) Руси. Как заметил И. П. Медведев, прозвание Киева «мате- рью городов» исходит из его соперничества с Константинополем (aemula Sceptri Constantinopolitani) и «является несколько неу- клюжим калькированием греческого слова женского рода “митро- полис” (преном Константинополя), в то время как и название “Киев” и само русское слово “город” — мужского рода» (Медведев 2014:301). Иначе говоря, звание «матери» применительно к Киеву — не более чем подражание византийскому обозначению Константинополя как «матери городов» (mitropolis). В летописях нет названия «Киевская Русь» — это поздний и поныне популярный идеологический и историографический кон- структ, настраивающий на восприятие Киева как очага древней государственности Руси. Эта идеологема настолько увлекатель- на, что заставляет даже серьезных исследователей опрокидывать реалии и представлять становление государства с юга на север — толковать путь «из варяг в греки» как путь «из грек в варяги» (Рыбаков 1982:284, 294). Идеологема «Киевская Русь» — эффект понтизма в двух смыслах: как доктрина югоцентризма и как тео- политика христианства. Долгие столетия христианство называлось на Руси «греческой верой». Многие ранние святители и миссионеры происходили из греков, в том числе создатели славянской письменности монахи из Фессалоник Кирилл и Мефодий, креститель киевлян в 988 г. архиерей Михаил, основатели Киево-Печерского монастыря мо- нахи Антоний и Феодосий, строитель киевской Софии Иоаким (Анимица 2003:10, 11). За редкими исключениями, вроде митро- полита Илариона, церковными иерархами на Руси были греки. Константинопольский патриарх полностью контролировал рус- скую епархию, направляя на Русь митрополитов, назначая епи- скопов, а иногда архимандритов и игуменов; раз в два года киев- ский митрополит ездил в Константинополь с подарками и отчетом, а также отправлял патриарху дань, собираемую с русских архиере- ев и епархий. Некоторые киевские митрополиты-греки и на Руси хранили свои константинопольские придворные титулы, ставя их на своих печатях: протопроедр и митрополит Ефрем (1054–1068), митрополит и сенкелл Георгий (ок. 1068–1073). Таким образом, отмечает Я. Н. Щапов, «во главе русской церкви постоянно нахо- Глава 7. Понтизм, или теополитика 285
дился официальный представитель другой державы» (Щапов 1989:56–58; см. также: Николаевский 1879:12, 13). По словам С. А. Зеньковского, «Русская церковь всегда считалась Византией чем-то вроде колониальной, но богатой, экономически очень вы- годной, но духовно вовсе не такой уже ценной частью Констан- тинопольского патриархата, от которой ожидали подарков, де- нежной помощи, почитания и послушания, а не равного с Византией культурного уровня» (Зеньковский 2006:138). Религиозную экспансию можно считать особой формой коло- низации, которая выражается в движении не столько людей, сколько идей. Навстречу религиозным идеям и миссионерам по понтийскому пути двигались паломники, наемники и рабы. Как отметил С. П. Карпов, в XIII–XV вв. «через византийскую терри- торию шел поток рабов из Северного Причерноморья в мам- люкский Египет» (Карпов 2014:41). Русская епархия была одной из семи десятков митрополий Константинопольского патриарха- та и не могла служить каналом массовой миграции греков на Русь. Однако малое количество греков на Руси несопоставимо с огромной ролью внесенного ими христианства. Религиозная идея часто оказывается более сильным колонизатором, чем тол- пы мигрантов и вереницы торговцев. После крещения на рубеже тысячелетий Русь превратилась из варяжской в христианскую. Религиозная колонизация, представляемая постфактум как духовная судьба, в действительности полна драм и альтернатив. И дело не в массе смертей, сопровождавших религиозные войны, а в изменении смысла жизни и бытия. Осуществляемая от имени бога религиозная колонизация открывает сверхъестественные возможности для тех, кто от этого имени действует. На Руси пер- выми крестились викинги (по легенде, начиная с Аскольда и Дира), некогда ополчившиеся на христиан, а затем сами приняв- шие христианство, захваченное в числе прочих трофеев на юге и западе Европы. Варяги, которые прежде пробивали путь мечом, отныне освятили его крестом. Выбор Владимира позволил ему преодолеть в себе и в Руси господско-рабскую варяжско-славян- скую двоякость и создать христиано-русскую общность, освящен- ную имперской религией. Теополитика Владимира в короткий срок сделала его Святым, а княжескую резиденцию Киев — столицей христианской Руси. 286 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
В «Слове о законе и благодати» (1051 г.) киевский митрополит Иларион утверждает миссию князя Владимира: «как Константин Великий с матерью своею Еленой веру утвердил, крест принеся из Иерусалима и веру по всему миру распространив, так и ты с бабою твоею Ольгою принесъша крест от новаго Иерусалима, Константина града, и сего по всеи земли своеи поставивша, утвердиста веру». При Владимире, по словам Илариона, «капища разрушались и по- ставлялись церкви, идолы сокрушались и являлись иконы святых, бесы убегали, крест же освящал грады» (с той поры на долгие вре- мена утвердились в качестве подвигов святых «сокрушение идо- лов» и «разрушение капищ»). В заслугу «кагану Георгию» (князю Ярославу Мудрому) Иларион ставит создание величественного Киева: «И славныи град твои Кыев величьствомъ, яко венцемь, об- ложилъ, предалъ люди твоа и градъ святыи, всеславнии… “Радуися, благоверныи граде! Господь с тобою!”» Впрочем, не только Владимир и Ярослав, но и церковные ие- рархи, в том числе Иларион, созидали новую для Руси «абсолют- ную реальность». По словам Д. С. Лихачева, киевский митрополит выступил «предвещателем духовной судьбы России и русского на- рода»: «Концепция Илариона, считавшего Русь и ее главный го- род Киев преемниками миссий Константинополя и Иерусалима, продолжала существовать и после завоевания Руси в XIII веке та- тарами, а на падение Киева ответила усложнением концепции, видя в городах Владимире и Москве преемников Киева и Второго Рима — Константинополя» (Лихачев 2007:35, 36). Можно только догадываться, каким религиозным энтузиазмом были охвачены в ту пору князья и их окружение, если за короткий срок Киев превратился в сопоставимый с Константинополем город храмов. Титмар Мезенбургский в начале XI в. характеризовал Киев как большой город с 400 церквами и 8 рынками. Адам Бременский называл его соперником Константинополя и «блестящим украше- нием Греции» (православного мира). В пожаре 1017 г. в Киеве сго- рело до 700 церквей (Ключевский 1 1987:182). Столица Владимира и Ярослава представляла собой религиозную колонию Византии, стремительно превращавшуюся в метрополию («мать городов») вновь крещенной страны. В подражание Константинополю «Киев украшают золотыми воротами, строят в нем церкви тем же свя- тым, что и в Константинополе (св. Ирины, св. Георгия, но прежде Глава 7. Понтизм, или теополитика 287
всего, конечно, св. Софии)» (Медведев 2014:301). В распростране- нии храмов Софии от Константинополя до Киева, а затем до Новгорода и Полоцка видится траектория «софийской колониза- ции» с греческим клиром и царственным обликом храмов. Не только блеск куполов многочисленных церквей освящал но- вую реальность Руси. Как отмечал Д. С. Лихачев, сила русской куль- туры и христианства — в письменном слове, которым в полной мере владели церковь, монастыри, монахи (Лихачев 2007:60, 61). Слово от бога способно изменить историю, создав миф, который в свою очередь становится фактом истории. Христиано-центризм (югоцентризм) книжников-монахов, заместивший варяжский севе- роцентризм, скоро передался всем книжным людям, а через них и обывателям (по древнерусской пословице «свет инокам — ангелы, свет мирянам — иноки»). С появлением славянской письменности и распространением христианства в ментальной карте жителей Руси ось мироздания уперлась в Царьград и Святую землю. Понтийская магистраль была не только руслом греческой ре- лигии, но и генератором русско-христианской мифологии. По ней на Русь передалась идеологема Царьграда как нового Иерусалима и нового Рима, а Киева как нового Царьграда, из ко- торой произросли идеи «Русь — новый Израиль», «Москва — но- вый Иерусалим», «Москва — третий Рим» (см.: Ботор 2009). Религиозно-мифологическая эстафета Иерусалим–Рим–Констан- тинополь–Киев–Москва служила каналом постоянной подпитки христианской идентичности. Расцвет Киева, пришедшийся на княжение Ярослава, был не- долог. Киев вырос как южнорусский форпост на пути из варяг в греки, а с его освящением и возвышением на Руси сменился век- тор магистрального движения: оно пошло в противоположную сторону, с юга на север. Ярослав на Царьград уже не ходил, заво- еваниям предпочитал матримониальную международную поли- тику, «любил церковный устав» и книги, строил города и храмы. Социокультурный взлет «Киевской Руси» принято связывать с благотворным воздействием христианства и политики централи- зации. На самом деле величие это было подготовлено трехвеко- вым движением норманнов (руси) и северных славян по бал- то-понто-каспийским магистралям, а южная религия лишь прошла по путям, проложенным северными язычниками. Когда 288 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
же единение в северном пути сменилось единением в южном боге, Русь начала слабеть и распадаться. «Варяжский путь» за- мер, крестившиеся варяги осели, динамичная прежде Русь рас- палась на статичные локальные княжества. Киевский понтизм был по-своему порождением ладож- ско-новгородского нордизма и в то же время его инверсией. Это был обратный путь в разных смыслах — с юга на север, от маги- стральности к локальности. Религия, пусть и имперская, была не механизмом магистрального движения, а адаптивной идеологи- ей. Периферийность Руси в тогдашней христианской ойкумене и церковной иерархии не мотивировала развитие самобытности, тем более что агенты этой идеологии направлялись из метропо- лии-Византии и служили ей. Собственных ресурсов для усиле- ния Руси греко-православной церкви явно недоставало. Киев как «псевдо-Константинополь» отцвел и ослабел уже в до- монгольский период: при Ярославичах он еще был первым сто- лом, через поколение — одним из первых, а затем был заброшен — Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо не ехали в Киев, посадив туда своих ставленников. Как отметил Б. Самнер, упадок интереса русских князей к Киеву ознаменовался его разграблени- ем в 1169 г. Андреем Боголюбским (Sumner 1947:35). И дело не в атаках торков или половцев — с кочевниками у киевлян сложи- лись вполне союзнические отношения, включавшие браки и кре- щение половецкой знати. Мотивация русской элиты сократилась в масштабах и локализовалась на уделах. Киевский стол утратил ве- ликокняжеский статус со смертью Александра Ярославича (1263 г.), а в конце XIII в. из Киева бежал и митрополит Максим, после чего город пришел в запустение. Впрочем, особая роль Киева, несмотря на его неожиданно скорый закат, долго оставалась религиозно значимой: до образования в 1589 г. Московского патриархата мит- рополит Русской церкви звался Киевским.
Путь к смирению
«Бога бойтеся, царя чтите», — увещевал паству в первом со- борном послании апостол Петр. Описывая воздействие пропове- ди Христа на дикую и грубую натуру северных варваров, в том числе готов, Афанасий Александрийский отметил: они приносят жертвы своим идолам, яростно враждуют друг с другом и даже од- Глава 7. Понтизм, или теополитика 289
ного часа не могут остаться без оружия, но, приобщившись к хри- стианству, тотчас же от войны обращаются к земледелию (цит. по: Буданова 1990:71). На свой лад один из восточных авторов так же судил о варягах-русах: «В 912–13 г. или 944–45 г. русы приняли христианство, но исповедание этой веры “притупило их мечи”, и они отправили четырех мужей в Хорезм, чтобы при посредстве хорезмшаха стать мусульманами» (Заходер 1962:32). На самом деле римский противник арианства и восточный поборник исла- ма правы лишь отчасти: теополитика христианства с одинаковым успехом поощряла агрессию завоевателей и покорность побежден- ных — в пластичности состоит универсальность мировой религии. Христианство адаптивно к любой власти, безотносительно ее эт- ничности, демократичности и даже конфессиональности. Подобно чужеземной военной гвардии вроде верингов в Византии или яны- чар в Турции, христианские духовные миссии — например, грече- ских святителей Руси митрополитов Михаила (990−992 гг.), Леонтия (992–1007 гг.) и Иоанна (1007−1015 гг.) — действовали по воле правителя, преступая и разрушая местные традиции. Чуже- земная отстраненность греков-иерархов позволяла им «по воле божьей» игнорировать жизненные драмы покоряемых язычников и освящать власть, в согласии с которой проводилась христианиза- ция. Международная дипломатия светских и религиозных иерар- хов допускала множество ухищрений, благодаря чему у чужезем- ных священнослужителей на Руси сложилась репутация «хитрых греков». По словам В. О. Ключевского, «грек и плут всегда счита- лись у нас синонимами» (в летописи XII в. об одном епископе ска- зано: «Был он льстив, потому что был он грек»). Объясняется это тем, что «насаждать христианство в далекой и варварской митро- полии константинопольского патриарха присылались в большин- стве далеко не лучшие люди из греческой иерархии… Отчужденные от паствы языком, понятиями и сановным церемониалом, они не могли приобрести пастырского влияния, довольствовались уста- новкой внешнего церковного благолепия, усердием набожных кня- зей и старательно пересылали на родину русские деньги» (Ключевский 3 1988:274). Не раз отмечался парадокс: в условиях ордынского ига право- славие на Руси окрепло. Более того, язычники монголы и мусуль- мане татары поразительно легко нашли общий язык с христиан- 290 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
ской церковью на Руси. По этому поводу клерикалы любят толковать о чудотворной силе истинной веры, усмиряющей самых свирепых воителей, другие (например, Л. Н. Гумилев) — о тайных христианских пристрастиях степных владык, в том числе хана Сартака. На самом деле монголы действовали по правилу теополи- тики, согласно которому самым надежным способом покорения страны является контракт с держателями религии. Если удается поладить с церковью, окормляемая ею паства покорно следует за своими пастырями; если же, напротив, местная церковь не идет на сговор с завоевателем, сопротивление становится необоримым. Разность религиозной реакции на монгольское нашествие хо- рошо видна в сопоставлении языческой Литвы и христианской Руси. Восточная Русь с христианской смиренностью несла на себе монгольское иго, когда по соседству, в это же самое время в боях поднималась языческая Литва, ставшая реальным противовесом Орде. Литовские вожди и жрецы, до 1254 г. удерживавшие свою страну от крещения, успешно противостояли внешней агрессии, несмотря на разрозненность племен и междоусобицы вождей; более того, именно в отстаивании независимости литовские пле- мена образовали государство во главе с князем Миндовгом. В то самое время, когда после битвы на Калке русские князья уповали на божью милость, Литва расширяла свои пределы, сражаясь по кругу своих границ. В 1236 г. Миндовг разгромил под Шауляем войско крестоносцев, направленное папой Григорием IX на язы- ческий оплот Европы. Одновременно литва не только отразила набеги татар, но и завоевывала западнорусские земли. Восточная Русь полностью покорилась завоевателям и признала себя улусом Орды. Эта покорность обычно воспринимается как без- ысходность. Однако у нее была своя режиссура, нагнетавшая атмос- феру обреченности. На первый взгляд, эту режиссуру следует при- писать хану Батыю в его вышеописанном «зависании». Однако погромы, как бы кошмарно они ни выглядели, не затронули мно- гих крупных городов (в том числе Смоленска, Новгорода, Пскова); монгольская конница вернулась в степь, а затем отправилась в дол- гий европейский поход. Монголы не физически оккупировали Русь, а подавили ее психически. По возвращении из Европы Батыю даже не пришлось повторять военные рейды — русские князья сами явились к нему на поклон. Глава 7. Понтизм, или теополитика 291
В картине покорения монголами Руси теряется за своей кажу- щейся очевидностью факт наречения монгольского хана царем. Владимирская (Лаврентьевская) летопись именует Батыя царем уже под 1237 г. в описании прихода татар «на Рязанскую землю», тогда как галицкая (Ипатьевская) обходится без этого титула. По наблюдениям А. А. Горского, русские летописцы начинают так ве- личать сначала великого хана в Каракоруме, а с 1260-х гг. — пра- вителя Улуса Джучи. Прежде титул «царь» («цесарь») относился на Руси только к византийскому императору. Позднее, с конца XII в., он распространился на императора Священной Римской империи («цесарь немецкыи», «цесарь римьскыи», «Фридрих це- сарь»). Поскольку незадолго до монгольского нашествия, в 1204 г., Царьград был захвачен крестоносцами, на Руси это событие было расценено как «погибель царства». Образовавшуюся на месте «царства» лакуну и заполнила собой Орда, на правителя которой был перенесен царский титул (Горский 2005:87). В этой реконструкции опять-таки скрыта режиссура: кому на Руси так остро не хватало «царства» и кто «благословил на цар- ство» монгольского хана? Учитывая, что слова «царь» и «царст- во» на Руси исконно содержались в религиозном лексиконе и ре- пертуаре, становится очевидной ключевая роль церкви и Византии в признании новой власти. Именно церковь обладала монополией на идею «царства», имевшую на Руси скорее духов- ное, нежели светское, содержание. Если факт перенесения цар- ского титула с византийского императора на монгольского хана представить как действие, то окажется, что греческие церковные иерархи (никто иной не мог санкционировать повсеместное упо- требление этого священного понятия монахами-летописцами) передали высший символ власти монгольскому хану, что само по себе выглядит как «заочное венчание» монгольского хана на православное царство. В этом смысле становятся понятными ле- тописные клише, сопровождавшие выдачу князьям ярлыков от хана, — «пожалованы богом и царем». Режиссура, в отличие от императива, включает драматургию, сочетающую разные мотивы и позиции. Новый миропорядок был, с одной стороны, освящен исходящей от бога (церкви) иерар- хией, с другой — насыщен мотивами божьей кары и богоугодного страдания. Если в Варяжской Руси христианство было религией 292 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
победителей, то в Ордынской Руси оно стало религией побежден- ных. Монахи-летописцы в духе христианской традиции характе- ризовали набеги кочевников, например половцев в 1092 г., как божий промысел: «Это Бог напустил на нас поганых, не их ми- луя, а нас наказывая, чтобы мы воздержались от злых дел. Наказывает он нас нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злого пути своего» (ПВЛ 2003:67). По традиции и нашествие татар объявлялось «батогом Божьим, вразумляющим грешников, чтобы привести их на путь покаяния». В религиозном репертуаре уже присутствовала удоб- ная формула перестановки ценностных акцентов — с превосход- ства на смирение и покаяние. Впрочем в средние века не только христиане, но и мусульмане видели в монголах карающий меч бога. Перс Джамал ал-Карши размышлял: «Может быть, они [монголы] — одно из знамений конца Света? Может быть, Аллах дал им власть над людьми, за- ставив повиноваться им, благодаря чему смог сломать шеи пер- сидских царей и укротить беспредельную власть румских кесарей. Они — победоносное племя Аллаха, захватывающее всё и всех на земле. Их ожидала победа везде, куда бы они ни направлялись» (Юрченко 2006:277, 278). В мировых религиях победитель не мо- жет не быть силой и волей Всевышнего — в этом состоит техноло- гия контроля над всем сущим и происходящим, а также готов- ность религии обернуться для побежденных формулой смирения. Религия — не руководство к конкретному действию, а обшир- ный диапазон возможностей, и не христианство как таковое звало Русь в рабство, а тогдашние идеологи и правители церкви. Ни одна религия, в том числе христианство, не настроена исключительно на господство или рабство, победы или поражения. В одних ситуа- циях она выступает боевым знаменем, в других — утешением. В религии, как и в «воле божьей», отыскиваются мотивации и оправдания любым действиям и следствиям. И не сами религии, а священнослужители превращали их в средство господства или рабства, вернее и того и другого в разверстке на соответствующие социальные слои. «Молиться, а не сражаться» — установка христианства побежден- ных. Подобная интонация сопровождает монгольскую угрозу начи- ная с Калки. Когда в 1223 г. монголы преследовали уцелевших бе- Глава 7. Понтизм, или теополитика 293
глецов у Днепра, жители города Святополча, по словам летописца, вышли навстречу не с мечами, а с крестами — и «так избавились от них» (ПСРЛ Т. 15 1965:343). На долгие годы вынос икон для избав- ления от врага (а в быту и от пожара) стал православной традицией сопротивления. Подобные средства поощрялись воспетыми лето- писцами чудесами спасения Руси ликами Богородицы: Смоленска — от татар в 1239 г., Москвы — от Тимура в 1395 г. Религия побежденных генерирует соответствующие идеалы — культ страдания и жертвенности, в котором унижение представ- ляется божьей волей и дорогой в рай, а конец света превращается в мечту. Свидетель монгольского нашествия Серапион владимир- ский с горечью взывает к своей пастве как к «последним людям»: Слышасте, братье, самого Господа, глаголяща в Евангелии: «И в последняя лета будет знаменья в солнци, и в луне, и в звез- дахъ…» Тогда реченное Господом нашимь ныня збысться — при насъ, при последнихъ людех. Колико видехомъ солнца погибша и луну померькъшю, и звездное пременение! Ныне же земли трясенье своима очима видехомъ; земля, от начала утвержена и неподвижима, повеленьемь Божиимь ныне движеться, грехы нашими колеблется, безаконья нашего носити не можеть. <…> Мы же единако не покаяхомъся, дондеже приде на ны языкъ не- милостивъ попустившю богу; и землю нашю пусту створша, и грады наши плениша, и церкви святыя разориша, отца и братью нашю избиша, матери наши и сестры в поруганье быша. Ныне же, братье, се ведуще, оубоимься прощенья сего страшьнаго и припадемъ Господеви своему исповедающесь: да не внидем в болши гневъ Господень, не наведемъ на ся казни болша первое (Памятники литературы 1981:440, 442). И. Н. Данилевский (2005:131) отметил, что никакого «потом» в то время не существовало, «наступили последние времена». Примечателен диалог митрополита Кирилла с паствой при погре- бении князя Александра Ярославича: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской!» — «Уже погыбаемь!». И бысть же вопль, и кричание, и туга, яка же несть была, яко и зем- ли потрястися». Состояние безысходности и обреченности способ- ствовало укреплению ордынской власти и даже ее обожествлению. Складывалась традиция, охарактеризованная применительно к мо- сковской России Н. А. Бердяевым: «Понимание христианства было рабье» (Бердяев 2004:20). 294 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Татарские погромы воспринимались как преддверие конца све-
та, когда всякое сопротивление судьбе противно богу. Возможно, некоторое время хан в Ордынской Руси воспринимался как анти- христ, но царство его было по-своему законным и предреченным, и довольно скоро новоявленный царь стал «добрым», в русских церк- вах стали молиться за царя Батыя (позднее и за других ханов-ца- рей), а в Сарае была создана православная епархия. Эпизоды выдачи ярлыков русским князьям показывают, с ка- кой легкостью ордынские цари обращались со своими «улусника- ми», и насколько бесправие русского князя в Орде нуждалось в ре- лигиозно-идеологическом примирении реалий и иллюзий. В русском восприятии правовой статус этому состоянию могла при- дать только церковь, и сращение ордизма с понтизмом было делом православных идеологов, создавших хану и Орде ореол богоугодно- го господства. Религиозная идеология заместила в Ордынской Руси русское право, существовавшее со времен Варяжской Руси.
Миссия в Сарае
Ощущение конца света при нашествии монголов дополнилось
исчезновением последнего доордынского митрополита Руси Иосифа при взятии монголами Киева в 1240 г. На место пропав- шего грека-митрополита Даниил галицкий назначил Кирилла, который побывал в Никее и добился у константинопольского пат риарха Мануила II официального поставления в митрополи- ты Руси. По возвращении в Киев Кирилл объехал русские епар- хии (Чернигов, Рязань, Владимир, Новгород), а в 1261 г. основал новую епархию в Сарае (первым епископом сарайским стал Митрофан). Сарайская епархия была учреждена на месте переяславской (в 1239 г. Переяславль-Южный был разгромлен и епископ Симеон по- гиб). Она возникла в разгар ордынской политики Александра Ярославича, при хане Берке, который был ревностным мусульма- нином, но стратегом в теополитике. Придя к власти в 1257 г., он провел перепись в подвластных странах, «и везде служители всех религий, исключая еврейских раввинов, были освобождены от по- дати» (Соловьев 2 1988:154). Подобная милость к служителям куль- та обеспечила Орде поддержку локальных религий, и учрежденная в Сарае епархия скрепила взаимодействие Орды и церкви. Глава 7. Понтизм, или теополитика 295
М. К. Любавский полагает, что создание Сарайской епархии связано с большим количеством русских христиан, оказавшихся непосредственно в составе Орды. Татары, щадя русское окраинное население, имели на него и особенные виды, о которых узнаем из сообщений летописи. Так, татары оставили в юго-западной Руси население в Побужье и в Болохове, т. е. на верховьях Случи и Горыни и Южного Буга, «да им орют пшеницу и просо»… Летопись пе- редает даже такой факт, что после погрома татарские баскаки устраивали на Украйне слободы, куда привлекали разными льготами разбежавшееся русское население, очевидно с той же целью взимания натуральной подати хлебом. Такие слобо- ды, например, были устроены баскаком Ахматом около Курска. Затем, несомненно, что под непосредственную власть татар попали и рязанские селения по Хопру, Ворскле и Черленому Яру. Этим объясняются притязания на эти селе- ния со стороны Сарайских епископов, которые поставлены были именно для русских, живших среди татар. Очевидно, что число этих русских было весьма значительно, если пона- добилось основание особой епархии. Епархия называлась Сарайской или Подонской, по месту, где было главное кочевье Золотой Орды. К ней была причислена и епархия Переяславля южного, что может опять-таки служить косвенным указани- ем, что и в Переяславской области, наиболее опустошенной, уцелело какое-то население и что это население попало в не- посредственную зависимость от татар… Пограничное русское население, состоявшее под непосредственной властью татар, управлялось татарскими баскаками и своими старшинами- атаманами, которые собирали дань и передавали баскакам. Такие атаманы, по известию литовско-русской летописи, были на Подолье [и в Поросье] (Любавский 1996:166). По ритму жизни сарайская владычная кафедра больше напо- минала ветхозаветную скинию, чем обычное епископство, по- скольку кочевала вместе со ставкой хана и окормляла многочис- ленных и многоликих христиан Орды, за исключением якобитов и несториан. Она была частью Орды в двух смыслах — как участ- ница ханского кочевья и как епархия для всех обитающих в Орде христиан, прежде всего русских. В первом измерении сарайский кочующий епископ обладал особыми возможностями взаимо- действия с ханом и его приближенными, во втором — оказывался 296 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
в центральной позиции по отношению к Руси, поскольку отвечал за всех ордынских христиан, а Русь в ту пору была лишь одним из улусов Орды. Таким образом, пересечение силовых линий полити- ческой власти (с центром в Сарае) и религиозной власти (с цент- ром в Константинополе) приобрело вид излома в сторону Орды. По законам ордынской власти (близости к хану), у сарайского епископа возник мощный ресурс влияния на всю русскую епар- хию. Поскольку ярлыки князьям и епископам выдавались в ставке хана, легко представить, какую роль в судьбах светской и духовной власти на Руси играл приближенный к хану сарайский епископ. Вскоре возникла конкуренция за эту позицию, выразившаяся в трениях между киевским митрополитом и сарайским епископом. Во всяком случае, епископ Митрофан чем-то не устроил митропо- лита Кирилла и в 1269 г. был сменен Феогностом. Не исключено, что поставление Феогноста было встречным ходом Константинополя для установления доверительных отношений с Сараем. С превращением Руси в ордынский улус остатки ее международ- ных отношений реализовались через христианство. Впрочем, и эта функция контролировалась Ордой. Именно сарайский епископ Феогност выполнял дипломатические поручения хана: Менгу- Тимур трижды посылал его в Византию к императору и патриарху (последний визит Феогноста в Константинополь состоялся в 1279 г.). Показательно, что именно на вопросы сарайского епископа Феогноста в 1276 г. Константинопольский Собор под председатель- ством патриарха Иоанна Векка давал ответы по поводу крещения татар и принятия в православие монофизитов и несториан. Не ис- ключено, что именно посредством сарайско-константинопольской дипломатии удалось добиться признания иерархами церкви хана царем Руси. В связях с Сараем патриарх приобретал политическую опору в лице хана без ущемления прав церкви при сохранении про- странства Руси как сферы своего религиозного влияния. Более того, индифферентный к ортодоксии хан не претендовал на «национа- лизацию» христианства и оставлял это поле для греков. Со своей стороны хан получил право (не без согласования с Константинополем) утверждать своими ярлыками назначенных на Русь митрополитов. В 1267 г. хан Менгу-Тимур впервые выдал ми- трополиту Кириллу ярлык, начинавшийся со слов: «Силою вечно- го Неба… Чингиза царя…» В ярлыке 1357 г., который «Бердибек Глава 7. Понтизм, или теополитика 297
царь дал Алексею митрополиту», есть ссылка на «бессмертнаго бога силу» и «величество» хана-Чингисида «из дед и прадед» (Кривошеев 2003:302, 303). Ханские ярлыки указывали основания такой милости: «Чингис-хан и первые цари, отцы наши, жаловали церковных людей, кои за них молились… И мы… есмя Алексея ми- трополита пожаловали. Как сядет на своем столе и молитву воз- даст за нас и за наше племя» (Хорошев 1986:75). В ордынскую эпо- ху православные митрополиты принимали ханское благословение и окормляли Русь именем Чингис-хана; при этом православная церковь обязывала прихожан молиться за хана и Орду. После смерти митрополита Кирилла в 1280 г. константинополь- ский патриарх в 1281 г. поставил в митрополиты грека Максима, ко- торый сначала, в 1283 г., прибыл в Киев, а затем отправился в Сарай за ханским ярлыком — он первым приобрел титул «митрополита всея Руси». Максим был лоялен к Орде, и в русских церквах продол- жали молиться за здравие царя — золотоордынского хана. В 1299 г. митрополит Максим перебрался из Киева во Владимир, подвинув владимирского епископа в Ростов; случилось это при великом князе владимирском Андрее Александровиче, известном своей преданно- стью Орде. Между тем летописец называет причиной его переезда татарское насилие: «Митрополит Максим, не терпя татарьского на- силья, оставя митрополью и збежа ис Киева, и весь Киев разбежалъ- ся, а митрополитъ идее ко Брянску, и оттоле идее в Суждальскую землю и со всем своимъ житьем» (ПСРЛ Т. 1 1846:208). По этому поводу принято говорить о трагическом событии в истории церкви, в частности запустении Киевской митрополии, и представлять грека Максима едва ли не героем освободительной борьбы русского народа против татар. Однако в антиордынских взглядах Максим не замечен. Что касается «татарского насилия», то оно вызвано не позицией Орды вообще (ханы не раз подтвер- ждали свое благорасположение к церкви), а начавшимися среди ордынцев распрями. Эпизод насилия, о котором говорит летопи- сец, скорее всего, связан с конфликтом между ханом Тохтой и темником Ногаем, делившими между собой пространство Орды (в том числе ее улуса Руси, где их ставленниками были, соответ- ственно, Даниил и Андрей Александровичи). Другими словами, Максим укрывался не от татар вообще, а от враждебных татар под крылом дружественных татар. 298 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Останься митрополит в Киеве, он рисковал потерять русскую епархию. В то время Орда и Сарайская епархия стремительно на- ращивали свое присутствие во Владимирском княжестве, и Максим поспешил к очагу реальной власти. На юге Руси дряхле- ющий Киев отступал в тень набирающего мощь Сарая, тогда как Владимир, где под надзором великого владимирского баскака правили покорные князья, становился цитаделью крепнущей Ордынской Руси. За эту цитадель и началась конкуренция киев- ского митрополита и сарайского епископа. В 1293 г. сарайский епископ Измаил, известный как «проводник политики Тохты» (Горский 2005:47), участвовал в Дюденевой рати, а затем вместе с епископом владимирским Симеоном в 1296 г. улаживал на кня- жеском съезде во Владимире отношения между Даниилом и Андреем Александровичами. К концу правления князя Даниила Сарайская епископия уже построила себе подворье близ Москвы на Крутицах, где останавливались приезжавшие в Москву сарай- ские епископы (позже там был основан Крутицкий монастырь). Сарайский эпизод византинизма на Руси, продолжавшийся с 1260-х по 1310-е гг., отделяет предшествующий киевский период от последующего московского. Наследием сарайского периода можно считать традицию тесной связи религии с властью (вплоть до выда- чи ярлыков церковным иерархам), а также канонизацию некото- рых преуспевших в ордынской политике князей, в том числе Александра Невского и Федора Черного (который не только долго жил в Орде и был зятем Менгу-Тимура, но и не раз приводил на Русь татарские войска). Сарайские епископы играли особую роль в русской политике Орды и в ордынской политике Руси, чем вызывали ревность иерар- хов: в 1269 г. митрополит Кирилл отстранил от кафедры сарайского епископа Митрофана, в 1312 г. митрополит Петр «сня санъ» с са- райского епископа Измаила (ПСРЛ Т. 18 1913:87). Именно Петру удалось прервать карьеру Измаила, воспользовавшись смертью его патрона хана Тохты: по мнению Н. С. Борисова, после получения известия о смерти Тохты осенью 1312 г. Митрополит отправился в Сарай и там снял Измаила и поставил Варсонофия с санкции ново- го хана Узбека (Борисов 1999:137, 138). Примечательно, что в Орду для получения ярлыков от нового хана съехались все русские «кня- зи и епископи» (ПСРЛ Т. 10 1885:178). Тем самым Петр в нужное Глава 7. Понтизм, или теополитика 299
время и в нужном месте одолел сарайского епископа, укрепив свою позицию как митрополита всея Руси. Примечательно, что пики исламизации в Орде совпадают с пиками православной активности Сарая: открытие Сарайского епископата произошло при Берке, принявшем мусульманство, а поощрение московского православия — при Узбеке (1313–1342), развернувшем массовую исламизацию в Орде (царствовавший между ними шаманист и ламаист Тохта не проявлял религиозного рвения, ограничиваясь контактами с Измаилом). И Менгу-Тимур, отдав свою дочь в жены русскому князю Федору Черному, согла- сился на ее крещение (под именем Анна), и его внук Узбек, отдав замуж за Юрия московского сестру Кончаку, благословил ее креще- ние под именем Агафья. Ключевая функция Сарая сместилась в Москву и вернулась мит- рополиту. Церковно-политическое значение Сарая падало по мере распада Орды. В конце XIV в. епископ Сарайский стал именоваться Сарским и Крутицким (подворье сарайских епископов в подмосков- ных Крутицах существовало с конца XIII в.). В 1460-е гг. сарайский епископ Вассиан перебрался в Крутицы — тем самым сарайская епархия окончательно перекочевала в Москву. Ее историческая значимость прослеживается в том, что доныне митрополит Крутицкий, викарий и правая рука Патриарха Московского и всея Руси, обладает особым статусом в Русской православной церкви.
Освящение и проклятие
С воцарения Узбека и победы митрополита Петра над сарай- ским епископом Измаилом берет начало успех Москвы, куда из Киева, Владимира и Сарая сошлись нити стратегии взаимодей- ствия ханства и церкви. Поставленный в Константинополе митро- полит Петр (1308–1326), оставаясь «Киевским и всея Руси», по при- меру Максима перебрался во Владимир. Москва стала для него опорой в конфликте с великим князем Михаилом Ярославичем тверским, который отторгал Петра, пытаясь провести в митрополи- ты своего ставленника Геронтия. На переяславском соборе 1311 г., где тверской епископ Андрей по наущению князя Михаила обви- нил митрополита Петра в симонии (поставлении на церковные должности за мзду), за него вступился московский князь Юрий Данилович и добился оправдания Петра. В том же 1311 г. Петр 300 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
вернул долг Юрию, отлучив от церкви Дмитрия, сына тверского князя Михаила. А. В. Карташёв полагает, что именно «бестактная вражда» Михаила тверского с Петром «превратила митрополитов в политиков-приверженцев Москвы» (Карташёв 1959:302). Не только тверская вражда, но и московская дружба готовила новое «седалище митрополии». Доверительные отношения мит- рополита с московским княжеским домом продолжились часты- ми визитами Петра к Ивану Калите. О личной приязни Петра и Ивана известно из жития св. Петра, написанного ростовским епископом Прохором. По просьбе Ивана Калиты Петр участвовал в строительстве московского Успенского собора и незадолго до смерти собственными руками устроил себе каменный гроб в сте- не собора, где и был погребен в 1326 г. Наследник Петра на митрополии, константинопольский грек Феогност (1328–1353) был изначально настроен на контакт с ор- дынским ханом и московским князем. Сразу по прибытии на Русь Феогност выразил намерение поселиться на митрополичьем под- ворье в Москве и с первых дней решительно поддержал Москву в борьбе с Тверью. В церковном возвышении Москвы значимы три деяния Феогноста. (1) Использование религиозной анафемы в уго- ду Орде и Москве для травли тверского князя Александра, укрыв- шегося в отдаленном Пскове после убийства в Твери ханского пос- ла Шевкала; по настоянию московского князя митрополит предал анафеме князя Александра и мятежный Псков, после чего Александр бежал в Литву. (2) Причисление покойного митрополи- та Петра к лику святых (с благословения константинопольского патриарха Иоанна Калеки в 1339 г.), благодаря чему гроб святите- ля в Успенском соборе стал местом крестоцелования на верность князю московскому (после смерти от чумы Феогност и сам был по- гребен в Успенском соборе рядом с Петром). (3) Отстаивание льгот и статуса русской церкви в Орде, где пришедший на смену Узбеку в 1342 г. взыскательный Джанибек усмотрел в растущем богатстве церкви2 вызов могуществу Орды: хан задумал, в нарушение давней традиции, брать с духовенства дань, а митрополита обязать соби- 2 Митрополит Феогност действительно отличался впечатляющими поборами. Например, новгородский летописец под 1341 г. замечает: «Приеха митр. Феогност-Гречин в Новгород с многими людьми; тяжко же бысть владыце и монастырем кормом и дары» (Карташёв 1959:306). Глава 7. Понтизм, или теополитика 301
рать эту дань в Орду. Феогност сумел, несмотря на принуждение и даже пытки, путем взяток убедить окружение хана в своей верно- сти и вновь получить ярлык с льготами для церкви. Чутье не обманывало бдительного Джанибека: за внешним сми- рением православного духовенства уже различалась растущая по- литическая мощь церкви. Если прежде греческие иерархи безро- потно ладили с Ордой и молились за благополучие хана-царя, то отныне в летописное клише «пожалованы богом и царем» (в отно- шении ярлыков на власть) вкралась новая интонация. В унии поли- тики и религии, при сохраняющейся доминанте «ордынского царя», уже усилилась роль «христианского бога». Когда в условиях ордынского ига церковь в привычной для себя манере прильнула к мощному политическому телу, от этого брака по расчету родилось дитя, со временем переросшее своих родителей. Было бы преувели- чением считать, что Москву как эмбрион столицы создали ордын- ский хан Узбек и грек-митрополит Феогност, но именно они осени- ли рачительного Ивана Калиту идеей собирания и накопления богатства и власти. Схождение в Москве силовых линий ордизма и понтизма предопределялось не географией, а персоналиями. Механизм колонизации в данном случае реализовался не в мас- совом переселении на Русь татар и греков, а в одновременном «про- щупывании» стратегиями ордизма и понтизма пространства Руси в поисках опор. В отличие от строптивой Твери и вялого Киева, Москва проявила себя как наиболее активная собирательница внешних влияний и сил — ордынских и византийских «ярлыков». Она и стала опорой сразу двух направлений колонизации, доверен- ным лицом хана и патриарха, сборным пунктом власти и дани Орды и Церкви. Слуга двух господ, Москва оказалась узлом пере- плетения изощренных стратегий, пунктом контроля над огромным пространством и, вследствие этого, ростком новой метрополии. Ордо-понтистский гибрид в лице Москвы унаследовал потенци- ал обеих сторон, но в дальнейшем баланс силовых линий сместился в пользу более устойчивой стратегии теополитики. Замятня в Орде и смута в Византии почти синхронны, но все же первой со смертью Джанибека в 1357 г. зашаталась Орда, и теряющая равновесие Москва ухватилась за «вертикаль понтизма», причем успела это сделать проворней и успешней, чем Киев, Галич, Литва, Тверь и Новгород. К этому, кстати, приложил руку все тот же митропо- 302 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
лит-гречин Феогност, который, в гроб сходя, благословил на рус- скую митрополию своего ученика Алексия (1354–1378). Впрочем не остался в долгу и хан Бердибек, в 1357 г. давший митрополиту Алексию ярлык на митрополию с освобождением русской церкви от ордынских даней. Как прозорливый хан Джанибек тревожился ростом богатства и влияния русской церкви при Феогносте, так и константинополь- ский патриарх Филофей с подозрением отнесся к выдвижению на роль пастыря Руси потомственного черниговского боярина Елевферия Федоровича Бяконта, в пострижении Алексия. Такова внутренняя драматургия отношений метрополии и ко- лонии, в которых чрезмерный успех чреват опрокидыванием и рокировкой ролей. В тактике сдерживания колоний Византия ничуть не уступала Орде, будто конкурируя с ордынской тра- дицией «приручения» иноземных князей. Будущего митрополита Алексия в Константинополе продер- жали около года на испытании (1353–1354 гг.), после чего он полу- чил от патриарха Филофея соборный акт с примечательными ого- ворками. Акт гласил, что утверждение русского по происхождению митрополита всея Руси — исключение из правил. «Подобное дело совершенно необычно и небезопасно для церкви»; только из клири- ков Константинополя «должны быть поставляемы митрополиты русские». Алексию вменено было в обязанность через каждые два года лично являться с отчетом в Константинополь и только в край- нем случае представлять отчет через избранных клириков. По мне- нию А. В. Карташёва, «данная фразеология свидетельствует, что греки чувствовали нараставший национализм русской церкви и под ним опять оживавшую мечту об автокефалии» (Карташёв 1959:308). Константинопольские клирики не напрасно колебались: за двадцатилетие пастырства Алексия Москва действительно превра- тилась в православную столицу Руси. Более того, он так опекал трех московских князей — Семена, Ивана и Дмитрия, что именно его нередко называют истинным правителем Московского княжества, ставшего «великим» при Дмитрии Донском. Алексий нередко пус- кал в ход доступные ему религиозные средства политической борь- бы, например отлучение от церкви противников Москвы тверичей и нижегородцев. По его указу Сергий Радонежский затворил церк- ви и прекратил богослужение в Нижнем Новгороде за своеволие Глава 7. Понтизм, или теополитика 303
князя Бориса. За союз с Ольгердом Алексий не только предал ана- феме Михаила тверского и Святослава смоленского, но и запросил у патриарха ее подтверждения — в ответ из Константинополя при- шла анафема патриарха с назиданием русским князьям повино- ваться митрополиту и поддерживать Дмитрия в борьбе с нечести- вым Ольгердом (Карташёв 1959:312). «Москва стала церковной столицей Руси задолго прежде, чем сделалась столицей политической», — высказался В. О. Ключевский (2 1988:23). Действительно, именно в истории Москвы митропо- лия стала метрополией. Произошло то, чего опасались хан Джанибек и патриарх Филофей: освящая себя чужеземными сим- волами, окрепшая Москва мало-помалу перенимала и тон митро- полий, представляя себя средоточием «бога и царя». Уже Дмитрий московский, повзрослев, позволял себе пренебре- гать не только призывами ханов, но и вердиктами патриархов. В 1375 г. происками Литвы и Твери при действующем митрополите Алексии на митрополию Киева, Руси и Литвы был рукоположен болгарин Киприан, правда с оговоркой, что обладать «всей Русью» он будет после изобличения проступков Алексия. Дмитрий и Алексий ответили патриаршему собору протестными грамотами с осуждением поставления «на живого митрополита». На следую- щий год, будто кара небесная, патриарха Филофея вместе с импера- тором Иоанном V Палеологом смел путч Андроника IV. Дмитрий бранно отзывался о византийском царе и патриархе, а когда после смерти Алексия (в 1378 г.) Киприан явился в Москву, князь велел взять его под стражу, сутки проморил голодом и холодом, осмеял и выпроводил вон вместе со свитой (Булгаков 1995). В ответ летом 1378 г. Киприан предал всех причастных κ его «иманию, и запира- нию, и бещестию, и хулению», включая князя, анафеме, и в сентя- бре 1380 г. Дмитрий московский вышел на Куликово поле фор- мально отлученным от церкви. Военный успех Дмитрия не был игрой случая. В других ситуаци- ях он вел себя столь же независимо. Еще при жизни Алексия, пре- одолев его сопротивление, он выдвинул в митрополиты своего лю- бимца — коломенского попа Митяя, красавца и златоуста, эрудита и дипломата, но человека скорее светского, чем церковного. Более того, в обстановке византийских смут 1379 г. он пренебрег патриар- шим рукоположением и избрал Митяя собором русских епископов 304 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
(треть века спустя, в 1415 г., на подобный шаг решится литовский князь Витовт, самостоятельно избрав Григория Цамблака киев- ским митрополитом). Избранный на Руси митрополит Митяй уже носил знаки мит- рополичьего достоинства. Более того, настроение самостоятель- ности Дмитрия и Митяя выразилось в эпизоде новой для русской церкви собственной миссионерской активности. Именно Митяй вместе с коломенским епископом Герасимом в 1379 г. благосло- вил Степана Храпа (Стефания Пермского) на подвижническую миссию крещения Перми. Стефан вел себя в Перми как посланец митрополии-метрополии. Интриги суздальского епископа Дионисия, позднее добивше- гося рукоположения в митрополиты, побудили Митяя предпри- нять путешествие в Константинополь для подтверждения сана митрополита. Это паломничество закончилось неожиданной смертью Митяя буквально в преддверии Царьграда и вспышкой абсурда в отношениях Константинополя и Москвы. За десятиле- тие на Русь были поставлены митрополитами Киприан, Пимен и Дионисий, создавшие своими интригами обстановку хаоса и склоки. Реноме «хитрых греков», включая патриарха Нила, за эти годы упрочилось. Церковная смута угасла лишь в 1389 г. со смертью основных фигурантов — князя Дмитрия и патриарха Нила (а также одного из митрополитов Руси Пимена). Можно только догадываться, насколько необычной для москов- ского князя была ситуация, когда он не только лишился двух стра- тегических для Москвы партнеров, Орды и Византии, но и боролся против них. С варяжских времен ни один русский князь не дей- ствовал без оглядки на бога и царя. Почти синхронно в 1379– 1380 гг. Дмитрий начал меряться силой с Патриархатом и Ордой. Москва еще не избавилась от ордынской и византийской зависи- мости и не стала метрополией, но именно Дмитрий сумел обуздать ордизм и понтизм — отныне эти стратегии стали орудиями самой Москвы, а не ее подчинения извне. Независимая Русь родилась в князе Дмитрии. Остается в очередной раз отметить сущностную правоту автора «Слова о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича», назвавшего его «царем русским».3 3 Не только Москва, но и Тверь участвовала в разработке доктрины Русского царства. В XIV в. монах Акиндин называл князя Михаила тверско- Глава 7. Понтизм, или теополитика 305
До превращения Москвы в метрополию оставался по меньшей мере век. Лишь правнуку Дмитрия, Ивану III, удалось сделать решающий шаг в метаморфозах Московии. Долгий век «вызрева- ния» был наполнен событиями, которые можно охарактеризо- вать как медленную реакцию сращивания ордизма, понтизма и новой ментальной формации, заложенной Дмитрием Донским.
Затмение
Сын и преемник Дмитрия князь Василий I унаследовал прохлад- ное отношение отца к грекам, вызвав нарекания патриарха Анто- ния IV, выраженные в послании Василию Дмитриевичу 1393 г.: За что ты показываешь пренебрежение ко мне, патриарху, и не воздаешь мне той чести, какую воздавали [прежним патриар- хам] твои предки, великие князья, напротив — неуважительно относишься и ко мне и к моим людям, которых я туда посылаю, так что они не получают у вас той чести и места, какое всегда имели патриаршие люди? Ужели ты не знаешь, что патриарх за- нимает место Христа, от котораго и посаждается на владычнем престоле? Не человека ты уничижаешь, но самого Христа! … С огорчением слышу еще, что твоим благородием сказаны не- которыя слова и о высочайшем и святом самодержце-царе [Византии]. Говорят, ты не позволяешь митрополиту поминать божественное имя царя в диптихах, т. е. хочешь дела совершенно невозможнаго, и говоришь: «мы-де имеем церковь, а царя не имеем и знать не хотим». Это нехорошо (РИБ Т. 6 1880:265–276). Увещевания патриарха со ссылкой на свое «место Христа» не спасли вселенский престол от внутренней смуты и внешних уда- ров — Ромейскую столицу уже осаждал турецкий султан Баязид Молниеносный, и вскоре император Мануил II стал просыпаться под пение допущенных им в Константинополь муэдзинов. К чести Василия, во время кризиса 1395–1396 гг., когда после провального крестового похода короля Сигизмунда осажденный турками Царьград запросил денежной помощи, московский князь забыл «пренебрежение» и послал патриарху и императору 20 тыс. ру- блей (впечатляющую по тем временам сумму), собранных по всей
го царем своей земли, а в XV в. другой монах, Фома, называл царем князя Бориса Александровича и сравнивал его с императором Константином (Стремоухов 2002:427). 306 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Русской митрополии (Карташёв 1959:339). Это была уже не цер- ковная дань господину, а помощь бедствующим единоверцам.4 Мануила II избавил от Баязида не русский взнос и не божий перст, а Тимур, разбивший и пленивший османского султана ле- том 1402 г. Однако император не забыл русской услуги, и в 1411 г. состоялся брак дочери князя Василия Анны с сыном императора Мануила Иоанном (позднее императором Иоанном VIII Палео- логом). Это позволило Василию II Темному в послании 1451 г. Константину IX Палеологу называть себя «сватом» царствующе- го ромейского дома (РИБ Т. 6 1880:575, 576). «Русским зятем» Иоанну VIII Палеологу довелось побыть лишь три года, до смерти Анны от чумы. Впоследствии он спасал Ромейскую империю от надвигающейся катастрофы, и именно его стараниями готовилась Флорентийская уния 1439 г. патриархатов с папством. Соответственно вел себя и присланный из Констан- тинополя на московскую митрополичью кафедру в 1436 г. грек Исидор. Несмотря на недовольство московского князя Василия Темного, он отбыл на Ферраро-Флорентийский собор, где истово ратовал за унию. После ее подписания в марте 1441 г. Исидор, уже в сане кардинала, вернулся в Москву с посланием великому князю от папы Евгения IV. Василий Темный не прельстился «папиными письмами», низложил Исидора, назвал его «волком», «латинским злым прелестником» и заточил в Чудов монастырь. Блестящий ромейский интеллектуал Исидор оказался совер- шенно не у дел в Москве. И не потому, что Василий Темный не до- рос до восприятия унии, а из-за того, что мотивы и пути греков и московитов решительно разошлись, что и показывает яркая и дра- матическая судьба Исидора. В отличие от многих своих предше- ственников, он был не хитрым, а честным греком — искренним патриотом Византии, пытавшимся спасти ее в унии с папством. Бежав из монастырского заточения, Исидор в 1452 г. в статусе папского легата зачитал решения Флорентийского собора в визан- тийском храме св. Софии, а в 1453 г. сражался с турками за гибну- щий Константинополь. Затем, чудом избежав смерти в турецком 4 Д. Островски связывает отказ Василия поминать на службах имя ви- зантийского императора с тем, что в отрочестве московский княжич дол- го жил заложником при ставке Тохтамыша и позднее восстановил тради- цию молений за хана, а не за императора (Островски 2001:146, 147). Глава 7. Понтизм, или теополитика 307
плену, он из Италии до последнего вздоха призывал Запад к похо- ду на турок. В 1458 г. Исидор стал титулярным (номинальным) па- триархом Константинопольским, но в глазах Москвы он оставался «волком». А Василий Темный предстал в сочинении Симеона Суздальца, участника Ферраро-Флорентийских баталий, защитни- ком «православной веры греческой», подобным Константину Великому и Владимиру Святому (Стремоухов 2002:427). Взгляд Москвы в те годы был изрядно замутнен, в том числе буквально: в 1446 г. князь Василий II был ослеплен в отместку за ослепление им князя Василия Косого. Можно говорить о «затме- нии» и в переносном смысле, поскольку на Руси в то время не было митрополита, а в последние два года существования Визан- тии в Константинополе не было патриарха. В этой смуте, если не пустоте, собор русских епископов по указу слепого московского князя избрал митрополитом уроженца Галицкой Руси Иону (1448–1461), открыв эпоху автокефалии Русской церкви. Отныне Москва стала реальным и формальным противовесом Киеву, а греческому наставничеству было противопоставлено «русское благочестие». В послании московского митрополита Ионы право- славным епископам Великого княжества Литовского (1460) опре- деление княжения Василия II как «православного великого само- держьства» означало зарождение представления о Руси как о христианском царстве (Синицына 1998:100). В отличие от своего деда Дмитрия Донского, Василий Темный не был царем по призванию, но стал им по нужде в силу краха прежних царств. Одного из роковых событий середины XV в. — Флорентийской унии 1439 г. или падения Константинополя 1453 г. — вполне хватило бы для пресечения понтизма/византиз- ма на Руси, не будь эта традиция уже глубоко укорененной. Русская церковь вобрала в себя основные черты греческого пра- вославия, включая прямое подчинение царю. Поскольку на Руси царя не было, его следовало незамедлительно создать усилиями клириков, книжников, агиографов и летописцев. Средневековые русские писатели и создали, по воле князей и архиереев, царство на Руси. С начала 1440-х гг. царями стали на- зывать не только ромейских цезарей и ордынских ханов, но и рус- ских князей — столпов православной веры. Им и оказался, вслед за Константином Великим и Владимиром Святым, князь Василий 308 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Темный. В послании Василия II константинопольскому патриар- ху Митрофану II (1441 г.) креститель Руси удостоен звания «бла- гочестивый царь русскиа земли Владимир» (РИБ Т. 6 1880:525– 536). Самого Василия царем титуловали Симеон Суздалец в первой редакции его «Повести о Флорентийском соборе» («белый царь всеа Руси») и Пахомий Серб в третьей редакции «Жития Сергия Радонежского» («великодержавный царь Русский», «бла- горазумный царь»), в обоих случаях при изложении конфликта великого князя с митрополитом Исидором по поводу решений Флорентийского собора (Горский 2005:150). До венчания на цар- ство Ивана IV оставался еще век, но религиозные мыслители и писатели уже творили идеологию царства.
Траектория мифа
Иерусалим и Рим сходны мифологической судьбой: превращен- ный римлянами в руины (70 г.) Иерусалим обрел вечность в христи- анстве, а сокрушенный готами (410 г.) и вандалами (455 г.) Рим стал на все времена символом города-империи. Новый Рим (Византий) со времен Константина соединил в себе черты империи (Βασιλεία Рωμαίων) и христианской святости; при этом ромеи называли Новый Рим и Новым Иерусалимом, архитектурно повторив в Золотых вратах и храме св. Софии черты Золотых врат и иудейского храма Иерусалима. В средневековой Европе распространилась идея Roma mobilis — движущегося Рима. Преемницей вечного города со времен Оттона I стала Священная Римская империя (Sacrum Imperium Romanum), также претендовавшая на охват христианско- го мира. Гибель Иерусалима и Рима обернулась, в стиле новозавет- ного мифа, их воскрешением и повторным пришествием. Так у ро- меев родилась подхваченная соседями идея renovatio/translatio imperii (обновления/переноса империи). При этом повсюду, несмот- ря на детали различения «богова и кесарева» — Рим ассоциировал- ся с политикой, а Иерусалим с религией (Stupperich 1935:352), — сложился миф о вечном возвращении священного царства. Претензии на царство как ромейское наследие изъявляли госу- дари стран «византийской ойкумены»; например, «вторые Констан- тинополи» создавались в Никее и Трапезунде (Карпов 2011:59). В 1346 г. Стефан Душан IV, создавший мощное сербское государ- ство, был провозглашен «басилевсом Сербии и Романии», а венчал Глава 7. Понтизм, или теополитика 309
его на царство предстоятель только что учрежденной Сербской пат- риархии Иоанникий II. Болгарские книжники в XIV в. представля- ли миссию Тырново как «второго после Константинополя» средото- чия церковного благолепия, «седалища церкви» патриархата и царства (Стремоухов 2002:427). Однако эти попытки renovatio imperii были вскоре пресечены турками-османами. Принцип translatio imperii был известен на Руси в славянских переводах X–XI вв. «Откровения» Псевдо-Мефодия Патарского (VII в.), толковавшего о вечности Ромейского христианского цар- ства. Идеология центра мира, намеченная в размышлениях киев- ского митрополита Илариона в сопоставлениях князя Владимира с императором Константином и Киева с Иерусалимом и Царьградом, с упадком Киева и пришествием монголов надолго ушла в тень. Она сохранялась лишь в идеологеме истинной веры, и Русская (Киевская) митрополия считалась одной из епархий вселенской греческой пат- риархии. Впрочем, именно киевский прототип послужил позднее опорой в разработке идеологемы «Москва — третий Рим». У Руси был свой резонанс идей «бога и царя» в сочетании ор- дынского и христианского влияния, благодаря чему идея вызрела в идеологию. Однако это же сочетание стало преградой на пути даль- нейшего роста идеи, остановив амбициозную Москву на перепутье. XV век стал свидетелем уже не конкуренции метрополий за Москву, а выбора самой Москвой идеи своего царства. Первую скрипку сыг- рали книжники и летописцы, отстояв свое предпочтение перед со- перничающей «военно-ордынской» партией. При прочих равных условиях — почти одновременном крахе Орды и Византии — выбор «идеи царства» остался за интеллектуалами, среди которых преу- спели духовники князей (Алексий, Митяй, Виссарион и другие). Альтернатива «грек или татарин» была разрешена Иваном III. Его отец, Василий Темный, несмотря на набожность, еще заметно колебался между постордынской (уже в виде казанской и каси- мовской) и поствизантийской (не то остаточной греческой, не то агрессивной латинской) версиями. Судя по всему, Иван III принял это решение под давлением обстоятельств в начале 1470-х гг. В отличие от своих предшественников, Иван III вступил на вели- кое княжение без формальных санкций хана и никогда не ездил в Орду. Его отношения с ордынскими царями включали как партнер- ство (например, с крымским ханом Менгли-Гиреем, казанским ха- 310 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
ном Мустафой, многочисленными татарскими царевичами), так и вражду (с ханом Большой орды Ахматом). Хан Ахмат — последний ордынский правитель, пытавшийся возродить былую мощь Орды. Тон его ярлыка-послания великому князю Ивану Васильевичу кате- горичен: собрать дань в 40 дней и принять позу подчинения («а на собе бы еси носил Ботыево знамение, у колпака верх вогнув ходил»). Призывая Ивана III к себе, Ахмат указывал его место — «у царева стремени» (Алексеев 1989:109; Горский 2005:198). Иван III не относился к числу импульсивных людей, отличаясь, по оценке Н. М. Карамзина, «опасливым умом» и «осмотритель- ною уклончивостью». Из состояния колебаний его вывела женить- ба на византийской принцессе Зое, в православии Софье. Впрочем, и женитьба не обошлась без колебаний: переговоры о браке нача- лись в 1469 г., помолвка состоялась в Ватикане 1 июня 1472 г. (дове- ренным лицом московского князя выступал итальянец Джан- баттиста делла Вольпе), а венчание — 12 ноября того же года в Москве (Карамзин 1 2003:681–687, 717; Вернадский 2001:27–29). Синхронно осложнялись отношения Ивана III с ханом Боль- шой орды Ахматом. Летом 1472 г., в то самое время, когда состо- ялась, по словам П. Перлинга, «свадьба Ивана в Ватикане», мос- ковский князь расставлял по Оке полки для отражения ударов Ахмата. Хану удался глубокий рейд и разгром г. Алексина, но за- тем он поспешно отступил. Внимательный обзор свидетельств тех событий (Алексеев 1989:4; Горский 2005:169) наводят на мысль о том, что маневры лета 1472 г., даже более чем «стояние на Угре» 1480 г., позволили Ивану III принять судьбоносное ре- шение — «перестать признавать зависимость от Орды».5 Подоспевшая Софья сразу включилась в новый сценарий, и ее категоричность в отторжении «ига» выдает в ней не капризную принцессу, а по-женски настойчивую сторонницу устранения та- тарского влияния в Москве.
5 Польский хронист Ян Длугош, умерший в мае 1480 г. (т.е. до собы- тий на Угре), под 1479 г. поместил (в связи с темой отношений Польско- Литовского государства с Москвой) панегирическую характеристику Ивана III. Начинается она с утверждения, что московский князь, «свер- гнув варварское иго, освободился со всеми своими княжествами и земля- ми, и иго рабства, которое на всю Московию в течение долгого времени… давило, сбросил» (Горский 2005:167). Глава 7. Понтизм, или теополитика 311
Впрочем, как он [Иван III] ни был могуществен, а все же вы- нужден был повиноваться татарам. Когда прибывали татар- ские послы, он выходил к ним за город навстречу и стоя вы- слушивал их сидящих. Его гречанка-супруга [Софья] так негодовала на это, что повторяла ежедневно, что вышла за- муж за раба татар, а потому, чтобы оставить когда-нибудь этот рабский обычай, она уговорила мужа притворяться при при- бытии татар больным. В крепости Москвы был дом, в котором жили татары, чтобы знать все, что делалось в Москве. Не бу- дучи в состоянии вынести и это, жена Иоанна, назначив по- слов, отправила их с богатыми дарами к царице татар, моля ее уступить и подарить ей этот дом, так как-де она по указанию божественного видения собирается воздвигнуть на его месте храм; татарам же она обещала назначить другой дом. Царица согласилась на это, дом разрушили, а на его месте устроили храм. Изгнанные таким образом из крепости татары не смог- ли получить другого дома ни при жизни княжеского семей- ства, ни даже по смерти их (Герберштейн 2008:87). В византийском браке Иван не был оригинален — его тетка, Анна Васильевна, была женой дяди его невесты, Иоанна VI Палеолога; в этом смысле Иван лишь продолжил прежние отно- шения элитных домов православного мира. Кроме того, вовсе не одни московские князья удостаивались руки лишившихся царства византийских принцесс — например, в свое время (1273 г.) Михаил VIII Палеолог отдал свою дочь Ефросинью за ордынского беклярибека Ногая. Не было в этом браке и православной миссии, поскольку Зоя была католичкой и находилась под патронатом папы, а сватовские хлопоты взял на себя кардинал Виссарион и дипломат Вольпе. Для папства это была повторная после миссии Исидора по- пытка привлечь Москву к унии, а для Москвы византийский брак оказался «выбором царства». Поддержка Рима сыграла важную роль в самоутверждении Москвы, и Иван III не случайно проявлял симпатии к итальянцам, приглашая их на Русь строить храмы. С Софьей в Москву прибыл герб Палеологов (двуглавый орел), и его принятие Московским княжеством было визуализацией идеи translatio imperii (вербализация последовала чуть позже). Можно думать, что подобным настроением была охвачена вся московская элита, и прежде всего клирики и книжники. По не- случайному совпадению именно в 1470-е гг. в русском летописа- 312 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
нии появляются уничижительные эпитеты в отношении ордын- ских ханов — как современных (Махмуд в сообщениях о его походе на Переяславль-Рязанский 1460 г. и о несостоявшемся по- ходе на Русь 1465 г. именуется «безбожным»), так и прежних (в виде вставок в древние тексты о взятии Киева в 1240 г. и об уби- ении в Орде князя Михаила черниговского в 1246 г., где Батый называется «безбожным» и «окаянным») (Горский 2005:167, 168). Если учесть, что летописание велось монахами, то можно вести речь о своего рода летописной анафеме Орде. В русско-православной мифологии на рубеже ХV–ХVI вв. сложи- лись легенды о сокрушении Батыя (вымышленные победы над усопшими победителями имеют свойство вдохновлять на реальные подвиги). В «Повести о убиении Батыя» всемогущему хану, разру- шающему грады, противостоит венгерский «краль Владислав» (его прототипом стал либо Владислав I (1077–1095) Святой, либо Владислав IV Кун), который «нача Бога молити» и обрел чудесного коня и секиру: «На кони седя и секиру в руце держа, ею же Батыя уби» (Горский 2001:218–221). В «Слове о Меркурии Смоленском» благочестивый смолянин Меркурий, ободренный явившейся к нему богородицей, «достигнув войск злочестивого царя, с помощью божьей и пречистой богородицы истребляя врагов, собирая пленен- ных христиан и отпуская их в свой город, отважно скакал по пол- кам, как орел в поднебесье летая». Злочестивый же царь великим страхом был охвачен и бежал от города с малой дружиной, а когда добрался до Угорской земли, был убит Стефаном-царем (Памятники 1981:205, 207). В былине «Илья Муромец и Батый Батыевич» «стар казак Илья Муромец» по просьбе князя киевского Владимира бьет- ся с Батый-царем за веру христианскую и прогоняет «собаку» с Куликова поля; и «убирался Батый-царь с большими убытками… со страмотою вечною» (Песни 1862:38–46). В пылу «свержения» ор- дынских царей досталось и Джучи, не имевшему отношения к заво- еванию Руси: «Сего убо мучителнаго народа оный царь Егухан [Джучи]… бяше поганий идолопоклонник… окаянный свою душу извергши, сниде во ад» (Лызлов 1990:21). Известное послание архиепископа Вассиана Ивану III по поводу стояния на Угре выглядит лишь одним из голосов в антиордынском хоре. Вселяя в колеблющегося князя боевой дух, Вассиан превозно- сит Ивана как «богом утвержденного… наипаче же в царях пресвет- Глава 7. Понтизм, или теополитика 313
лейшего преславного государя… всея Руси» и низлагает «окаянного Батыя, который пришел по-разбойничьи и захватил всю землю нашу, и поработил, и воцарился над нами, хотя он и не царь и не из царского рода» (Памятники 1982:531; Алексеев 1989:117). Летописцы освещают противостояние Ахмата и Ивана 1480 г. как борьбу зла и добра: «Того же лета злоименитый царь Ахмат Болшие Орды поиде на православное христианство, на Русь, святые церкви и на великого князя»; при этом хан «похвалялся разорити святые церкви и все православие пленити и самого великого князя, яко же и при Батыи беше» (ПСРЛ Т. 25 1949:327; Т. 18 1913:267). Истинными защитни- ками христианства и вдохновителями победы рисуются митрополит Геронтий и ростовский архиепископ Вассиан. Дружная священническая «анафема» ордынским царям откры- ла путь к православному царству. После двухвекового моления за Орду и ханов христианство в очередной раз адаптировалось к ситуа- ции, заявив о себе как о силе русско-христианской реконкисты.6 Ослабление Орды облегчило московским князьям и митрополитам отречение от ордизма в пользу понтизма. Избавление от господства Орды оказалось делом трудным и больше идеологическим, чем во- енным. Мифологема царства сыграла ключевую роль в самоопреде- лении Москвы, хотя в ее подноготной немало условностей и натя- жек, включая косвенное отношение Зои/Софьи к империи и махинации ее брата Андрея с продажей своей титулатуры. Важным этапом в траектории мифа было утверждение Иваном III своим на- следником на московском княжении сына от Софьи Василия. Возможно, Василий уступал по боевитости Ивану Молодому, сыну Ивана от первого брака, но обладал исключительным качеством — был «природным царем», наследником дома Палеологов по мате- ринской линии. В сношениях с некоторыми иностранными правителями, на- пример с ливонским магистром, Иван III начал титуловать себя царем всея Руси. Московский князь «нашел, что теперь ему не пригоже называться в правительственных актах просто по-русски Иваном, государем великим князем, а начал писаться в церковной
6
Антиордынская позиция намечалась и ранее: «с середины XIV века
церковь была духовным лидером русского сопротивления татарам и борьбы за независимость» (Вернадский 2001:19), но «до середины XIV в. нет свиде- тельств об участии церкви в антиордынской борьбе» (Феннел 1989:265). 314 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
книжной форме: “Иоанн, божиею милостью государь всея Руси”… С конца XV в. на его печатях появляется византийский герб — дву- главый орел» (Ключевский 2 1988:115, 116). В 1492 г. в «Изложении пасхалии» на начало наступающего восьмого тысячелетия мос- ковский митрополит Зосима по-новому изложил вехи христиан- ской истории: Константин Великий основал Новый Рим, Владимир Святой крестил Русь, теперь же Иван III является «новым царем Констянтином новому граду Констянтину — Москве».7 Эта идея нашла афористичное выражение в знаменитых посла- ниях Филофея, старца Псковского Трехсвятительского Елеазарова монастыря. Монах Филофей, был озабочен не столько освящением власти московского князя, сколько чистотой церковного обряда (причащения, крестного знамения) и монастырских нравов (избав- лением от содомии гомосексуализма). Хранение истинной веры он считал залогом благополучия царства, а отклонение от нее — при- чиной падения первого и второго Рима. Высказывая в послании к Василию III тревогу относительно распространения мужеложства и нарушения крестного знамения, Филофей увещевал князя взять на себя заботу о благочестии, ссылаясь на его происхождение от импе- ратора Константина и князя Владимира: Тебе пресветлейшему и высокостольнейшему государю велико- му князю, православному христианскому царю и всех владыце, браздодержателю святых божиих престол святыя вселенския со- борныя апостольския церкви пречистая Богородицы честного и славного ея Успения, иже вместо Римския и Константи- нопольския просиявшу. Старого убо Рима церкви падеся невери- ем аполинариевы ереси, второго Рима Константинова града церкви агаряне внуцы секирами и оскордами рассекоша двери, сия же ныне третьего нового Рима державного твоего царствия святые соборные апостольския церкви, иже в концых вселенныя в православной христианской веры во всей поднебесной паче солнца светится. И да весть твоя держава благочестивый царю, яко все царства православныя христианския веры снидошася в твое едино царство. Един ты во всей поднебесной христианам царь. В послании к дьяку Мисюрю Мунехину эта идея выражена афористично: 7 Наречение правителя «новым Константином» берет начало в ви- зантийской традиции (Карпов 2011:48). Глава 7. Понтизм, или теополитика 315
Яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Ромеиское царство: два убо Рима падоша, а третии стоит, а четвертому не быти (цит. по: Синицына 1998:прил. 1). Как отмечает Н. И. Ульянов, «кто читал послание полностью, тот знает, что борьба с мужеложством занимает автора больше, чем уче- ние о третьем Риме». У Филофея нет ничего похожего на агрессив- ные настроения современных ему католиков, проповедовавших и практиковавших в XVI в. Drang nach Osten. В строках к Василию III о том, что «все царства православныя христианския веры снидоша- ся в твое едино царство», он подразумевает последнее прибежище православия, а вовсе не всемирную империю: «у псковского идеоло- га третьего Рима не находим даже намека на идею всемирного тер- риториального расширения Москвы». Кроме того, высказывания Филофея вряд ли охватили умы и сердца его современников; «идея Москвы — третьего Рима не выходила за предел узкого круга уче- ных монахов и книжников», и в самой церкви она «выродилась в XVI веке в чисто практическую идею — возведение московского митрополита в сан вселенского патриарха». Сочинения старца были опубликованы лишь в середине XIX в., когда идеологема Москва — третий Рим обрела популярность в свете утверждения восточных рубежей империи. Именно тогда «несколько строчек из послания Филофея обросли пышной легендой, корни которой уходят не в эпоху Василия III, а в идейный и политический климат царствова- ния Александра II» (Ульянов 1994:152). Русь как третий Рим описы- вается и в «Повести о белом клобуке», относящейся, по разным да- тировкам, к началу или концу XVI в. (Стремоухов 2002:431). Внешний фон событий XV в. — Флорентийская уния 1439 г. и падение Константинополя в 1453 г. — дополнился внутренней рус- ской мобилизацией. В этом смысле риторика христианского опло- та создавала позицию активного действия и ответственности. На этот раз из репертуара христианства взамен образца смирения был активирован образец священного действия. Если прежде рус- ское христианство состояло в покорности царю, то отныне к по- корности добавилась идея спасения истинной веры и христиан в борьбе с «нечестивыми агарянами». Европа провоцировала понтийско-византийские устремления Москвы. Папа Лев Х в 1518–1519 гг. через посольство Дитриха 316 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
Шомберга призывал Василия III к борьбе против турок, обещая короновать его и признать за ним право на византийские владе- ния. В 1575 г. послы императора Максимилиана Иоган Кобенцель и Даниил Принц склоняли Ивана Грозного содействовать избра- нию эрцгерцога Эрнеста королем Польши и великим князем Литвы: «Ты, Эрнест, цесарь, король испанский, папа римский и другие христианские государи вместе на сухом пути и на море на- падете на главного недруга вашего, султана турецкого, и в корот- кое время выгоните неверных в Азию; тогда по воле цесаря, папы, короля испанского, эрцгерцога Эрнеста, князей имперских и всех орденов все цесарство Греческое восточное будет уступлено твое- му величеству и ваша пресветлость будете провозглашены восточ- ным цесарем» (Соловьев 6 1989:615). В том же духе папа Григорий XIII в 1580 г. через посольство Антония Поссевино уве- щевал Ивана IV видеть пользу в унии церквей: «В братском союзе с сильнейшими монархами Европы… ты возьмешь не только Киев, древнюю собственность России, но и всю империю Византийскую, отъятую Богом у греков за их раскол и неповиновение Христу Спасителю» (Карамзин 2 2003:326). Впрочем ни Василий III, ни Иван IV не проявил живого интереса к византийскому наследию, по крайней мере в официальной дипломатии. По-видимому, в начале XVI в. составилось сказание о том, буд- то Август, кесарь римский, обладатель всей вселенной, когда стал изнемогать, разделил вселенную между братьями и сродниками своими и брата своего Пруса посадил на берегах Вислы-реки по реку, называемую Неман, что и доныне по имени его зовется Прусской землей, «а от Пруса четырнадцатое колено — великий государь Рюрик». Опираясь на этот миф о происхождении мос- ковских Рюриковичей, московские бояре-дипломаты в 1563 г. оправдывали царский титул Ивана IV в переговорах с польскими послами. В это же время мифологический репертуар Руси попол- нился сказанием о получении Владимиром Мономахом от грече- ского царя Константина Мономаха венца царского и сердолико- вой чаши, из которой пил кесарь Август: «Оттоле тем царским венцом венчаются все великие князья владимирские» (легенда для венчания Ивана IV в 1547 г.). Чуть позже, в XVII в., дьяк Грибоедов составил учебник русской истории, в котором династия Романовых выводится через царицу Анастасию от сына некоего Глава 7. Понтизм, или теополитика 317
«государя Прусской земли» Романова, сродника Августу, кесарю римскому (Ключевский 2 1988:117, 127). Будучи в течение нескольких веков религиозной колонией Византии и политической колонией Орды, Русь настолько осно- вательно насытилась этими воздействиями, что стала форпостом как ордизма, так и понтизма. К XVI в. эти два потока колониза- ции дали эффект «миграции двух царств», и Москва оказалась средоточием двух традиций и идеологем, которые в смешении образовали доктрину нового царства-метрополии, вобравшего в себя мощный потенциал экспансии.
Византийские грезы
Накануне Смуты Московия преуспела в реализации идей, долгое время остававшихся грезами. В царствование Федора Москву навестили два восточных патриарха, чего прежде никог- да не случалось. В июне 1586 г. за «милостыней»8 прибыл антио- хийский патриарх Иоаким, к которому Борис Годунов обратился от имени царя Федора с просьбой об устроении в Московии пат- риаршества. Вскоре Москвы достигли вести об интересе восточ- ных патриархов к этому предложению, и в июле 1588 г. за «мило- стыней», ибо «церкви божьей строити и келей ставити нечем», в Москву пожаловал вселенский константинопольский патриарх Иеремия II. Через полгода, 23 января 1589 г., собор с его участием избрал митрополита Иова патриархом московским. Уложенная грамота о введении русского патриаршества содержала упомина- ние «третьего Рима» в выражениях старца Филофея.9 Правда,
8 Антиохийский патриарх привез царю Федору послание от констан- тинопольского патриарха Феолипта и александрийского патриарха Сильвестра, в котором они просили милостыни в размере 8 тыс. золо- тых на покрытие долгов антиохийской апостольской церкви, обещая взамен: «Вам то господь бог заплатит седьмерицею во царствии небес- нем и буди на вас благодать и милость господа нашего Исуса Христа всегда во веки» (Шпаков 1912:267). 9 В тексте грамоты содержится обращение Иеремии к московскому царю: «Понеже убо ветхий Рим падесе аполинариевою ересью, вторый же Рим иже есть Константинополь агарянскими внуци от безбожных ту- рок обладаем, твое же, о благочестивый царь, великое росийское цар- ствие, третий Рим, благочестием всех превзыде, и вся благочестивая царствия в твое воедино собрася, ты един под небесем хрестьянский царь…» (Шпаков 1912:346). 318 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
соборы восточных патриархов 1590 и 1593 гг., утвердившие поста- новление Московского собора и признавшие московского патриар- ха пятым по чести после константинопольского, александрийского, антиохийского и иерусалимского с титулом «патриарх Московский и всея России и северных стран», отклонили определение Москвы как третьего Рима — в греческих актах оно отсутствует (Сахаров и др. 1989:146–152; Флоря 2008:64). Тем не менее с учреждением па- триаршего престола в подписанной патриархом Иеремией уложен- ной грамоте Москва предстает «третьим Римом». Тогда же едва не случился переезд вселенской церкви из Константинополя в «царствующий град Москву». От обилия мощей, которые Иеремия II привез в дар царю, создается впечатление, что он собирался в Москву не гостить, а переезжать. В золотой панагие, поднесенной им царю, находились: крестик из щепы животворяще- го креста, на котором был распят Христос; кровь Христова; часть ризы Христовой; часть тернового венца Христова; три пуговицы от ризы богородицы; локтевая кость императора Константина; рука левая по локоть св. Якова; перст Иоанна Златоуста (в дар царице Ирине); мощи сорока мучеников и др. Настроение Иеремии понят- но: незадолго до поездки за милостыней он вернулся на патриар- ший престол после четырехлетнего тюремного заточения и вряд ли полагался на дальнейшую милость султана Мурада. Сопровож- давшему его митрополиту Ерофею он как-то обмолвился, что не на- мерен утверждать автокефалию Русской митрополии, «но если хо- тят, то я останусь здесь патриархом». В изощренной дипломатии Годунова и Иеремии нелегко уловить соотношение реальных моти- вов, но однажды Иеремия произнес: «Остаюсь» (Шпаков 1912:286). Судя по всему, возможность создания в Москве исконной для восточной церкви «симфонии» (συμφωνία) церкви и государства всерьез увлекла Иеремию и казалась осуществлением заветных чаяний обеих сторон. Проект предполагал избавление греческого патриарха от бремени «раба султана» и уже не символическое, а реальное превращение Москвы в Царьград — в недалекой перспек- тиве русский царь обрел бы титул императора священной право- славной империи, а Московская патриархия стала бы вселенской и первой по чести среди православных поместных церквей. Однако проект осуществился лишь частично — московская патриархия была учреждена, но Царьградом Москва не стала. Глава 7. Понтизм, или теополитика 319
До сих пор не вполне ясно, как изворотливому Годунову уда- лось сначала прельстить грека патриаршеством на Руси, а затем, оставив в силе договоренность о патриаршестве, отправить вселен- ского патриарха восвояси. Иеремии было предложено утвердить патриаршую кафедру не в Москве, а во Владимире, от чего он от- казался, «ибо патриарх всегда бывает при царе». Требование Годунова создать московскую патриаршую кафедру выглядело ус- ловием, непринятие которого грозило патриарху неопределенно долгой задержкой в Москве, и совсем не в статусе святителя. Согласие Иеремии «против воли своей поставить патриарха» боль- ше напоминало мольбу об освобождении — чтобы его «государь благочестивый и христолюбивый царь пожаловал отпустил в Царьгород» (Шпаков 1912:294).10 Иеремия гостил в Москве без ма- лого год, до 19 мая 1589 г., пока не скрепил подписью уложенную грамоту об учреждении патриаршества; еще год он пробыл в Литве, западной Руси и Молдавии, вернувшись в Константинополь только весной 1590 г. (все это время вселенской патриархией управлял дьяк Никифор Кантакузин — случай в истории восточ- ной церкви беспрецедентный). Можно упражняться в догадках, чего опасались «ангел-царь» Федор, правитель Годунов и его сподвижник Иов и что потеряла или обрела Москва отказом приютить Иеремию с его вселенским патриархатом. Если отвлечься от риторики духовной зрелости Святой Руси к концу царствования Ивана Грозного, то московская патриархия предстает проектом тандема — Иова, которого Годунов возвел в патриархи (1589 г.), и Годунова, которого Иов венчал на царство (1598 г.). В дальнейшем патриархат не только не уберег страну от смуты, но и стал ее гнездом. Одним из свидетелей и участников деяний Иова был служивший у него дьяконом Григорий Отрепьев, который в 1604 г. объявился Лжедмитрием. В 1605 г. он низложил Иова, сменив его греком Игнатием, после чего началась чехарда «лжевенчаний». Так, по законам пародии, в Москве все же воссел «лукавый грек», но не константинопольский
10
Сопровождавший Иеремию архиепископ Арсений, оставшийся
позднее на Руси, представляет диалог между Годуновым и Иеремией ина- че: Годунов просил патриарха остаться на престоле в Москве, а тот, отка- зываясь, сам предложил учредить кафедру для русских и поставить на нее русского архиерея. 320 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
патриарх Иеремия, а кипрский архиерей Игнатий, и не в ауре вос- сияния священной империи, а в смуте развала «третьего Рима». Возможно, именно пародийность воплощения римского мифа надолго остудила пыл его поборников. Иногда осуществленная идея просто исчерпывает себя, как на обывательском уровне те- ряет силу сбывшаяся мечта. Сложнее, если она оборачивается фарсом или трагедией, как это случилось с московским «третьим Римом». Людей, склонных верить в двукратное воскрешение «са- мозарезавшегося» царевича Дмитрия, равно как и в то, что жена обоих Лжедмитриев, венчанная патриархом царица Марина Мнишек улетела из Москвы сорокой,11 можно было убедить и в том, что они — жители Нового Царьграда (от обилия мистифика- ций вера не угасает, а народ не прозревает). Однако доктрина Филофея самоопрокинулась — провозглашенный при учрежде- нии патриаршества «третий Рим» тут же рухнул, потеряв дина- стию, патриарха, святость. В обстановке всеобщего страха, вза- имных проклятий, «бунта всех против всех» возникла вполне апокалипсическая картина, уклончиво называемая смутой. На месте священного царства образовалось нечто вроде «лже-Рима». Пик понтизма сменился смутой, в которой Москва забыла на время о своем «римском призвании». Однако, как ни парадоксаль- но, именно на время «кризиса царства» пришлась впечатляющая русская экспансия на восток (о чем речь пойдет ниже). Впрочем возрождение византийских настроений не заставило себя долго ждать, и подогревали их голоса из самого «седалища» вселенской церкви. В начале 1640-х гг. греческий богослов Григорий Власьев в посланиях к царю Михаилу мечтательно представлял его на прес- толе великого царя Константина: «Сядет великое твое царствие в царских праотеческих палатах» и войдет в храм св. Софии, который «праотец твои Устиниян великий царь сотворил» (Флоря 2008:65). Между тем текст уложенной грамоты с пассажем о Москве как о третьем Риме был включен в состав печатной Кормчей (1650– 1653 гг.) и, благодаря тиражу в 1200 экземпляров, широко разо- шелся по православному миру, включая епархии России, Сербии, Болгарии. Греки и московиты обменивались взаимными подба-
11 В свое время бабка Ивана IV, Анна (дочь сербского воеводы Якшича и мать Елены Глинской), слыла колдуньей, летала сорокой, и от ее кол- довства выгорела Москва. Глава 7. Понтизм, или теополитика 321
дриваниями. В 1649 г. прибывший в Москву иерусалимский па- триарх Паисий прямо склонял царя Алексея к византийским гре- зам: «Пресвятая Троица… да умножит вас превыше всех царей… да утвердит она вас восприети вам превысочайший престол ве- ликого царя Константина» (Каптерев 1895:137). В свою очередь «тишайший» царь Алексей обращался к находившимся в Москве греческим купцам, говоря о готовности освободить их родину от турок, после чего она должна была войти в состав «державы бо- гохранимых» русских «великих государей» (Усачев 2012:69–87). К середине XVII в. зачастившие в Москву южные патриархи и архиереи вели регулярный «милостынный промысел». В 1649 г. иерусалимский патриарх Паисий добился у царя 4000 рублей со- болями «на милостыну и на искупление святому животворящему Гробу Господню»; после него антиохийский патриарх Макарий «однажды выторговал соболей на 3000 и во второй раз — на 6000 рублей». Промысел приобрел такой размах, что русские власти установили норму милостыни для патриархов в 2000 ру- блей и более скромные «тарифы» для епископов и архимандри- тов. Мало того, в религиозном потоке Московию наводнили про- ходимцы вроде прибывшего с Паисием «богослова» Арсения Грека, который, как сообщил Паисий, менял веру в каждой стра- не пребывания: в Италии был католиком, в Польше — униатом, в Турции — мусульманином, но трижды возвращался в правосла- вие. Свиты патриархов и сопровождавшие их купцы вели себя так «нецерковно», что в конце 1640-х гг. им был запрещен вход в русские храмы (Каптерев 1895:145; Зеньковский 2006:140, 141). Подобная религиозная ксенофобия со стороны русских была вы- звана не только девальвацией образа грека (он и прежде был не идеален), но и своего рода похмельем от «третьего Рима». Пребывая в Москве, патриарх Паисий высказал царю и Никону (тогда архимандриту Новоспасского монастыря) свои замечания о «неправильности» русского устава и расхождениях между русским и греческим обрядами, в том числе о несоответствии русского дву- перстного крестного знамения греческому трехперстному. Так же греческие богословы отнеслись к присланным на Афон русским книгам с упоминанием двуперстного знамения — их решили сжечь. Взволнованная Москва послала вслед за греками монаха Арсения Суханова, которому довелось первым сразиться с греками в дебатах 322 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
по православной литургике, доказывая, что «русская практика была более древней и лучше, чем новогреческая церковь, сохрани- ла древнегреческий обряд»; ныне, после падения Константинополя, Россия вместо Греции стала главной хранительницей православия: «Были вы первые, а стали последние, а мы были последние, а стали первые» (Зеньковский 2006:148–150). Тем самым раскол Русской церкви исходил из глубин христианства, от Святого Гроба (коим ве- дал иерусалимский патриарх), и изначально состоял не в прениях староверов с никонианами, а в споре русских с греками о приорите- те во вселенской церкви и об истинном уставе. Патриарх Никон, обвороженный в свое время Паисием, принял сторону зарубежного благочестия в ущерб русскому. Он провозгла- сил себя русским по рождению и греком по вере. Еще будучи ми- трополитом, он ввел в богослужение пение на греческом языке (на- ряду со славянским); после избрания в патриархи принялся править богослужебные книги по новогреческим образцам, утвердил в Русской церкви греческие амвоны, клобуки и мантии, греческие церковные напевы, учредил в Москве греко-латинскую школу под началом Арсения Грека.12 Никон подверг гонениям и проклятию многое из того, что считалось «русским благочестием», включая двуперстное знамение, установленное Стоглавым собором 1551 г. Ревнители древлего благочестия ответили встречными проклятия- ми, объявив московский третий Рим царством антихриста (Стремоухов 2002:440). В старообрядческом толковании «рим- ский миф» приобрел зловещее звучание. Послужив еще некоторое время ориентиром просвещения, в том числе при создании славяно-греко-латинской академии, визан- тийский миф уступил место идее имперскости Петра I с запад- но-римскими ориентирами. По наблюдению Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского, «семиотическая соотнесенность с идеей “Москва —
12
По словам В. О. Ключевского, патриарх Никон пытался забыть «свою
нижегородскую мордовскую родину и хотел заставить себя стать греком. На церковном соборе 1655 г. он объявил, что хотя он русский и сын русско- го, но его вера и убеждения — греческие. В том же году после торжествен- ной службы в Успенском соборе он на глазах всего молившегося народа снял с себя русский клобук и надел греческий… Никон хотел даже стол иметь греческий… В 1658 г. сам архимандрит греческого монастыря на Никольской улице с келарем “строили кушанье государю патриарху по-гречески” и за то получили по полтине» (Ключевский 3 1988:285, 286). Глава 7. Понтизм, или теополитика 323
третий Рим” неожиданно открывается в некоторых аспектах строи- тельства Петербурга и перенесения в него столицы. Из двух пу- тей — столицы как средоточия святости и столицы, осененной тенью императорского Рима, — Петр избрал второй. Ориентация на Рим, минуя Византию, естественно ставила вопрос о соперниче- стве за право исторического наследства с Римом католическим… В этом новом контексте наименование новой столицы Градом Святого Петра неизбежно ассоциировалось не только с прославле- нием небесного покровителя Петра Первого, но и с представлением о Петербурге как Новом Риме. Эта ориентация на Рим проявляется не только в названии столицы, но и в ее гербе… герб Петербурга содержит в себе трансформированные мотивы герба города Рима (или Ватикана как преемника Рима), и это, конечно, не могло быть случайным». К этому же ряду относится собор Петра и Павла в Петербурге, «культ апостола Андрея в идеологии Петровской эпо- хи», орден Андрея Первозванного и Андреевский флаг (Успенский 1994:63, 64). В XIX в. «римский миф» отозвался в святорусской легенде сла- вянофилов, а затем вдохновил балкано-понтийские притязания России. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. и национализм на Балканах придали римскому мифу оттенок «восточного вопроса» и освобождения христианских народов от турецкого ига. Ф. Тютчев мечтал о России будущего — «великой православной империи, за- конной империи Востока», о «возвращении» Константинополя, выразив свою мечту в стихотворении «Русская география» (1848/ 1849 г.): «Москва, и град Петров, и Константинов град — вот цар- ства русского заветные столицы…» Как отметил Ф. И. Успенский, из «государственно-правовой фикции о Москве — третьем Риме» впоследствии был сделан прак- тический вывод о том, что «Византийская империя принадлежит русскому царю по праву наследства, есть его вотчина, которую ему следует добывать». Таким образом, идея «третьего Рима» служила «основанием для политических притязаний московского прави- тельства» на наследие Византийской империи (1997:664–666). К. Н. Леонтьев основательнее других размышлял о всеславя- но-православной империи со столицей в Царьграде. Апофеозом понтийских грез стало вознесение византизма как национальной идеи: 324 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
С какой бы стороны мы ни взглянули на великорусскую жизнь и государство, мы увидим, что византизм, т. е. Церковь и Царь, прямо или косвенно, но во всяком случае глубоко проникают в самые недра нашего общественного организма… Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество (Леонтьев 1996:104, 107). Основы нашего как государственного, так и домашнего быта тесно связаны с византизмом… Напомню еще, что наша сереб- ряная утварь, наши иконы, наши мозаики, создания нашего византизма, суть до сих пор единственное спасение нашего эстетического самолюбия на выставках, с которых пришлось бы нам без этого византизма бежать, закрывши лицо руками (Леонтьев 1996:96). Византийское начало… единственный надежный корень на- шего не только русского, но и всеславянского охранения» (Леонтьев 1996:116). Позднее в византинистике стало традицией подчеркивать ви- зантийские истоки российской религиозно-политической тради- ции. По замечанию Д. Оболенского, Византия дала Руси пять да- ров: религию, право, взгляд на мир, искусство и письменность (Obolensky 1950:42). Вл. Соловьев представлял третий Рим объединителем человече- ства, примирителем церквей, а позднее (1894 г.) в «Панмонголизме» выразил тревогу: «Судьбою павшей Византии / Мы научиться не хотим, / И все твердят льстецы России: / Ты — третий Рим, ты — третий Рим». Н. А. Бердяев усматривал в русско-мессианской идее третьего Рима «империалистический соблазн»: «духовный провал идеи Москвы как Третьего Рима был именно в том, что Третий Рим представлялся как проявление царского могущества, мощи госу- дарства, сложился как Московское царство, потом как империя и, наконец, как Третий Интернационал» (Бердяев 2004:20). Вслед за Бердяевым зарубежные авторы связывали с «римским мифом» со- ветский империализм.
***
Религиозное движение идей и людей обычно не называется ко- лонизацией. Между тем, как показывает русская история, в нем Глава 7. Понтизм, или теополитика 325
было все, что характеризует этот феномен: переселение греков на Русь, плата дани (милостыни) митрополии, управление религиоз- ной колонией. Обнаруживаются и свойственные именно колониза- ции явления вроде религиозной реконкисты и преобразования ко- лонии в метрополию. Теополитика основана на идеологеме исключительности, освя- щающей царство божие на земле. Она несет в себе идею мирового господства, даже если в реальности далека от ее осуществления. Заявление религиозной исключительности обычно предшествует зарождению империи: так случилось в английской истории, когда Генрих VIII взял на себя миссию главы английской церкви, и в русской истории, когда Иван III добился автокефалии Московской патриархии. Религиозные зародыши империй появляются за од- но-два столетия до расцвета империи. В этом смысле не империя порождала идеологию исключительности, а, наоборот, идея ис- ключительности была ростком империи. Конечно, не все подоб- ные идеи разрослись до империй, но и тех, что пустили корни, хва- тило для геополитических революций в истории. Успешный проект скоро обрастал соответствующими ритуалами и атрибута- ми (инсигнии, помазание самодержца как наместника бога на зем- ле, сына бога, главного пророка, главы церкви, первосвященника и т. д.). Теополитика сама по себе не создает «царство избранных», а выступает дизайнером базовых силовых линий, в случае Руси — нордизма и ордизма. Тем не менее она возводит себя в ранг «на- циональной идеи православия» и претендует на опорную мировоз- зренческую роль. В триаде нордизм–ордизм–понтизм именно третий элемент обладает своим выразительным голосом и инсти- тутом волеизъявления (клиром), отлаженной риторикой и интел- лектуальной стратегией. В истории России и русской натуре присутствует вся триада. Спор о том, кто более русский — новгородец, смолянин, москвич или нижегородец, — лишен смысла, поскольку все они по-своему русские, и русскость сложена из многообразия. Русские маги- страли в разных вариациях вошли в деятельностные схемы всех русских и образовали ту сложную композицию, которую принято называть русским миром. Впрочем в каждом русском эта триада выражена в своем неповторимом сочетании, и ситуативно один русский ведет себя как выразитель нордизма, другой как побор- 326 Феномен колонизации. Часть II. Магистрали Руси
ник ордизма, третий как дитя понтизма. Осознание этой «русской формулы» предполагает ее восприятие не как приговора судьбы, а как поля возможностей и выбора пути самореализации. Кому-то такая трехмерность может показаться избыточной сложностью. Даже интеллектуалы в России предпочитают одно- мерность и однозначность, самоотверженно полемизируя о един- ственной правде и ее поиске. Подобные «искания» увлекательны, но чреваты бесконечным достижением и низвержением истин. Трехмерность создает устойчивую систему ценностей (и антицен- ностей), в которой возможна экспертиза и навигация без слома и опрокидывания системы. Это относится и к позиционированию Руси–России в общем антропологическом пространстве. Историкам не менее, чем антропологам, присущ синдром при- мордиализма — необоримая страсть и искренняя привязанность к предмету своего исследования. Особенно трудно избежать это- го притяжения, если оно направлено к родному отечеству. Это доброе чувство мешает видеть историю в ее реальных диалогах, динамике и разверстке силовых линий. Вольно или невольно Русь становится «пупом планеты», вокруг которого и ради кото- рого течет история. На самом деле Русь существует в галактике стран и народов, в сплетении событий и обстоятельств, когда она оказывается то поглощенной иными мирами, то обретающей собственное (очередное) лицо. Русь не статична, а поразительно изменчива и многообразна: из эпохи ига она выходит совсем не той, что была завоевана Батыем, и бывший ханский улус вдруг называет себя третьим Римом. Ничто историческое Руси не чуж- до, в том числе состояния периферийности и колониальной зави- симости. Эпизоды поражений и покорений не портят историю, а, напротив, насыщают ее красками, жизнью и драматургией. На их фоне тем более впечатляют сюжеты преобразования колоний в метрополии, как это случалось в истории многих стран мира, в том числе России. Часть III. Прирастание России Глава 8. Окраинные люди Глава 9. Северный ход Глава 10. Уральская рапсодия Глава 11. Рывок на восток Глава 8. Окраинные люди
Поле. Шаткая украйна. Казачьи промыслы.
Живая граница. Стихия Смуты.
Возвращение на окраину
В истории окраинные персонажи колонизации нередко пред- стают изгоями и смутьянами, хотя их роль, как отметил на при- мере Африки Ф. Ратцель, иногда судьбоносна:
[Если] у негров основывается относительно упорядоченное государство, то на его границах вскоре возникает другое сооб- щество из лиц, принадлежащих к тому же племени и не жела- ющих подчиняться установленному порядку. Эта выделивша- яся часть населения, не признающая законов, вследствие свободы от всякого стеснения законом и устранения каких-ли- бо отношений к своему племени, а также и уважения, какое питают к нему самые смелые и наиболее неимущие из сосед- них племен, часто приобретает большую силу, могущую пре- вратить разбойничье племя в народ завоевателей и основате- лей государств. Грабеж и завоевание легко переходят друг в друга. Во всех странах, история которых нам известна, раз- бойничьи племена играли видную историческую роль (Ратцель 1902:129).
На просторах Северной Евразии окраин неизмеримо больше, чем центров, а пограничья или трансграничья так много, что иногда вся Россия видится окраиной: «Россия есть государство пограничное, есть европейская окраина, или украйна со сторо- ны Азии» (Соловьев 17 1988:709). Случалось, что центр и перифе- рия менялись местами, и маргинальное сообщество превраща- лось в державу и метрополию, как не раз происходило с разбойничьими ордами степей и морей. Статус окраины измен- чив и ситуативен: например, Киев был окраиной для Хазарии (позднее для Орды и Москвы), но столицей для полян и киян, днепровских варягов и древнерусских христиан. Окраина может рождать вольность и самобытность, быть уны- лой периферией, местом выселения и изгнания, а может сочетать в себе все эти черты. Отдаленность подталкивает к «самостий- ности», особенно если существует возможность пограничного маневра между соседними странами. Пограничье противобор- 330 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
ствующих держав часто оказывается полем их конкурентных стратегий и перекрестком военных рейдов. На Руси окраины (украйны) нередко противопоставлялись столице и служили местом сбора разбойной вольницы. В русской традиции украйнами назывались все порубежные земли, а украйной «классической» считалось пограничье леса и степи. Общей чертой всех окраинных людей была «стихийная демокра- тия», контрастировавшая с государственным порядком метропо- лии. Нередко эта демократия была протестной и исходила не из собственной позиции, а из пограничной конъюнктуры. Окраинные люди могли менять одну украйну на другую под дав- лением обстоятельств или в поисках лучшей доли. «Украйна» была стихией трансграничья со смесью разбойных, вольных, из- гойных, протестных и иных мотивов и настроений.
Поле
В рассказе о заговоре против Бориса Годунова К. Буссов упо- минает «Дикое поле» (wilde Feld), куда к «полевым казакам» (Feld-Cosaquen) отправился монах Григорий Отрепьев (Буссов 1961:95). С тех пор выражение «Дикое поле», прежде означавшее всякий участок целинной земли, приобрело географический и исторический смысл (Папков 2004:12). На польской карте Гильома де Боплана 1648 г. область к северу от Черного и Азовского морей названа Dzike Polie. В Московском царстве при- черноморские степи и лесостепи назывались просто Полем. Не исключено, что с этой традицией связано племенное имя дне- провских полян. С древности южнорусская степь была геополитическим пере- крестком, по которому в разных направлениях перекатывались миграционные и колонизационные волны. Военно-разбойничья вольница осваивала пограничье степи и леса, вероятно, с эпохи бронзы, когда появились первые конные орды. Долгое время это пространство находилось в орбите кочевий и кормлений степня- ков, включая хазар, печенегов и половцев. В Х в. варяги сдвинули южный рубеж Руси к Азово-Понтийскому побережью, где при Святославе существовала русская Тмутаракань, однако с осла- блением варяго-греческой магистрали к XIII в. граница откати- лась назад к Киеву. Глава 8. Окраинные люди 331
В военно-разбойные банды на пограничье леса и степи соби- рались удальцы, беглецы, изгои, авантюристы и другие люди не- спокойной судьбы. В военных поселениях XI в. близ Киева на реке Рось С. М. Соловьев видит «зерно казачества» (Соловьев 1 1988:66). М. К. Любавский полагает, что русских людей в степь издавна влекли «богатые звериные, рыбные и пчелиные угодья».
… в степь уходили преступники от наказания, рабы от господ, неоплатные должники от кредиторов и разные отбившиеся от семьи и общества люди, простолюдины-изгои, подобно тому, как уходили в эту же степь князья-изгои. В половине XII в. этого бродячего русского населения накопилось, по всем дан- ным, довольно значительное количество, и оно подобно позд- нейшему казачеству играло известную роль в политических событиях страны (Любавский 1996:138).
Говорящих по-русски бродячих разбойников-воинов степей звали бродниками. На Калке они бились в рядах монголов, а за- тем опустошали Русь в составе Батыевой орды (венгерский ко- роль Бела IV в письме к папе Иннокентию упоминает «злочести- вых христиан» brodnici в татарском войске). Татары ценили бродников как проводников-переводчиков и «щадили их при встрече с ними в степи». Этих «отбившихся от родины» русских людей было так много, что Половецкая степь звалась на Западе terra Cumaniae et Brodiniae (земля половцев и бродников). Преемственность бродников и казаков видна в том, что «самое слово “казак” по смыслу своему близко стоит к слову “бродник”, и весьма вероятно, что одно есть замена другого, слово “казак” существовало уже у половцев для обозначения передового стра- жа, передового бойца». В начале XIV в., судя по греческой надпи- си из Судака, бродники уже назывались на турецко-татарский лад «казаками» (Любавский 1996:139, 167, 340). Бродник и казак действительно сходны в значении «бродя- га-воин». Тюркское слово казак первоначально имело смысл «от- делившийся или одичавший конь» (Благова 1970:144, 145). Кып- чакский глагол казакла (скитаться, жить вольно, казаковать) обозначал «временное состояние отколовшегося от своего рода удальца, жившего военным бытом в степи» под началом атама- на — «организатора набегов на ближних соседей и походов в даль- 332 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
ние страны» (Кляшторный, Савинов 2005:58). «Казаковать» могли и ханы, проигравшие борьбу за власть и лишившиеся своих улусов; на долю многих ханов и султанов выпадали «дни казачества». В. О. Ключевский считал казака «преемником киевских бога- тырей, стоявших в степи “на заставах богатырских”, чтобы посте- речь землю Русскую от поганых».
Историческим продуктом степи… является козак, по общерус- скому значению слова — бездомный и бездольный, «гуля- щий» человек, не приписанный ни к какому обществу, не име- ющий определенных занятий и постоянного местожительства, а по первоначальному и простейшему южнорусскому своему облику человек «вольный», тоже беглец из общества, не при- знававший никаких общественных связей вне своего «товари- ства», удалец, отдававший всего себя борьбе с неверными… Со Смутного времени для Московской Руси козак стал ненавист- ным образом гуляки, «вора» (Ключевский 1 1987:84, 85).
Предположительные увязки казаков с кавказскими касогами
(со ссылками на Константина Багрянородного) или с хазарами (в украинской версии древней самостийности казаков-малорос- сов)1, несмотря на лингвистическую слабость, имеют свои исто- рико-антропологические основания, поскольку бродячие ватаги степных воинов-разбойников действительно были разноплемен- ным сбродом удальцов и изгоев. Первые упоминания казаков в половецком словаре “Codex Cumanicus” (1303 г.) и «Сугдейском синаксарии» (1308 г.) обозначают их как «стражей». В XIV–XV вв. среди казаков (сторожевых войск) Каффы и Таны в Крыму значи- лись армяне и тюрки, тогда как русские казаки появились позд- нее.2 «Ордынскими казаками» именовали в XV в. татар, кочевав- 1 «Хазарский миф», обосновывающий раздельное происхождение и крещение великороссов и малороссов, популярен на Украине со времен гетмана Мазепы и нашел выражение в «Конституции Орлика» (гл. 1): «Так и народ боевой старинный казацкий, который раньше назывался казарским, сперва был поднят бессмертной славой, просторными владе- ниями и рыцарскими почестями, которыми не только окружающим на- родам, но и самому Восточному государству был страшен на море и на земле, и то так далеко, что цезарь восточный, желая его себе пожизнен- но примирить, соединял супружеским союзом сыну своему каганову дочь, т. е. князя казарского». 2 Карпов С. П. Доклад на сессии РАН 18.12.2012. Глава 8. Окраинные люди 333
ших независимо от ханов и совершавших самостоятельные набеги на московские владения (Горский 2005:180). Казаки (ве- роятно, татары) упоминаются в Крымской орде с 1474 г., в Казанском царстве — с 1491 г., на Волге — с 1492 г., в Азове — с 1499 г., в Астраханском царстве — с 1502 г. (Сухоруков 1903:3). «У татар под именем козаков разумелся третий, самый низший отдел войска, состоявшего из уланов, князей и козаков» (Соловьев 3 1989:305). Со времен Н. М. Карамзина и И. Н. Болтина принято считать, что Русь заимствовала слово казак от ордынских баскаков, ез- дивших по «Русскому улусу» с охраной из казаков. Татарские кор- ни обнаруживает казачья военная лексика: атаман (предводи- тель), есаул (помощник атамана), караул (охрана), ертаул (разведывательный отряд), сеунч (известие о победе) и др. Впервые на Руси казаки упоминаются в 1444 г., когда они вместе с княжескими войсками прогнали от Рязани татарского султана Мустафу. Этими казаками могли быть татары из окружения сул- тана Касима — в Московском княжестве «городецкие казаки» со- стояли при касимовских царевичах. В XV в. казаки упоминаются все чаще, в том числе на службе у татарской знати (например, у Сатылгана, сына крымского хана Менгли-Гирея). В 1538 г. на жа- лобу ногайского мирзы Келмагмета о разорениях от городецких казаков Иван IV отвечал: «На поле ходят казаки многие: казан- цы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят, и те люди как вам тати, так и нам тати и разбойники» (Сухоруков 1903:3). С 1490-х гг. в украинских летописях слово «казак» означает степного добытчика-воина, а выражения «ездить в казачество», «казачествовать» обрели смысл степного промысла (Пономарев 2000:36). В начале XVI в., по сведениям Матвея Меховского, в приднепровских степях Алании бродили казаки, «ища… кого по- жрать» (Меховский 1936:72). Одновременно казаки упоминаются на Дону. В 1502 г. Иван III писал рязанской великой княгине Аграфене по поводу хождений «в молодечество» из Рязани на Дон:
А ослушается кто и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты, Аграфена, велела казнить, вдовьим да женским де- лом не отпираясь. А по уму бабью не учнешь казнить, ино мне велети казнити и продавати: охочих на покуп много. 334 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
По словам М. К. Любавского, грозное предписание великого
князя объясняется тем, что удальцы, ходившие на Дон, «забира- ли турок и татар, грабили купцов, проезжавших через степи, и причиняли дипломатические неприятности московскому прави- тельству… Тогдашнее общество постоянно выделяло из себя предприимчивых людей, стремившихся уходить на прибыльные промыслы, на вольную волюшку, молодецкую удаль, как поется в казачьих песнях. Тот самый процесс, который до татар создавал бродников степей, продолжался и при татарах и позже, с образо- ванием Литовского и Московского государств, и создавал каза- ков запорожских и донских» (Любавский 1996:312, 313). Вопреки княжеским запретам, число казаков множилось. В 1546 г. воевода Путивля кн. Михайло Троекуров извещал вели- кого князя: «Ныне, государь, казаков на Поле много и черкасцов, и киян, и твоих государевых, вышли, государь, на Поле из всех украин» (Сухоруков 1903:3). По составу казаков угадывается до- минирование того или иного государства в Поле: в XV в. преоб- ладали казаки-татары, в XVI в. их потеснили украинские (литов- ские) и русские (московские) казаки. Географически среди казачества, заполнившего с упадком Орды степи между Карпатами и Алтаем, обособляются три области разного этниче- ского облика: (1) русские на Дону; (2) украинцы на Днепре; (3) тюрки в Крыму, Приазовье, Дешт-и Кыпчак и Мавераннахре (Благова 1970). В первой сформировалось российское казачество, во второй — запорожское и украинское, в третьей (между Балхашом и Аралом) — казахи. В состав терских и гребенских ка- заков, появившихся в конце XVI в., входили кабардинцы, чечен- цы, кумыки, ногайцы, грузины, армяне, черкесы (Аверин 2003:118, 119). По своей природе казачество было эхом ордизма с его культом войны, разбоя и воли атаманов. Казачий «стихийный ордизм» воспроизводил архаичные степные алгоритмы «войны всех про- тив всех». Дикое поле было адом для смирных и раем для дерз- ких. Впрочем не только Поле формировало характер стекающих- ся сюда людей, но и сами они привносили удаль и авантюризм разной этнической природы. Казачье Поле выглядело ареной состязательного взаимодействия удальцов из татарских орд, с Кавказа, из Литвы, Московии. По описанию С. М. Соловьева, Глава 8. Окраинные люди 335
как обыкновенно бывает в странах колонизующихся, усевша- яся часть народонаселения, предавшаяся постоянному труду земледельческому, выделяет из себя людей, которых характер и разные другие обстоятельства… заставляют выходить из об- щества и стремиться в новые, незанятые страны… Понятно, что эти люди, предпочитающие новое старому, неизвестное известному, составляют самую отважную, самую воинствен- ную часть народонаселения… [Казак был] предоставлен од- ним собственным силам, должен постоянно стоять настороже против степных хищников. Отсюда эти люди должны соеди- няться в братства, общины, для которых война служит глав- ным занятием (Соловьев 3 1989:304).
Казачье сообщество лишь извне выглядело монолитным, а из- нутри представляло собой котел разных нравов, интересов и затей. Будучи в своих истоках изгойской и протестной, казачья вольница кишела конфликтами. Находясь на пограничье, казаки и во внеш- них действиях ориентировались на конфликты, вникая в противо- речия и интриги соседних держав, принимая то одну позицию, то другую, то несколько кряду. Эта турбулентность обусловила своео- бразную пограничную ментальность, в которой маневр преобла- дал над постоянством. Казаки могли служить нескольким правите- лям сразу, легко меняя союзников и противников, и в этом выражалась не шаткость взглядов, а образ пограничной жизни. Авантюризм, удаль, маневренность и маргинальность в сово- купности задавали мощный импульс колонизации. При этом ка- заки, даже будучи изгоями и бунтарями, были по-своему порож- дением державы и сохраняли с нею связь. Парадокс состоял в том, что чем больше изгоев выталкивало государство, тем шире становилось осваиваемое ими порубежье. Переходя границы, «лишние люди» открывали путь следовавшему за ними государ- ству. Тем самым внутренняя напряженность в стране подгоняла внешнюю экспансию. При этом возникала и другая зависи- мость — разрастающаяся окраина несла в себе заряд смуты.
Шаткая украйна
После монгольского завоевания картина мира переверну- лась — южная окраина Руси стала северной окраиной Орды. Пограничье степи и леса осталось краем, но уже другой метропо- 336 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
лии. В ордынскую эпоху эта украйна была владением татар и пастбищем для их табунов с вкраплениями земледельческих житниц (например, Болоховской земли), поставлявших прови- зию в Орду. С развалом ханства украйна оказалась территорией соперничества и раздора, на которую в той или иной мере пре- тендовали, помимо кочевых орд, Литва, Москва, Польша, Венгрия, Молдавия. Окружающие державы пытались включить южнорусскую украйну в орбиту своего влияния, и она представ- ляла собой не самостоятельную страну, а поле конкурентных стратегий и перекрестной колонизации. По существу южнорусская украйна была схождением окраин соседних государств, и многообразие окраинных (украинских) сообществ связано именно с их внешней привязкой. Например, Галиция была преимущественно литовско-польской областью, Закарпатье — венгерской (так называемая Венгерская Украина), Буджак — турецкой (запорожцы Буджака до 1808 г. служили Турции), Слобожанщина — русской (хотя и с весомой долей чер- касов). В этих областях складывались локальные варианты бать- кiвщинi — местного самосознания. На украйне эпизодически возникали самостоятельные поли- тические образования (Киевское, Галицко-Волынское княже- ства), но они довольно быстро теряли влияние и независимость. Например, Даниилу галицкому в 1250-е гг. удалось избежать подчинения Орде, но вскоре Галиция оказалась под властью Венгрии, а с 1387 г. — Польши. Центральным районом южнорус- ской украйны (и ядром будущей Украины3) было Среднее Поднепровье — Киевщина и Переяславщина, где сложилось со- общество, называвшееся «украинцами», и откуда позднее это на- звание распространилось по всему южнорусскому пространству от Закарпатья до Слобожанщины (Пономарев 2000:34). Правда, по словам В. О. Ключевского, в ордынские времена значительная доля русского населения Среднего Поднепровья мигрировала на запад, к Карпатам и Висле, а в XIV–XV вв., с усилением Польско- Литовского государства, произошло обратное движение в Малороссию и «вторичное заселение среднего Приднепровья» (Ключевский 1 1987:288, 289). 3 Название «Украина» для обозначения этнической территории упо- требляется с конца XVI в. (Україньска народнiсть 1990:44, 45). Глава 8. Окраинные люди 337
На исходе ордынского владычества в днепро-донском между- речье располагались осколки Орды — княжество Мансура, Яголдаева тьма, Глинск (Багалей 1886:2, 4; Русина 2001:144– 152). Кроме кочевников, Поле осваивали жители соседних лесов, в том числе севрюки (северские казаки), происходившие частью из местных славян-северян, частью из азовских и днестровских каза- ков, прибывавших в Путивль и его окрестности при Василии III. Когда Орда впала в «замятню», претензии на Поле заявили две Руси — Литовская и Московская. Первой в реконкисте пре- успела Литва, сложившаяся в державу под началом князя Миндовга в XIII в., а в начале XIV в. при Гедимине, Ольгерде и Любарте расширившая свои южные владения до Галиции и сред- него Днепра. Ольгерду удалось отнять у татар Подолье, Киевщину, Черниговщину, Северщину. Поражение от Орды на Ворскле в 1399 г. остудило пыл Витовта, намеревавшегося, если верить лето- писям, распространить свое влияние на ордынское поле от Днестра до Урала. В XV в. «полукочующий угол Европы» (выра- жение Н. В. Гоголя применительно к польской украйне) на- воднился казаками и их походно-промысловыми станами-сечами, которые к середине XVI в. объединились в Запорожскую Сечь. На востоке азово-черноморского Поля сложилась своя воль- ница: азовские казаки упоминаются с XV в., донские — с начала XVI в. Н. М. Карамзин называл донское казачество «новой воин- ственной республикой», а казаков представлял как «людей, гово- рящих нашим языком, исповедующих нашу веру, а в лице своем представляющих смесь европейских с азиатскими чертами» (Карамзин 2 2003:149, 150). В числе их атаманов были татары, что вполне вписывается в традицию татарско-русского ордизма. Например, ногайский князь Юсуф в послании 1549 г. Ивану IV упоминал Сарыазмана: «Холопи твои, нехто Сарыазман словет, на Дону в трех и в четырех местах городы поделали, да наших послов и людей наших, которые ходят к тебе и назад, стерегут, да забирают, иных до смерти бьют… Этого же году люди наши, исторговав в Руси, назад шли, и на Воронеже твои люди — Сарыазманом зовут — разбойник твой пришел и взял их». Татары входили в состав донского казачества и позднее. Например, в 1589 г. крещеный крымский татарин выехал на Дон и служил там государю московскому 15 лет: «крымских людей грамливал и на 338 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
крымских людей и на улусы на крымские воевать с казаками дон- скими хаживал, а с Дону в Путивль пришел». Он просил государя освободить его двор в Путивле от налогов и повинностей, «обе- лить» его и велеть ему служить царскую службу вместе с бе- лодворцами (Ключевский 3 1988:100). Первым на Дону упоминается казачий городок Раздоры на острове при слиянии Донца с Доном. Позже роль главного гнезда донского казачества перешла к Монастырскому городку, а в нача- ле XVI в. — к Черкасскому, основанному выходцами из польской украйны (Малороссии) на острове в дельте Дона (Любавский 1996:313). Сходство днепровских и донских «сечей», как и назва- ние опорного городка (Черкасы), роднит запорожских и донских казаков и свидетельствует о весомой роли малороссов в станов- лении раннего казачества. В XVI в. южнорусские казаки условно разделялись на донских русских казаков и украинских черкас. Наименование днепров- ской казачьей вольницы «черкасами» указывает на их связь с кавказскими черкесами с тех времен, когда остатки бродников укрывались от монголов в горах Кавказа и вместе с адыгами-чер- кесами подвизались в войне и страже. «Черные клобукы, еже зо- вутся Черкасы» упомянуты в составе войска князя Изяслава Мстиславича еще под 1152 г. (ПСРЛ Т. 25 1949:54). В XVI в. черка- сами именовали украинских казаков, а к середине XVII в. — всех жителей Украины и переселенцев из Литвы в Россию (Папков 2004:17, 18). Ногаи в XVI в. называли короля польского царем черкасским (Сухоруков 1903:6), а в западных документах XVI– XVIII вв. Украина фигурировала как «страна казаков» (Cosa- corium) (Пономарев 2000:20). Освоение Поля казаками в XVI в. не мешало крымскому хану считать степь и лесостепь между Днепром и Доном своими летни- ми кочевьями. Из Крыма («неприступной с суши разбойничьей берлоги», по выражению В. О. Ключевского) татары совершали набеги на Московию, Литву и Польшу. Эти рейды были «главным жизненным промыслом» Крымской орды. В самом Крыму в сере- дине XVI в. насчитывалось не более 30 тысяч конных ратников, но в походах к ним присоединялись другие татарские улусы; крымский хан дважды, в 1571 и 1572 гг., приводил на Москву до 120 тыс. человек. Из Крыма на Москву вели удобные для конницы Глава 8. Окраинные люди 339
пути (шляхи, сакмы) по водоразделам, минуя речные переправы. Главным из них был Муравский шлях, шедший от Перекопа до Тулы по водоразделу Днепра и Северного Донца. Крымские тата- ры тревожили Московию один-два раза в год, во время сева или жатвы, «когда легче было ловить людей, рассеянных по полям». Случались и зимние набеги, когда мороз облегчал переправу че- рез реки и топи (Ключевский 2 1988:196, 197; 3 1988:225). У Ивана III сложились доверительные и даже дружеские отно- шения с крымским ханом Менгли-Гиреем, но в княжение Василия III союз разладился. В XVI в. Московия часто подвергалась набегам крымцев, и хан еще долго рассматривал Россию как про- мысловое угодье — даже в Бахчисарайском договоре 1681 г. Москва не смогла добиться «ни отмены постыдной ежегодной дани хану, ни признания московского подданства Запорожья» (Ключевский 3 1988:225). И все же крымцы не завоевывали Московию, а лишь грабили ее, избегая крупных сражений. В отличие от Батыевой орды, они не претендовали даже на приручение князей, тем более на колонизацию русских украйн. Им привычнее и выгоднее было пустое Поле, дававшее простор их маневрам и походам. Колонизация Поля из оборонительных побуждений была за- ботой Литвы и Москвы, причем с первых же шагов конкурент- ной. Спор Литвы и Москвы за южные украйны вызвал Странную войну 1487–1494 гг., в ходе которой Верховские княжества пере- шли от Литвы к Москве. Князья Воротынские, Новосильские, Мезецкие и другие лавировали между Литвой и Москвой по по- литическим, религиозным и персональным мотивам. Эстафету шаткости подхватили князья Бельские, Мосальские, Трубецкие, Стародубские, Рыльские. После русско-литовской войны 1500– 1503 гг. Северские земли, в том числе Путивль, Чернигов, Брянск, Рыльск и Новгород-Северский, перешли от Литвы к Москве, а в ходе русско-литовской войны 1507–1508 гг. на Русь выехали кня- зья Глинские (Зимин 1982; Кром 2010). Все это время великие князья Литвы (Александр, Сигизмунд I) и Москвы (Иван III, Василий III) заявляли свои права на спорные порубежные земли, а многочисленные удельные князья украйн метались от одного подданства к другому. Ставшая украинской традицией политическая шаткость элиты находила отклик в настроениях казаков, которые в путанице прав и претензий 340 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
разбойничали на «ничейных землях», легко меняя подданство и творя собственные законы и беззакония. В последние десятилетия XVI в. россияне и украинцы, по сло- вам А. И. Папкова, «столкнулись на Поле как подданные вражду- ющих государств». В царских грамотах 1630-х гг. черкасы, наряду с поляками, причислялись к «искони вечным врагам» России. В 1638 г. была сделана попытка провести русско-польскую грани- цу между Северскими и Полтавскими землями: по ней были вы- рыты разделительные рвы, вкопаны кресты, сделаны затесы на деревьях и высечены буквы «W» (Владислав) с польской стороны и «ЦМ» (царь Михаил) — с русской (Папков 2004: 91, 199, 153). Вражда в Поле больше напоминала смутную склоку, чем внят- ное противостояние. Так же смутно и смешанно выглядели два потока колонизации Поля — русский и украинский. Различались они тем, что «русская колонизация была преимущественно пра- вительственной, опиравшейся на строящиеся государством горо- да-крепости и формировавшиеся в регионе вооруженные силы», тогда как украинская была стихийной, отчасти поддерживаемой польскими землевладельцами, а государство лишь не препят- ствовало переселению черкас (Папков 2004:109). В остальном нравы и действия русских и украинских казаков скорее сходи- лись, чем рознились. Обстановку вольного разбоя передает случай с черкасом Алексеем Боровским. В 1632 г. он в числе 38 черкас, под командо- ванием донского казака Мокея Шелудяка, отправился в степь стеречь татар. Не найдя крымцев, черкасы пошли грабить казац- кие поселения на Дону, захватили станицы Хопер и Медведицу, затем двинулись «воровать» в Борщев монастырь под Воронежом. В этот момент Боровской, по его словам, от черкас отстал и по- ехал «на государево имя»; после допроса он был направлен на русскую службу в Казань (Папков 2004:140). В действиях 38 черкас видна «разбойничья всеядность»: вый- дя на промысел, они готовы грабить без разбору татар, донские станицы, монастыри. Донец Шелудяк выглядит еще маргиналь- ней, чем черкасы, поскольку ведет их на донские станицы и каза- чий Троицкий монастырь (основанный в 1613 г.), где коротали дни престарелые донские казаки. А главный герой рассказа, чер- кас Боровской, в конце концов идет на царскую службу, махнув Глава 8. Окраинные люди 341
рукой и на собратьев по разбою, и на польско-литовское поддан- ство, и на казачью волюшку. Впрочем подобные зигзаги судьбы для казаков и черкас были не попранием чести и морали, а обы- денностью «окраинных людей». Переход черкас на государеву службу был одним из путей рас- селения украинцев в России. Московские власти принимали чер- кас охотно, но с опаской. Например, в 1589 г. запорожский атаман Матвей Федоров изъявил желание «служить государю и над крымскими людьми промышлять». По этому поводу Афанасию Зиновьеву, отправленному с отрядом из Путивля на Северский Донец и Оскол, велено было вызнать намерения атамана: в сгово- ре ли он с «воровскими черкасами» (в ту пору Мишак с товари- щами ходил по Донцу, Осколу и Дону, громя государевых людей и угоняя скот в окрестностях Рыльска и Новосили) или, напро- тив, готов способствовать их поимке. В случае конфликта Зиновьеву предписывалось разгромить отряд Федорова. История завершилась во благо Москвы — атаман Федоров поступил на го- судареву службу и успешно поставлял «языков», в том числе та- тарина и «воровского черкаса» (Папков 2004:96–98). Служилые черкасы были удобны в охране границ от татар и «воровских чер- кас». Иногда, правда, случалось, что служилые черкасы, бежав- шие из России, вновь появлялись в ее пределах уже в виде «во- ровских» (Багалей 1886а:105; Папков 2004:183, 254). Летучие казачьи станицы (в старом значении «стаи») легко чередовали «воровство» и «службу». По заключению А. И. Папкова, российская государственная колонизация оказалась более эффективной, чем украинская на- родная; при этом царское правительство нашло применение и черкасам, которым разрешалось селиться в пределах России с ус- ловием их перехода в служилое сословие и российское поддан- ство (Папков 2004:128). Переселение черкас из Речи Посполитой в Московское царство приобрело настолько массовый характер, что М. С. Грушевский назвал его «украинским колонизацион- ным походом на восток» (Грушевский 1995:41–57). В порубежной колонизации привлечение воинов-разбойников играло роль «вспашки» чужих границ, после чего государевы люди обустраивали там свой порядок, перебрасывая или вытесняя казаков и черкас на отдаленные «целинные» земли (например, в 342 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Сибирь). Московское царство использовало казаков для пробива- ния чужих границ, при этом оправдываясь непричастностью к их разбоям и сохраняя видимость добрососедства с Портой, Крымским ханством, Ногайской ордой.
Казачьи промыслы
В русском языке до сих пор сохраняется старый смысл слова
«казачить» — жить и служить на стороне; например, у поморов «пойти в казаки» означает отправиться на отхожий промысел, что не исключает подневольного состояния. В XVI–XVII вв. каза- ками назывались разбойники украйны, татары на русской служ- бе, бездомные работники, беглые рабы, странники; на Поле каза- чество подразумевало вольницу и своеволие, при этом одних казаков называли «воровскими», других «служилыми», а на са- мом деле их роли чередовались. С петровских времен казаки со- ставили регулярное войско и стали верными слугами государя, нередко выполняя полицейские функции. Диапазон занятий ка- заков впечатляюще обширен, что подразумевает высокую мо- бильность и адаптивность. Казачий быт включает не только по- ходы и разбои, но и множество мер и дел по обеспечению безопасности, оперативному обмену информацией, добыванию средств к существованию, а временами и процветанию. Способность казаков к разнообразным самостоятельным и реши- тельным действиям, выработанная в турбулентном пограничье, стала эффективным инструментом российской колонизации. В XVI в. вольные ватаги выходили на Поле казаковать — «про- мышлять пчелой, рыбой, зверем и татарином» (Ключевский 3 1988:102). Каждое занятие само по себе предполагало вариации: лов рыбы и воровство чужих ловушек, охоту на лис и кражу чу- жой добычи (пушнины и капканов), пастушество и конокрадство, бортничество и захват пасек (меда), а также добычу ясыря (ра- бов), походы «за зипунами» на Русь и за кафтанами в Персию и Турцию. Казачьи ватаги, пройдя разбойную школу Крымской и Ногайской орд, применяли ордынские приемы налетов и грабе- жей. Эти приемы они обращали против самих орд, выслеживая и грабя их станы и караваны. Главным промыслом был разбой, называвшийся «казацким хлебом». По словам В. О. Ключевского, «ни до чего другого, кро- Глава 8. Окраинные люди 343
ме добычи, казакам не было дела». При этом они не были отяго- щены патриотизмом: если первоначально украинские (запорож- ские) казаки промышляли больше на крымской, турецкой, молдавской или москальской чужбине, то в XVI в. они стали «во- ровать» и в собственном отечестве — Речи Посполитой. Подобно другим вольным воинам, казаки презирали земледелие, считая плуг сродни оковам. Хлеб, одежду и амуницию они захватывали или получали в виде платы за службу (в том числе от Москвы). Во времена «рыцарства войска Запорожского» казаки разделя- лись по необходимости или жребию на воинов-налетчиков и до- бытчиков провианта. В Сечь не допускали женщин, а женатые казаки (сидни, гнездюки) жили отдельно по зимовникам и сеяли хлеб для сечевиков (Ключевский 3 1988:102–104). По описанию Гийома де Боплана, в 1630-е гг. насчитывалось 120 тыс. запорожцев, «закаленных в битвах и всегда готовых по первому приказанию, чрез неделю, выступить в поле, на службу королевскую. Это те самые казаки, которые почти ежегодно на челнах своих разгуливают по Эвксинскому Понту для нанесения ударов туркам; неоднократно они грабили владения Крымского хана, опустошали Патолию, разоряли Требизонд, доплывали до Босфора и даже в трех милях от Константинополя предавали все огню и мечу». Казаки отправляются в походы числом до 10 тыс. человек, в плен берут только детей. Они владеют разными ремес- лами, умеют пахать и «стараются превзойти друг друга в пьянстве и бражничестве, и едва ли найдутся во всей христианской Европе такие беззаботные головы, как казацкие» (Боплан 1832:4, 5). Военной добычей жили и донские казаки. В середине XVI в. они, судя по жалобе турецкого султана ногайцам, «с Озова оброк емлют, и воды из Дона пить не дадут», а крымскому хану «срамо- ту учинили» — «пришед, Перекоп воевали; да казаки Астрахань взяли» (Скрынников 1986:119). Вместе с запорожцами донцы за- хватывали купеческие корабли на Черном и Азовском морях, гро- мили берега Малой Азии, в 1590 г. разорили и сожгли Синопу и Трапезунд, опустошали окрестности Константинополя. После паузы на время Смуты военные промыслы донских казаков на Азовском и Черном морях продолжились. В 1648 и 1649 гг. они погромили берега Крыма и Предкавказья, в 1650 г. — Анатолии, в 1652 г. — окрестности Константинополя, в 1653 г. вновь грабили 344 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Анатолию и Крым, в 1654 г. — Крым; в 1655 г. взяли Тамань и опустошили берега Крыма, в 1657 и 1659 гг. снова грабили Крым и Предкавказье. На требование турецкого султана свести казаков с Дона московское правительство в 1647 г. отвечало, что учинить этого нельзя: «Донские казаки бежали из Московского государ- ства, заворовав, от смертные казни и живут в тех местах изстари кочевым обычаем, и с ними живут разные веры люди — литва и немцы, и горские и запорожские черкасы, и крымцы, и ногайцы, и азовцы» (Любавский 1996:314, 315). Воины Поля совершали и северные рейды. Черкасы нападали на русские селения, казачьи станицы и сторожи (конные сторо- жевые посты у засечной черты). В 1590 г. воевода Чернигова сооб- щал о разгроме черкасскими и каневскими казаками сторож Василия Оладьина, Игнатия Тютчева и Третьяка Кузьмина, по- сланных на Донец, о нападениях на бортные ухожьи в Путивль- ском и Рыльском уездах, о совместных разбоях черкасского ата- мана Дениса и татар в Брянском уезде (Папков 2004:102, 103). Примечательно, что во время набегов и войн казаки «обраща- лись с русскими и их храмами нисколько не лучше, чем с татара- ми, и хуже, чем татары» (Ключевский 3 1988:105). Одним из главных казачьих промыслов был захват и продажа полона — ясыря (от тур. esir, «военнопленный»). Казаки были не понаслышке знакомы с рабством, поскольку среди них было не- мало беглых пленников-рабов (Lantseff, Pierce 1973:75–77; Скрынников 1986:130). Казаки принимали в свои ряды рабов, промышляли ясырь и поддерживали связи с работорговцами и невольничьими рынками. Промысел рабов долгое время был из- любленным занятием казаков, а они — ключевыми фигурами ра- боторговли и перемешивания населения соседних с Полем стран. Работорговля в Поле стала устойчивой традицией. Московский князь Василий III в 1523 г. через посла Ивана Морозова пенял ту- рецкому султану на то, что азовские казаки ловят и продают пленных: «Наши украинные люди ходят по Украине, иные по своей воле, иных наместники посылают на Поле для соглядания злых людей. А твои азовские казаки емлют наших людей на Поле, отводят в Азов и продают, окупы же берут с них великие, и вообще твои казаки азовские людем нашим много зла причиня- ют». Из расспросных речей побывавшего на Дону Тимофея Глава 8. Окраинные люди 345
Мыхнева следует, что из морского похода 1651 г. казаки привезли захваченных в соседнем с Синопом городке Каменный Базар 600 «турок обоего пола» и продавали их горским черкесам, а затем в Черкасском городке (Сухоруков 1903:2, 211). Среди полонянок, захваченных казаками, упоминаются дев- ки-турки, девки-черкаски, жонки-татарки, которые стоили в полтора-два раза дороже пленных мальчиков. Нередко жен- щин-ясырок казаки держали у себя в качестве наложниц и ра- ботниц. Подобный военно-полевой брак, иногда полигамный, был в обычае у казаков и признавался их привилегией (хотя из- вестны и установки безбрачия казаков на Сечи и Дону). Например, путивльским казакам в 1634 г., с учетом их службы и разорения во время войны, Москва дозволила захваченных де- вок и малолетних детей держать у себя. Случалось, что черкас имел одну семью в Польше, другую — в России; этому многобра- чию способствовало то, что в Речи Посполитой действовала гражданская регистрация брака, а в России — церковная (Папков 2004:169, 221). Многолетний «гендерный промысел» казаков способствовал отбору женщин приятной наружности на южно- русской украйне. Пристрастие к добыче рабов и работорговле сочеталось у ка- заков с культом собственной свободы (подобный сплав воли и не- воли присущ многим рабовладельцам, от эллинов и римлян до англичан и американцев). По свидетельству современника, «ка- заки страстно любят свободу; смерть предпочитают рабству, и для защищения независимости часто восстают против притесни- телей своих — поляков: в Украйне не проходит семи или осьми лет без бунта» (Боплан 1832:7). Воля в Диком поле не произраста- ла сама по себе, подобно ковылю, а требовала распорядка и ухо- да, что видно по укладу Запорожской Сечи.
На Днепре сечи устраивались в труднодоступных местах — на днепровских островах Запорожья. В XVI в. главное поселение запорожцев возникло на ближайшем к порогам острове Хор- тице. Это и была знаменитая в свое время Запорожская Сечь. Позднее она переносилась с Хортицы на другие запорожские острова. Сечь представляла вид укрепленного лагеря, обне- сенного древесными завалами, засекой. Она снабжена была кое-какой артиллерией, маленькими пушками, забранными в 346 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
татарских и турецких укреплениях. Здесь образовывалось из бессемейных и разноплеменных пришельцев военно-про- мышленное товарищество… До конца XVI в. Запорожье оста- валось подвижным, изменчивым по составу обществом: на зиму оно расходилось по украинским городам, оставив в Сечи несколько сот человек для охраны артиллерии и прочего се- чевого имущества… Военным братством Запорожья, кошем, правил избираемый сечевой радой кошевой атаман, который с выборными есаулом, судьей и писарем составлял сечевую старшину, правительство. Кош размещался отрядами, куре- нями, которых было потом 38, под командой выборных ку- ренных атаманов, также причислявшихся к старшине. Запорожцы всего более дорожили товарищеским равенством; все решал сечевой круг, рада, казацкое коло. Со старшиной своей это коло поступало запросто, выбирало и сменяло ее, а неугодивших казнило, сажало в воду, насыпав за пазуху до- статочное количество песку (Ключевский 3 1988:102). Особого рода промыслом для казаков был наем к правителям соседних стран, в том числе Москвы, Речи Посполитой, Турции, Крыма и Ногаев. Эта служба давала заработок и удобство в пользо- вании именем того или иного царя для собственных разбоев. При этом казаки создавали своего рода кругооборот угроз, выступая од- новременно их носителями и гасителями — одна часть казаков раз- бойничала в степях Днепра, Дона, Яика и числилась «воровской», а другая значилась «служилой» и ловила разбойников. В Москве XVI в. казаков часто называли ворами и разбойника- ми, но столь же часто прибегали к их помощи в завоеваниях и ко- лонизации. Примечательно, что казаки не очень страшились Ивана Грозного, наводившего ужас на мирян. Во времена оприч- нины и репрессий казачество только крепло за счет притока бег- лецов и растущей популярности вольной жизни в сравнении с мо- сковской тиранией. По мере роста царского единовластия при Иване IV «усилилось и бегство населения на Дон»; «проторенной “сиротской” дорогой шли на Дон и холопы от своих “государей”, и крестьяне от землевладельцев, и мелкий служилый люд из укра- инных городов» (Любавский 1996:314). Окраинные люди жили то в нищете, то в довольстве. Добыча от разбоев и работорговли иногда дополнялась жалованьем от Москвы или Литвы. «Жалованье» было лейтмотивом отношений Глава 8. Окраинные люди 347
казаков с соседними державами. Этот подход они унаследовали от ордынцев, у которых в обычае было ожидать и требовать по- дарков и дани. Подобное отношение к союзникам имело мало об- щего с надежным партнерством, основываясь на расчете и коры- сти. Обман врага считался не меньшим удальством, чем ратная храбрость. Обзор казачьих промыслов можно прервать высказыванием В. О. Ключевского: казак — «мастер все разорить, но не любив- ший и не умевший ничего построить» (Ключевский 1 1987:85). Разу меется, доводилось казакам и строить, но в деле колониза- ции их действия действительно больше напоминали пробивание заслонов, чем благоустройство. Впрочем, эта боевая функция была по-своему созидательной, и не лишено оснований изрече- ние Л. Н. Толстого: «граница породила казачество, а казаки со- здали Россию».
Живая граница
Во фразе Толстого заключен парадокс «курицы и яйца», по-
скольку казаки и границы взаимно порождали друг друга. Казаки сами собой представляли «живую границу», которую они охраняли, населяли, пересекали, нарушали, олицетворяли. Степное пограничье было столь обширным и политически на- пряженным, что в нем эпизодически возникали самостоятель- ные политии (орды, княжества, сечи). В какой-то мере эти погра- ничные сообщества копировали устои окружающих держав, смешивая их в своей практике. В ордынскую эпоху на юге Руси вместо границы существовала сеть татарских дорог (сакм, шляхов), и пустынность Поля была удобна кочевникам. Создание границы предполагало контроль над этими путями, поскольку иные средства защиты, включая оборону городов, не устраняли стратегического преимущества кочевников. Как показало Мамаево побоище, остановить татар можно было только на шляхе, по которому они шли в набег. Уже в 1380 г. князь Дмитрий осознавал, что обороняться от татар луч- ше на путях их кочевий, чем за крепостными стенами. С той пер- вой битвы за шлях началась русская реконкиста, которая, как и другие реконкисты, исходила из обороны, но разрасталась в экс- пансию. Ставший притчей во языцех российский экспансионизм 348 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
уходит корнями в оборону и гипертрофированный инстинкт без- опасности, заданный изматывающей ордынской угрозой. Парадокс состоит в том, что русская граница против татар возво- дилась самими татарами. При этом одни татары (ордынские, крым- ские) к обороне побуждали, а другие (московские, касимовские) эту оборону осуществляли. Первая заградительная черта по Оке была создана татарскими царевичами при Василии Темном и дополни- лась регулярной конной разведкой (ертаул) при Василии III. Изначально по своей технологии она была мобильной и конной, что выразилось в облике пограничного казачества. Основным фак- тором становления московских границ на юге был Крым, терзав- ший своими набегами Московию и одновременно поощрявший ее независимую политику.4 Во многом именно Крым создал Поле как обширное и тревожное порубежье, и именно в противоборстве с Крымом выросла «живая граница» России — казачество. Рост и движение «живой границы» просматривается в такти- ке обороны Москвы от ордынских набегов. Защита от татар обе- спечивалась разведкой на шляхах, прежде всего на Муравском шляхе, ведшем от крымского Перекопа до Тулы. По известиям разрядных книг, в первой половине XVI в. крымские татары поч- ти ежегодно совершали набеги на Московию. Оборона Москвы состояла из пяти полков: большой полк располагался у Серпухова, полк правой руки — у Калуги, левой — у Каширы, передовой — у Коломны, сторожевой — у Алексина, а мобильную разведку вел выдвинутый навстречу татарам шестой полк — летучий ертаул (Ключевский 2 1988:198). Название разведывательного полка, впервые упомянутого в войске Василия III, указывает на его тюркское происхождение (у М. Фасмера тюрк. jortaγul означает «конный отряд, посылаемый для угона скота и вообще для добы- чи и для грабежа»). Вспоминая ключевую роль разведки в такти- ке монголов, можно оценить значение ертаула, а также казачьих станиц и сторож в московском противодействии Орде. Татарских облав удавалось избегать не числом армии и толщиной крепост- ных стен, а усилиями казачьей разведки.
4 По наблюдениям Н. М. Карамзина, дружба Ивана III с крымским ханом Менгли-Гиреем, «ускорив гибель Большой, или Золотой, Орды и развлекая силы Польши, явно способствовала величию России» (Карамзин 1 2003:693). Глава 8. Окраинные люди 349
Порядок, которого они придерживаются, чтобы обнаружить врагов в этих громадных равнинах Татарии, таков. Имеются дороги, которые они зовут: дорога Императора, крымская до- рога, дорога Великой Ставки. Кроме этого, на равнинах здесь и там рассеяны дубы, удаленные друг от друга на восемь, де- сять, и до сорока верст. Под большинством этих деревьев по- мещены дозоры, а именно два человека, каждый с подставной лошадью. Один несет дозор на вершине дерева, другой пасет оседланных лошадей, они сменяются каждые четыре дня. Если тот, кто наверху, видит, что в воздух поднимается пыль, ему приказано спускаться не говоря ни слова, пока не окажет- ся в седле, и скакать на своей лошади во весь опор к следую- щему дереву, подавая знаки и крича, что он увидел людей. Тот, кто стережет коней у другого дерева, садится на лошадь по команде того, кто, сидя на дереве, еще издали обнаружива- ет его [первого дозорщика], и как только он может услышать или разобрать, на какую сторону указывает тот, кто увидел эту пыль, то скачет во весь опор до другого дерева, где проис- ходит то же самое. И так из рук в руки до первой крепости, а оттуда — в Москву (Маржерет 2007:147).
Пограничные станицы5 (разъезды) и сторожи (заставы), нес- шие дозор у татарских шляхов XVI в., состояли из казаков и слу- жилых людей. Они стерегли гряды (степные водоразделы), доро- ги, речные переправы, а также совершали рейды в степь и захватывали «языков» (Любавский 1996:297). Чем глубже была казачья разведка, тем тревожней для татар становились их соб- ственные набеги: умелая разведка могла обратить их облаву в об- лаву на них — это единственное, что всерьез пугало кочевников. В отличие от кочующей орды, выпускающей вокруг себя лету- чие дозоры, русская оборона крепилась к территории, и русские дозоры нуждались в опорных крепостях. Каждый новый острог с сетью станиц и сторож — шаг усиления обороны, и последова- тельное продвижение острогов по шляхам навстречу татарам было поступью военной колонизации. Разведывательные дозоры готовили «почву» для нового острога, который становился фор- постом обороны и опорой для движения дальше по шляху. В се- редине XVI в. поступь военно-оборонительной колонизации 5 У В. И. Даля станица — стая или стадо, табун, гурт, вереница, руно, толпа, гурьба, ватага. 350 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
обозначилась на верхней Оке по Муравскому шляху крепостями Дедилов (1553), Болхов (1556) и Орел (1566), в верховьях Дона по Ногайскому шляху — крепостями Шацк (1553) и Данков (1563) (см. рис. 8). До середины XVI в. южные и восточные рубежи Московии ох- раняли главным образом служилые татарские царевичи, ставки которых располагались по Оке (Касимов, Кашира, Серпухов). После взятия Казани и Астрахани усилившаяся угроза крымских вторжений вызвала укрепление южной обороны. Заградительная линия против крымских татар, перекрывавшая Муравский шлях и другие ордынские пути, была выстроена в 1550–1570-е гг. за Окой в виде Большой (Тульской) засечной черты, протянувшейся от Переяславля-Рязанского на Тулу, Белев и Жиздру; местами она расходилась на два, три или четыре (между Белевом и Перемышлем) ряда укреплений. В отличие от грандиозных фортификаций ки- тайской стены или римского лимеса, московская «засечная черта» (украинная линия) впечатляет своим «лесным дизайном».
«Черта» была собрана из участков и полос естественных за- граждений, рек, лесов, болот, озер и оврагов, которые в опас- ных местах были дополнены и сцеплены между собой искус- ственными сооружениями — лесными завалами или засеками в собственном смысле слова, валами, рвами, надолбами, ча- стоколами и т. п. (Яковлев 1916:38).
Для надзора и охраны засеки делились на звенья, обозначен- ные пнями, затесами на деревьях и другими лесными метами. В местах пропуска через черту, у больших дорог, сооружались опорные пункты с башнями, подъемными мостами, острогами и частоколами. Леса, где проходили засеки, назывались заповед- ными, в них запрещалось самовольно рубить деревья и прокла- дывать дороги. Засечная стража насчитывала более 30 тыс. рат- ных людей, в том числе станичников и сторожей из казаков (Яковлев 1916; Новосельский 1948). После погрома Москвы, учиненного в 1571 г. крымцами, орга- низацией сторожевой службы занялись боярин кн. Михаил Воротынский и воеводы Ногайской и Крымской сторон. В 1571 г. в Москве собрался военный съезд детей боярских и казаков, чем- то напоминавший казачий круг. Съезд согласовал и регламенти- Глава 8. Окраинные люди 351
ровал пограничную охрану от татар и принял приговор «о ста- ничной и сторожевой службе». Согласно приговору, центрами южной пограничной охраны определялись Путивль и Рыльск. Из этих и других пограничных городов с 1 апреля по 1 декабря вы- двигались конные пограничные заставы (сторожи) и подвижные дозорные отряды (станицы). Через шесть недель первая сторожа сменялась второй, затем третьей, после чего на заставу снова ухо- дила первая сторожа, но уже сроком на четыре недели. Каждый пограничный город выпускал «на поле» по восемь станиц. Они несли дозор поочередно по две недели, с 1-го по 15-е число каж- дого месяца. Через четыре месяца, 1 августа, станицы выезжали вторично и несли дозор до 1 декабря. Если зима была бесснежной и угроза татарского рейда сохранялась, станицы продолжали до- зор. Если станица пропадала или попадала в плен, на ее место выезжала следующая за ней по очереди, и соответственно изме- нялось общее расписание дозора. Каждым отрядом дозора ко- мандовал голова. Каждый сторож и станичник имел на службе две лошади; на «худых» лошадях нести охрану и дозоры запре- щалось. При обнаружении врага станичник должен был через своих товарищей оповестить ближайший пограничный (украин- ный) город, а сам, разъезжая по сакмам (путям), определить чис- ленность вражеского войска. Все добытые сведения станичник через своих товарищей сообщал в ближайший город и соседним сторожам. Если войско противника было большим, сторожи сни- мались со своих мест и объединялись для совместных действий со станицами в тылу врага. Пограничная служба возлагалась главным образом на казаков (Чернов 1954). Пограничный устав, детально расписывающий действия сто- рожей и станичников, предполагал не исполнение приказов, а ма- невры самостоятельных отрядов. Особенность пограничного вой- ска состояла в действии без приказа из центра, по ситуации, хотя и согласно уставу. Это правило «живой границы» передалось ка- зачьим кругам Днепра, Дона и Яика, хотя «приговор» несет в себе и заряд державной дисциплины. Многое в пограничном уставе заимствовано из казачьих норм, начиная с беспрецедентного по форме и сути (особенно в обста- новке опричнины) военного съезда «украинных людей». В этом смысле «приговор» 1571 г. в значительной мере основан на «поле- 352 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
вом» опыте казаков.6 В короткий срок превратить посадского чело- века или крестьянина в пограничника невозможно даже царским указом — крестьянин, умевший на коне лишь пахать, не только сам становился легкой добычей татарина, но и пропускал его на Москву. Поэтому столичные поборники единоначалия были столь обходительны со своевольными окраинными станичниками. Живая граница быстро прирастала острогами: в 1586 г. были построены Ливны и Воронеж, в 1592 г. — Елец, в 1593 г. — Белгород и Оскол. Всякий новый острог становился очередной опорной ба- зой русской обороны на Поле и отмечал поступь военной колони- зации. Например, воеводам основанного в 1599 г. Царева-Борисова велено было выяснить количество казачьих и черкасских юртов по рекам Осколу и Донцу. Черкас следовало согнать, а казаков вербовать на службу, обещая хлебное и денежное жалованье и право «безданно и беспошлинно» владеть своими юртами. Кроме того, на службу в украинные города собирались отбившиеся от тягла посадские люди и крестьяне Московии (Любавский 1996:299). Первое время поставленный на новом месте острог представ- лял собой военный лагерь, укрепленный тыном, валом и рвом. Через несколько лет, после подчинения окрестностей, острог перестраивали в рубленый город. Гарнизоном острога командо- вал голова, города — воевода. А. И. Папков проследил эту по- следовательность по синхронным событиям на Поле и в Сибири 1590-х гг. (Папков 2004:81). Таким образом, первоначально русская колонизация южного по- рубежья имела оборонительные мотивы. Эта тактика наращивания обороны во многом была стихийной, поскольку каждый новый фор- пост для собственной защиты тут же выпускал перед собой мобиль- ные станицы и сторожи. В свою очередь аванпосты, контролируя новый участок Поля, отыскивали удобные позиции для следующего опорного стана, где они закреплялись и готовили место для острога. Так, по мере продвижения навстречу неприятелю станиц, сторож и 6 В 1537 г. крымский хан Саип-Гирей жаловался на казаков королю Сигизмунду: «Приходят козаки черкасские и каневские, становятся под улусами нашими на Днепре и вред наносят нашим людям… Черкасские и каневские властители пускают козаков вместе с козаками неприятеля твоего и моего (великого князя московского), вместе с козаками путивль- скими по Днепру под наши улусы (Соловьев 3 1989:306). Глава 8. Окраинные люди 353
острогов происходила военная (преимущественно казачья) колони- зация Поля. Шаг за шагом, вслед за подвижной разведкой, граница ползла на юг, а ширящийся тыл укреплялся слободами. Впрочем расширение границ Московии не было лишь непро- извольной «экспансией обороны». Уже Иван III претендовал на возвращение в свою отчину всех владений Рюриковичей, вклю- чая новгородские и литовские земли, а Иван IV счел себя наслед- ником царского (ханского) права на татарские владения. Триада имперских мотивов, обозначенных в предыдущих главах как нордизм, ордизм и понтизм, преобразовала русскую реконкисту в российскую экспансию евразийского размаха. Казаки как жи- вая граница чутко реагировали на состояние и настроение дер- жавы, то отстраняясь от нее, то охраняя ее, то прокладывая ей дорогу. Правда, не всегда эта экспансия была центробежной; в Смуте начала XVII в. она вдруг обернулась вспять, и «живая гра- ница» захлестнула столицу.
Стихия Смуты
В начале XVII в. казачьи промыслы пополнились разгулом на Руси, включая самозванство. Это был звездный час окраинных людей, по существу захвативших Московию. Смута, которую на Руси называли «великой разрухой», а иностранцы «московской трагедией» (tragoedia moscovitica) (Ключевский 3 1988:17), обыч- но характеризуется как кризис державы, иностранная интервен- ция, смена династий, тогда как о колонизации речь не идет. На самом деле экспансия продолжилась, но обернулась вспять, с окраин Московии на столицу, и «живая граница» сыграла в этом повороте решающую роль. Подобно взбунтовавшимся римским конфедератам казаки поднялись на метрополию и смяли ее, едва не превратив в лжецарство. К XVII в. казачья украйна, опоясавшая Московию со всех сто- рон, представляла собой не только живую, но и разбухшую гра- ницу. Вольница Днепра, Дона, Волги и Яика заметно расширила географию своих набегов. В 1580-е гг. волжские и яицкие казаки теснили Ногайскую орду (и в 1584 г. основали г. Уральск), часть донских казаков перешла на Терек, образовав Терское войско, часть волжских — на Урал к Строгановым, а затем в Сибирь. На южнорусской украйне вольница образовала мощный казачий 354 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
пояс, связанный степными дорогами, в том числе Гетманским шляхом между Днепром и Доном. При Борисе Годунове казакам запрещалось появляться в рус- ских городах, особенно в Москве, а нарушивших «заповедь» жда- ла тюрьма (Сухоруков 1903:64; Станиславский 1990:16). От каза- чества исходила угроза как врагам державы, так и самой державе. На Поле сложились самостийные квазиполитии (запорожцы, донцы), приобретшие опыт набегов на соседние страны и ощу- тившие «запах власти». Казаков Днепра, Дона и Урала сближало с Московией и друг с другом православие, однако они отделяли себя от московитов и не гнушались грабежом русских селений и православных монастырей. Окраинная воля подразумевала свободу маневра, в том числе политического. Казаки набрались опыта в попеременной или даже одновременной службе Москве, Польше, Турции, Орде. Противопоставляя себя государству, они научились играть с вла- стью и во власть. Впрочем и игру во власть они расценивали как своего рода промысел, исполненный азарта и удали. Не случайно именно казаки стали главными игроками в самозванство. Историки давно обратили внимание на особую роль казаков в выдвижении и поддержке самозванцев. Р. Г. Скрынников от- метил «значимость участия запорожских казаков в начальном этапе похода Лжедмитрия на Москву» (Скрынников 1997:389– 400). По наблюдениям А. И. Папкова, «население окраины под- держало самозванца»; «черкасы, как правило, выступали в ка- честве воинов Самозванца или Речи Посполитой» (Папков 2004:111–114, 129). По заключению И. О. Тюменцева, «у истоков самозванческой инт риги на Северо-Западе страны, как и на Юго-Западе и Юге, стояли местные казаки»; «Лжедмитрий III, так же как Лжепетр, Лжедмитрий II и др., являлся типичным “казацким самозванцем”» (Тюменцев 2010:120, 121). Решительнее всех о связи самозванства и казачества высказался венгерский русист Д. Свак:
Я утверждаю, что явление самозванчества не только поддер- живалось казаками в ходе его функционирования, но и могло быть в определяющей степени казацким изобретением в мо- мент его возникновения… Глава 8. Окраинные люди 355
Определяющую часть социальной базы самозванцев неизмен- но составляли казаки, которые и сами охотно выставляли лже- царевичей… Уже во время выступления Лжедмитрия I они составляли большинство его войска, и позже их постоянно можно было найти в антицарском лагере… Они до конца сохранили вер- ность первым двум Дмитриям, в то время как остальные со- циальные группы постепенно оставили их… Казаки нуждались в самозванцах… и не страшились выдви- гать их из собственных рядов… Легенда о самозванцах зародилась или получила окончатель- ное оформление в среде казачества, которое с удовольствием снова и снова репродуцировало во множестве копий создан- ный им прототип (Свак 2010:47, 50–52).
Считая самозванство идеологией борьбы за власть, Д. Свак по- ясняет: «Нет сомнений, что наиболее естественной средой суще- ствования самозванчества, опиравшегося на легенды, чудесные, вымышленные элементы и откровенное мошенничество, было именно казачество, весь образ жизни, система ценностей и веро- вания которого питались из таких же многообразных источни- ков». При этом самозванство — «не столько утонченная идеологи- ческая конструкция, сколько продукт грубого, склоняющегося к цинизму прагматизма». «Будучи первоначально неприкрытым мошенничеством, самозванство и позже неизменно пользовалось средствами сознательного обмана… Казаки пустили в ход то, что было им присуще: смелый, грубый трюк и были готовы довести первоначальную идею до абсурда… Более изощренное его приме- нение было им не по силам, выходило за рамки их способностей, да у них и не было такого желания». Впрочем не вполне коррек- тно «изображать самозванчество казачьим явлением par excel- lence»; это — «польско-казацкая микстура» (Свак 2010:51–53, 60). Самозванство принято считать историческим курьезом и болез- ненной реакцией народа Московии на тиранию Ивана Грозного. К. В. Чистов видел в нем исполнение народной утопии — мифа о возвращении царя-избавителя (Чистов 1967:29). Однако можно разглядеть в нем и промысел окраинных людей. Если московский 356 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
люд был склонен к вере в абсурд, то нашелся и генератор абсурда, превративший идею призраков-царей в технологию. Почву для самозванства создал сам Иван Грозный, сделавший Московию царством, а с захватом татарских ханств придавший ей качества империи. Самопровозглашение московского князя царем было по-своему узурпацией высшего статуса, и позднее именно этот статус стал предметом игры во власть. Как заметил Б. А. Успенский, «самозванцы появляются в России лишь тогда, когда в ней появляются цари», в то время как прежде «притязания на княжеский престол неизвестны» (Успенский 1994:76). Мало того, что Иван IV сам «нарядился» царем, он в своей манере деспо- тического шутовства преподал России первые уроки «игры в царя». Известна, например, описанная А. Шлихтингом расправа Ивана Грозного в 1567 г. над московским воеводой Иваном Челядниным. Заподозрив боярина в претензии на власть, мни- тельный царь вызвал его во дворец:
…приказал дать ему одеяния, которые носил сам, и облечь его в них, дал ему в руки скипетр, который обычно носят госуда- ри, препоручил ему взойти на царственный трон и занять ме- сто там, где обычно сидел сам великий князь… сам тиран под- нялся, стал перед ним и, обнажив голову, оказал ему почет, преклонив колена, и сказал ему так: «Ты имеешь то, чего ис- кал, к чему стремился, чтобы быть великим князем Московии и занять мое место; вот ты ныне великий князь, радуйся те- перь и наслаждайся владычеством, которого жаждал». Затем после короткого промежутка он снова начинает так: «Впрочем, — сказал он, — как в моей власти лежит поместить тебя на этом троне, так в той же самой власти лежит и снять тебя». И, схватив нож, он тотчас несколько раз бросал его ему в грудь и заставлял всех воинов, которые тогда были, прон- зать его ножами, так что грудные кости и прочие внутренно- сти выпали из него на глазах тирана» (Шлихтинг 2005:336).
«Игрой в царя» было и венчание на Московское царство в 1575 г. Симеона Бекбулатовича, когда Иван Грозный отдал кре- щеному татарину свой царский чин, знаки царского достоинства, а сам принял имя «Ивана московского» и ездил «как боярин, в оглоблях» (Успенский 1994:84, 85). Эти игрища имели свои осно- вания, однако Иван IV придал им облик царственного шутовства Глава 8. Окраинные люди 357
и сделал достоянием всей страны.7 С монаршим садомазохизмом связано и убийство царем своего сына Ивана, и состояние царе- вича Федора, который коротал юность в шутовском монастыре («игуменом» был его изобретательный отец) и, по словам В. О. Ключевского, «вечно улыбался, но безжизненной улыбкой» (Ключевский 3 1988:17, 18, 20). Своего рода «игрой в царя» стало и соборное утверждение на царство в 1584 г. Федора Ивановича, оставленного отцом без благословения, и избрание царем Бориса Годунова в 1598 г.:
… Какая честь для нас, для всей Руси! Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач, Возьмет венец и бармы Мономаха… (А. С. Пушкин. «Борис Годунов»).
Годунов, последний перед Смутой правитель Московии, не без оснований характеризуется как выдающийся колонизатор, соз- давший «русско-азиатскую империю», вышедший к Балтике и Сибири, укрепивший Смоленск и Курск, построивший Яренск, Архангельск, Воронеж, Белгород, Оскол, Уфу (Lantseff, Pierce 1973:125, 126). Однако именно на пике экспансии держава надло- милась, будто не выдержав собственной мощи, и Московию на- крыла волна колонизации-вспять в лице окраинных людей. Успехи узурпатора Годунова открыли русский «ящик Пандоры», сделав престол предметом промысла. Поскольку с 1589 г. «игра в царя» дополнилась «игрой в патриарха» (стараниями того же Бориса Годунова), технология самопровозглашения обрела цикличность. По наблюдению С. Ф. Платонова, «еще Борис не стал царем, а идея самозванства уже бродила в умах» (Платонов 7 Манера «игры в царя» Ивана Грозного широко известна по фильму С. М. Эйзенштейна, где в сцене убийства Владимира Старицкого Иван наряжает двоюродного брата в царские одежды, а подосланный убийца по ошибке его разит. Эта сцена — режиссерский вымысел; в действи- тельности Владимира с семьей привели к царю Василий Грязной и Малюта Скуратов, а Иван заставил несчастных выпить заранее приго- товленную отраву; умирающие молились, а царь наблюдал действие яда (Смирнов 1998:17). Превращение выдуманной сцены в кульминацию второй серии фильма можно считать фальсификацией истории, а можно видеть в ней продолжение «игры в царя» в том же шутовском стиле, ко- торый был присущ самому Ивану Грозному. 358 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
1910:225). Дело стало за случаем и актером, которым оказался монах Григорий Отрепьев; впрочем и эта случайность обнаружи- вает корни в «проекте» правителя Годунова и патриарха Иова, дьяконом у которого — и свидетелем «игры в самопровозглаше- ние» — был будущий Лжедмитрий (см. раздел «Византийские грезы» гл. 7). Самозванец бежал из столицы, но был с восторгом встречен на украйне. Лжедмитрий до тех пор безуспешно искал поддерж- ки у главы польской православной партии кн. К. Острожского, а затем у вождя ариан пана Г. Гойского, пока не обзавелся связя- ми среди запорожцев и донцев. Именно казаки узрели в Григории Отрепьеве «красно солнышко» и вернувшегося, по- добно воскресшему Христу, истинного царя. В походе на Москву войско Лжедмитрия прирастало казаками (под Севском к нему примкнул 12-тысячный отряд донцев). В критической ситуации поражения от московского войска, когда самозванец укрылся за стенами Путивля, именно запорожцы и донцы удержали его от бегства в Польшу. Правда, в Москву Лжедмитрий въехал со сви- той бояр и поляков, наградив и отпустив казаков восвояси (за- державшиеся казаки «раздражали москвитян» своей заносчи- востью, «оказывали им явное презрение и называли в ругательство жидами» — Сухоруков 1903:68; Станиславский 1990:20). Смерть Годунова облегчила дальнейшее шествие само- званца: 30 июля 1605 г. он был венчан на царство возведенным им в сан патриархом Игнатием и в течение 11 месяцев носил шапку Мономаха как «царь и великий князь всея Руси», а в сно- шениях с иностранцами звал себя Императором Димитрием (Demetreus Imperator). «Император» не забыл заслуг украйны и отменил на десяти- летие налоги на юге России (чем вызвал ропот в других областях Московии). Казаки на свой лад опекали самозванца, позаботив- шись о его «семье» — они произвели на свет царского «племян- ника» Петра (никогда не существовавшего сына Федора Ивановича).8 Лже-Петр был не столько самозванцем, сколько из- бранником казачьего круга. На роль псевдоцаревича атаман тер-
8 По версии терских казаков, у царя Федора и царицы Ирины родил- ся сын Петр, которого при рождении подменили дочерью Феодосией (Сухоруков 1903:68). Глава 8. Окраинные люди 359
ских казаков Федор Бодырин присмотрел двух молодых каза- ков-чур (служек)9 — сына муромского посадского Илейку и сына астраханского стрельца Митьку. Выбор войскового круга пал на Илейку Муромца, поскольку он бывал в Москве и, по случаю, об- ладал былинным прозвищем. До прихода на Терек Илейка был беглым холопом Коровиным, звался незаконнорожденным сиро- той, кашеварил на торговых судах, торговал яблоками и обувью на астраханском базаре. Шалость атамана Бодырина, судя по допросам, объясняется намерением вытребовать казацкое жало- ванье, положенное милостивым царем и задержанное злыми бо- ярами: «И стало де на Терке меж козаков такие слова: “Государь де нас хотел пожаловати, да лихи де бояре, переводят де жалова- нье бояре, да не дадут жалованья”» (Перри 2010:69). Войсковой круг известил Лжедмитрия I о «племяннике Петре», получив в ответ приказ «племяннику» и его товарищам «итти к Москве наспех». На пути, под Свияжском, казаков настигла весть об убийстве самозванца в Москве 17 мая 1606 г. (сам лже-Петр уве- рял, что он прибыл в Москву на следующий день после гибели Лжедмитрия, 18 марта). В замысле атамана Бодырина читается мотив похода на Москву «за данью». Судя по всему, дело было даже не в задер- жанном жалованье (хотя казаки «беспрестанно» его требовали), а в претензии на участие в управлении делами и богатствами Московии. Лжедмитрий, обязанный казакам своим воцарением, оставил их на обочине, увлекшись отношениями с московской знатью и поляками. Царевич Петр понадобился казакам, чтобы напомнить царю Дмитрию о его «родственных» обязательствах и получить доступ к Москве. Со смертью Лжедмитрия Илейка-Петр вновь стал сиротой. Прежний сценарий был исчерпан, перехватившая московскую власть группировка Шуйских на все лады кляла самозванца, ата- ман Бодырин остался не у дел, и лже-Петра подобрали новые заго- ворщики, на этот раз «воровские бояре», составившие оппозицию Василию Шуйскому. Воевода Путивля кн. Григорий Шаховской распустил слух о том, что царь Дмитрий спасся; воевода пригрел лже-Петра и впустил в город примчавшихся на подмогу терских и 9 Слово чура заимствовано казаками из татарского языка в значении «слуга», «младший товарищ» (Станиславский 1990:8). 360 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
волжских казаков. В Путивле же началось формирование войска Ивана Болотникова, а в Польше шел поиск очередного исполните- ля роли царя Дмитрия. Тем временем казачья вольница плодила новых лжецареви- чей. Летом 1606 г. в Астрахани объявились сразу три «цареви- ча» — Иван Август, Лавр и Осиновик, а к весне 1607 г. их число выросло до дюжины (в донских, волжских, терских и запорожских станицах объявились «царевичи» Федор, Клементий, Савелий, Семен, Василий, Ерошка, Гаврилка, Мартынка). Возможно, «де- тей и внуков» Ивана Грозного было еще больше, поскольку само- званство вошло у казаков в моду. «Фальшивоцарствие» той поры было для казаков не только забавой, но и новым промыслом — те- перь станичники совершали грабительские походы именем царя. Кроме того, казачье «многоцарствие» стало идеологемой превос- ходства вольницы над царством, и по сути казаки претендовали не на «легитимацию» лжецаревичей, как полагают законопо- слушные историки, а на установление права Дикого поля в обез- законенной Московии. Настроение превосходства, легко усваиваемое казаками, вы- разилось в отношении Ивана Болотникова, недавнего холопа, к Москве как к добыче. По словам В. О. Ключевского, «Болотников шел напролом: из его лагеря по Москве распространялись про- кламации, призывавшие холопов избивать своих господ, за что они получат в награду жен и именья убитых, избивать и грабить торговых людей; ворам и мошенникам обещали боярство, вое- водство, всякую честь и богатство» (Ключевский 3 1988:44). Болотников называл себя «воеводой царевича Дмитрия» и, воз- можно, взял бы Москву, будь при нем не лже-Петр, а подходящий лже-Дмитрий. Когда Болотникова и лже-Петра пленили и казни- ли в 1608 г., на Московию уже шла новая казачья армия Лжедмитрия II. Не вполне ясно, сколько было Лжедмитриев вторых. Запрос на нового царя поступил сразу после расправы с Лжедмитрием I, когда по Москве распространились подметные письма о спасении самозванца. Первым «чудом спасшимся царем» стал Михалко Молчанов, приближенный Лжедмитрия I, бежавший или вывезенный из Москвы кн. Григорием Шаховским. В очеред- ной раз очагом самозванства стал украинный Путивль, привет- Глава 8. Окраинные люди 361
ствовавший царя Дмитрия и восставший против царя Василия Шуйского. Однако вскоре самозванец исчез и в новом обличье объявился лишь два года спустя. Не исключено, что за это время на роль царя Дмитрия пробовалось несколько человек, и в этом кастинге нет смысла выискивать «истинного самозванца», по- скольку все они были по-своему истинными — и поповский сын Матвей Веревкин с Северщины, и некий Иван, и «крещеный ев- рей Богданка». Последний, учитель из Шклова, известен тем, что обучал детей священников в окрестностях Могилева и пытался соблазнить жену приютившего его протопопа. Высеченный и из- гнанный ревнивым мужем, учитель-обольститель был подобран «под забором» польским ротмистром Миколаем Меховецким ввиду того, что внешностью (или только низкорослостью) напо- минал Отрепьева. Этого самозванца, как и лже-Петра, вынудили играть роль царевича, толком не обучив надлежащим манерам. Возможно, он и стал в 1608 г. новым московским «цариком» — «тушинским вором». Путивль (с участием стародубцев) признал очередного само- званца, после чего донской атаман Иван Заруцкий со своим вой- ском сопроводил Лжедмитрия II до Москвы (Тушино). Ценой триумфа этого самозванца «было то, что польско-литовские и казацкие разбойничьи банды практически разделили империю между собой» (Свак 2010:44). К «дяде» поспешили присоеди- ниться казацкие «царевичи» (Федор, затем Иван Август и Лаврентий), которых он сначала приветил, а затем «велел бить кнутом», «пометать в тюрьму» и казнить (позднее та же участь постигла еще семерых окраинных самозванцев). Гетман кн. Роман Рожинский разоблачал и казнил «царевичей», а их от- ряды передавал казацким воеводам Ивану Заруцкому и Александру Лисовскому. Двоевластие в Московии Лжедмитрия II и Василия Шуйского превратилось в четверовластие с призванием Шуйским «варя- гов» (шведского войска Якоба Делагарди) и интервенцией поля- ков (походом на Москву коронного гетмана Станислава Жолкевского). К этому добавилось «двупатриаршество»: в стане Шуйского патриархом был Гермоген, а в стане самозванца — Филарет Романов. В обстановке хаоса 1610 г., когда Москва при- сягнула польскому королевичу Владиславу, калужский лагерь 362 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Лжедмитрия II был резиденцией казаков, дворян и служилых татар10, многие из которых позднее вошли в 1-е и 2-е ополчения. К концу своего правления Лжедмитрий II уже почти полно- стью опирался на казачество, чиня расправу над пленными по- ляками, которых по казацкому обычаю топили в мешках — «в куль да в воду». При этом казаки рассеялись по всей Московии, получая от самозванца «в корм» села и города. Известно, что в октябре 1608 г. атаман К. Миляев собирал вино с дворцовых сел под Переяславлем; в январе 1609 г. «Володимер отдан на корм ка- закам»; в 1611 г. многие кабаки в Рязанском уезде находились на откупе у казаков, а Соловецкий монастырь принял на службу 70 «ратных казаков» во главе с двумя атаманами (Станиславский 1990:27, 30, 47, 82). Вскоре после гибели Лжедмитрия II объявился Лжедмит- рий III — «Псковский вор» — уже на севере России, но по тому же казачьему сценарию. «Новую прелесть» затеял казак (или сын дьякона, связавшийся с казаками) Сидорка, торговавший в Великом Новгороде ножами, а весной 1611 г. въехавший в город с «сотней конных товарищей по беспутству», «таких же, как сам, разбойников и проходимцев», и объявивший себя в очередной раз «чудом спасшимся царем Дмитрием». Новгородцы отнеслись к чуду прохладно, и отряд «новгородского казачья» подался в Ивангород, где «был принят с праздничным салютом и много- дневными торжествами» (Тюменцев 2010:119, 120). Таким образом, за семь лет (1605–1611 гг.) вольные казаки по- корили Московию, выдвигая самозванцев и подчиняя им страну. На время Смуты казачий Дон обезлюдел — все ушли на Москву. Как отмечал М. К. Любавский, донская вольница «хлынула в Московское государство, коль скоро там разложилась верховная власть и началась Смута. Казаки разбрелись по внутренним об- ластям государства, и Дон… опустел» (Любавский 1996:314). Выдвигая и поддерживая лжецарей и лжецаревичей, казаки ша- гали по Московии: с Лжедмитрием I они укрепились в Путивле, с лже-Петром продвинулись до Тулы, с Лжедмитрием II вошли в Москву, с Лжедмитрием III достигли Пскова.
10 11 декабря 1610 г. Лжедмитрий II был зарублен татарским князем Петром Урусовым, отомстившим за казненного самозванцем касимов- ского царя Ураз-Мухаммеда. Глава 8. Окраинные люди 363
Возвращение на окраину
Романовы своим возвышением обязаны Смуте: Филарет стал митрополитом (Ростовским) при Лжедмитрии I, а патриархом — при Лжедмитрии II. С. Ф. Платонов не исключал, что Филарет Романов с братией и свояками не чужд был интриги самозван- ства, и недаром в свое время Отрепьев «жил у Романовых во дво- ре» (Платонов 1910:233, 234). «Тушинский патриарх» возглавлял посольство, предложившее Московское царство католику Владиславу, а сын Филарета, Михаил Романов, в числе других бояр присягнул «царю Владиславу». Избрание Михаила на царство стало очередным триумфом казачества. Именно казаки, окружившие в то время Москву табо- рами, отвергли претендентов монарших кровей — польского ко- ролевича Владислава (уже провозглашенного русским царем) и шведского герцога Карла Филиппа (за которого ратовал кн. Пожарский). После убийства Прокопия Ляпунова 22 июля 1611 г. казацкие таборы овладели Москвой. Накануне Земского собора их в Москве было значительно больше (свыше 10 тыс.), чем дво- рян: «И хожаху казаки в Москве толпами», — свидетельствует «Повесть о Земском соборе 1613 г.». В день избрания, 21 февраля 1613 г., казаки устроили в Москве «майдан» и, ворвавшись в зал Собора, настояли на избрании Михаила: «казаки и чернь не от- ходили от Кремля, пока дума и земские чины в тот же день не присягнули». 13 апреля 1613 г. шведские лазутчики сообщали из Москвы, что казаки избрали Михаила Романова против воли бояр, принудив Трубецкого и Пожарского дать согласие на эту кандидатуру после осады их дворов. Жак Маржерет в 1613 г. пи- сал английскому королю Якову I, что казаки выбрали «этого ре- бенка», чтобы манипулировать им, и что большая часть русского общества с радостью встретит английскую армию, поскольку жи- вет в постоянном страхе перед казаками (Станиславский 1990:84– 89). Поляки не напрасно называли Михаила Романова «казачьим ставленником»; по существу Михаил — такой же «казачий царь», как и Лжедмитрии, только утвержденный Собором. Избрание Романова — пик власти окраинных людей в Московии. Однако именно тогда произошла метаморфоза в ста- тусе вольных казаков — присягнув своему избраннику, они вдруг 364 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
оказались «на государевой службе». Михаил призвал освободи- телей Москвы показать «первоначальную службу свою и раде- нье» и обещал пожаловать, «смотря… по службе». В 1613 г. был создан Казачий приказ, и московское правительство начало пе- реводить вольных казаков на положение служилых «по прибо- ру», имеющих постоянное жительство, например в Путивле или Осколе. На Дон была послана царская грамота, «преисполненная ласковости и похвал» и призывавшая казаков «стать за царя, оте- чество и православную веру»; вскоре донцам было передано цар- ское знамя для утверждения «усердия их к России» (Сухоруков 1903:76–82; Станиславский 1990:8, 19, 91–96). Закат казачьей воли обозначился в судьбе атамана Ивана Заруцкого. Соратник всех трех «царей Дмитриев», он дошел до Москвы с Лжедмитрием I, служил воеводой Лжедмитрию II, при- сягнул на верность Лжедмитрию III. По мнению Р. Г. Скрын- никова (1987а:198), Заруцкий обладал всеми качествами народно- го вождя, впечатляя современников красотой, умом и отвагой. Правда не вполне ясно, вождя какого народа: родился Заруцкий в Галиции, детство провел в турецком рабстве, атаманом стал на Дону, воеводой и боярином — в Московии. В российской историо- графии ему приписывается шаткость, если не всеядность (из-за его шараханий от Лжедмитрия II к Жолкевскому, затем к Ляпунову, Лжедмитрию III, гетману Ходкевичу). Однако в хаосе Смуты преж- ней страны не стало, а ее растерянный и рассеянный «народ» тер- зали разные вожди. Заруцкий возглавлял и олицетворял казаче- ство как боевую и решительную силу Смуты и был последовательным приверженцем казачьей идеи самозванства; верность этой идее и была для него «служением народу». В этом смысле он ответствен- но исполнил свой долг — взял под опеку (и в постель) вдову двух Лжедмитриев Марину Мнишек и ее грудного сына Ивана (Воренка).11 Будучи одним из вождей 1-го ополчения, Заруцкий от лица казачества противостоял земщине (при этом одолел и погу- бил ее вождя Ляпунова). Во 2-м ополчении он проиграл лидерство кн. Дмитрию Пожарскому, а затем соборное избрание царя, где безуспешно поддерживал Воренка в противовес Михаилу Романову.
11 Злые языки поговаривали, что отцом «царевича» был Заруцкий. По другим слухам, атаман лихо сочетал эротику и политику, в трудный момент предложив вдову в гарем ногайского мурзы Яштерека. Глава 8. Окраинные люди 365
Впрочем, в те дни никто не знал, что Романову уготована доля, от- личная от судеб иных «смутных избранников» (Годунова, Шуйского, Лжедмитриев, Владислава). Теснимый рязанской ра- тью воеводы Мирона Вельяминова и войском свияжских татар кн. Аклыма Тугушева, атаман отходил, теряя покидавшие его каза- чьи станицы, на украйну. Скрываясь сначала в Астрахани, затем на Яике, Заруцкий рассчитывал на продолжение казацкой смуты и поддержку ногаев. Однако Москва вернулась к царству, а атаман Заруцкий остался в смуте — летом 1614 г. он был пленен, привезен в Москву и посажен на кол, а Воренок повешен. Поражение атамана Заруцкого было отступлением казаче- ства, вернее его возвращением на круги своя. После смерти Лжедмитрия III и исчезновения Лжедмитрия IV12 самозванство как будто иссякло, вернее, схлынуло вместе с казачеством на окраину, откуда и нахлынуло. С воцарением Романовых само- званцы появлялись уже редко и вне России. Например, в 1630– 1640-е гг. Иван Луба и Иван Вергун (Вергуненок) под именем «царевича Ивана» (сына Лжедмитрия II и Марины Мнишек) объ- явились в Польше и Турции; за границей же обнаружились два «сына» Василия Шуйского, в том числе Тимофей Акиндинов, вы- дававший себя за Рюриковича, а Романовых называвший купече- ским родом «от торговых людей Юрьевых» (Перри 2010:72, 85). Казаки в составе правительственных войск разошлись по раз- ным сторонам — к Смоленску, Путивлю, Новгороду — освобождать занятые поляками и шведами города. В 1614 г. казачьи отряды, двинувшиеся на север Московии, искали «кормления» по Русскому Северу и Верхнему Поволжью. В сентябре 1614 г. кн. Борису Лыкову- Оболенскому было поручено усмирить бродивших по Московии во- ровских казаков. В начале 1615 г. Лыков двинулся на север, громя воровских казаков под Вологдой, в Каргопольском, Белозерском, Пошехонском, Угличском и других уездах (Станиславский 1990:91, 110, 133). Теснимые войсками Лыкова и городовых воевод, казаки под началом атамана Михаила Баловня к лету 1615 г. отошли с се- вера под Москву, однако вместо «таборов» их ждали «разборы» — разгромленное в июле казачье войско было частично приведено к
12 В 1611 г. в Астрахани объявился еще один «царь Дмитрий», четвер- тый по счету из лжецарей; он был признан царем в Нижнем Поволжье, но в начале 1612 г. исчез. 366 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
присяге, частично рассеяно; атаман Баловень был повешен, а плен- ные атаманы и есаулы разосланы по тюрьмам. Дольше других держались казаки и черкасы на западной (Литовской) украйне, откуда они в составе отрядов атамана Александра Лисовского совершали набеги на Московию. Черкасы (запорожцы) поддержали и королевича Владислава, продолжав- шего именовать себя «московским государем», в походе на Московию. На помощь королевичу летом 1618 г. двинулось 20-ты- сячное войско запорожцев, ведомое гетманом Петром Сагай- дачным. Этот поход был последним «казачьим нашествием» в стиле Смутного времени — на Москву шло казачье войско, под- держивавшее «истинного царя» (на этот раз Владислава), причем реальным военачальником выступал не польский королевич, а казачий гетман. Подобно своим предшественникам, Сагайдачный видел в России промысловое угодье, хотя формально выступал за честь польской короны и возвращение Владиславу московского трона. Его поход сопровождался грабежами и разорением украинных и других городов Московского царства. В финале рейда запорож- ское войско в свойственной черкасам манере начало распадаться и рассеиваться «по интересам»: часть (четыре полка) ушла про- мышлять грабежами на Русский Север, часть (во главе с полков- ником Тарасом) отправилась в Европу воевать за австрийского императора Фердинанда, часть нанялась на службу к персидско- му шаху Аббасу, часть (полк Ждана Коншина) перешла на мо- сковскую службу (Федоровський 2006:42, 43). Несмотря на раз- бои и погромы, вскоре Сагайдачный направил в Москву посольство Петра Одинца с грамотой, в которой извещал об из- вечной службе запорожцев российским государям и намекал на царское жалованье, не собираясь при этом выходить из подчине- ния Польше (Папков 2004:125, 126). Если у запорожцев сохранялся «промысловый» взгляд на Московию, то казаки Дона, Волги и Яика переориентировались на внешний промысел (по крайней мере, до Разина). Вернувшиеся на Дон вольные казаки возобновили набеги на Турцию и Крым: в 1624 г. они опустошили окрестности Константинополя, в 1630 г. разбойничали в Крыму, в 1633 г. прошлись по берегам Анатолии, в 1637 г. взяли Азов (Любавский 1996:314). Глава 8. Окраинные люди 367
В месиве авантюр и раздоров начала XVII в. Россия и Польша, во многом в диалоге друг с другом, приобрели очертания наций с со- путствующим обособлением русских казаков и украинских черкас (хотя Гетманский шлях между Днепром и Доном оставался тор- ным). Уже в 1611 г. донские и волжские казаки в большинстве своем встали за Лжедмитрия II (затем Лжедмитрия III), а черкасы — за Сигизмунда и Владислава (Станиславский 1990:34, 35). В июле 1613 г. на Земском соборе был принят указ вешать на месте попав- ших в плен «воровских» черкас, для поимки которых шире стали привлекать волжских и донских казаков. Царскими грамотами 1620-х гг. донским казакам запрещалось принимать к себе запорож- цев, посланцев польского короля (Папков 2004:119, 137). Правда, вопреки державным запретам, колонизация Поля черкасами про- должалась, во многом вследствие попыток Владислава IV и поль- ской шляхты окрестьянить и омещанить украинское казачество, а также распространить на них униатство (Папков 2004:195, 196). В 1630-х гг. Москва восстановила и усилила старую засечную черту за Окой, причем не только против Крыма, но и против чер- кас. В 1635 г. развернулось строительство Белгородской засечной черты протяженностью более 800 км, перекрывшей Изюмский, Кальмиусский, Муравский и Ногайский шляхи. К четырем десят- кам пограничных городов по Оке добавилось 27 крепостей новой черты (см.: Яковлев 1916; Новосельский 1948). Строительство горо- дов и формирование пограничного войска вызвало еще одну волну колонизации Поля казаками, на этот раз в основном служилыми.
***
В мировой истории Россия слывет едва ли не чемпионом по самозванству. Впрочем не только Московское царство на рубеже XVI–XVII вв. подверглось этому искушению; лжекороли и лже- цари объявились и на других окраинах Европы — Лжебастианы в Португалии, лжегосподарчики в Молдавии (Свак 2010:48, 49). Однако нигде лавина самозванства не была столь обильной и со- крушительной, как в Московии, и в этом велика роль казаков. Провал центральной власти, посеявший смятение в людях зависимых, людям независимым развязал руки, и казачий анар- хизм обернулся квазимонархизмом. В политическом кризисе разбойничья вольница всегда превосходит законопослушных 368 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
граждан силой самоорганизации, пусть и «воровской». В Смуте начала XVII в. казачья экспансия обернулась внутрь страны, и «живая граница» захлестнула столицу. Не ограничен ли взгляд на самозванство как на сугубо полити- ческое интриганство? Взращивавшие самозванцев поляки и играв- шие в них казаки нередко просто куражились и забавлялись. Казаки, выбирающие на кругу очередного царевича, рисуются мне не с серьезными лицами, а с минами «запорожцев» Ильи Репина. Абсурд — порождение не только фанатизма, но и юмора. Дюжина растиражированных в станицах «царевичей» — кукольный театр из чур-служек, недавних сирот и холопов. Сами по себе самозванцы — маргиналы даже в сравнении с казаками, пограничные люди, кото- рых заставляли исполнять по-своему шутовские роли. У человека низкого происхождения, если он не в помешательстве, не хватит смелости и глупости всерьез царствовать. И только казачий театр, явно не без нагайки атамана, вынуждал холопов играть царевичей. Мятежные казачьи вожди не только в Смуту, но и позднее, любили окружать себя ряжеными: у терского атамана Федора Бодырина был свой лже-Петр (которого он уступил Болотникову), у Степана Разина — лже-Алексей. Это даже не самозванцы, а казацкие ряже- ные. Театром абсурда веет от сцены турнира в Стародубе между «цариком» и Иваном Заруцким, когда атаман вышиб «царя» из седла, а тот оправдывался, что-де специально упал для испытания народа на верность; состязание сопровождалось площадной бра- нью, которую исторгал «царь Дмитрий». Впрочем иногда «игра в царя» обретала угрожающе серьезные формы, особенно когда игрушкой, помимо царя, становилось царство. В политическом смысле большая окраина чревата большой сму- той. В деле колонизации окраинные люди иногда проявляют нео- жиданные амбиции — казаки, недавние изгои, в Смуте ощутили себя вершителями судеб метрополии, а заодно создателями новых царств и покорителями новых пространств. «Живая граница» в это время превратилась в псевдоцарство, плодящее многоцарствие. Казаки выдумывали царей для Московии и играли во власть далеко за ее пределами. Остается только догадываться, за кого выдавали себя казаки в сибирских и яицких юртах. Впрочем большие завоева- ния невозможны без больших амбиций, и синдром самозванства стал не только спутником Смуты, но и импульсом экспансии. Глава 8. Окраинные люди 369
Окраинные люди пребывали в постоянном тонусе, мобилизуя и комбинируя разнообразные доступные ресурсы. Историки не раз отмечали, что сила казаков, позволившая им одержать «бес- прецедентную победу» над евразийскими кочевниками, состояла в сочетании оседлости с мобильностью:
Казаки обезоружили кочевников весьма оригинальным спосо- бом. Они обосновывались на реках, представлявших собой есте- ственное препятствие для кочевых племен. Реки были серьез- ной преградой для кочевников-скотоводов, не имевших навыков использовать их как транспортные артерии, тогда как русский крестьянин или дровосек, издавна знакомый с тради- цией скандинавского мореплавания, был мастером речной на- вигации. Следовательно, казаки, когда они выходили из рус- ских лесов, чтобы оспорить у кочевников право на естественное обладание степью, имели все возможности с успехом приме- нять свое древнее наследственное искусство. Научившись у ко- чевников верховой езде, они не позабыли и своих исконных на- выков и именно с помощью ладьи, а не коня проложили путь в Евразию (Тойнби 1991:140, 141).
Легкие черные суда — струги — заменяли лошадей. Верхом на коне казаку трудно было ускользнуть от подвижных ордынских отрядов, на струге же он был неуловим (Скрынников 1986:118).
Окраинные люди обладали превосходными навыками жизни на границах, пересечения границ и захвата новых территорий, но они не были готовы к основательному освоению новых земель, созданию устойчивых сообществ. Они выступали не устроителями новых владений, а «колониальными щупальцами» (посредника- ми, проводниками, переводчиками, разведчиками) метрополий. Маргинальность окраинных людей выражалась и поныне выража- ется в адаптивности к экстремальным ситуациям, в изменчивой, порой мозаичной и эксцентричной, идентичности. До сих пор украинцы отличаются высоким колонизационным потенциалом, осваивая труднодоступные территории, например Крайний Север и Восток Евразии. И все же прочным освоение новых земель полу- чается у окраинных людей лишь в компании с устроителями — промышленными людьми Севера, крестьянами, государственны- ми чиновниками. Глава 9. Северный ход
Дорога в поморы. Морские диалоги.
Шкипер Барроу и кормчий Лошак. Купцы-искатели.
Дело Аники Строганова. «Новая Голландия».
Мангазейский путь. Божья дорога океан-море.
Северная самобытность.
Север загадочен в своей самобытности. В эпоху нордизма от- сюда исходила главная магистраль Руси, а затем Север будто за- мерз. Даже история здесь текла на свой лад — без крепостного права и дворянства, зато с боярами и купцами, всегда с риском, но с опорой на самих себя. До сих пор отличительным свойством се- верянина считается власть над собственной судьбой (ДоРЧА 2007:16). Эти обстоятельства во все времена мешали южным вла- стям осваивать и колонизовать Север по своему усмотрению. Покорив Новгород и Псков, Москва двинулась на освоение их се- верных владений, но столичные чиновники с трудом и неохотой добирались до Арктики, а северяне правдами и неправдами ускользали от их контроля — не случайно в отношении северян администраторы обходились туманными определениями вроде «гулящие люди». В свое время эти северные «гуляния» привели европейцев к открытию арктических путей: исландец Лейф Счастливый при- был в Америку на полтысячелетия раньше Колумба; примерно на тот же срок новгородцы опередили казаков и московских вое- вод на путях в Сибирь. Именно северяне, русские поморы, проло- жили арктический ход от Скандинавии до Берингии. Север сам себя открыл, хотя и уступил южным летописцам в проворстве объявления приоритетов. Поморов от других русских отличает морская культура, осно- ванная на мореходстве и морских промыслах. Эта исключитель- ность особенно заметна на фоне сухопутного облика остальной Московии. Вестфалец Генрих Штаден, служивший в опричнине Ивана IV, смело обобщал: «Русские не ходят в море; у них нет ко- раблей, и морем они не пользуются — ни Западным, ни Восточным, ни Черным, ни Каспийским» (Штаден 2005:438). Штаден не упо- мянул северного моря, но именно там жили «морские русские», продолжавшие варяжско-новгородскую традицию. 371
Это историческое знание не избавляет от граничащего с недо- умением вопроса: откуда люди Севера черпали энергию движе- ния по ледовитым морям, вязким тундровым волокам, непролаз- ным таежным чащам? В северных путешествиях я часто примерялся к их мотивации, и всякий раз, пережидая пургу или блуждая по тундре, ловил себя на примитивном сомнении: нава- ги на уху можно наловить и в лунке у родного берега, зачем рваться на Новую Землю, Ямал или Шпицберген? Стоит ли моржовый клык или соболий хвост тех испытаний и страданий, которыми платили за них поморы?
Дорога в поморы
«Северное кольцо» норманнов, замыкавшее в IX–XII вв. про- странство Скандинавии, Балтии, Беломорья и Поволховья, с рас- цветом Ладоги и Новгорода обрело новые очертания. Отныне уже ладожане и новгородцы совершали длительные поездки по Бьярмии-Перми, превращая ее в Русский Север. Владения новго- родских и двинских бояр были не только данническими и про- мысловыми областями, но и сетью обжитых погостов. Перво- начально новгородские словене оказались у Студеного моря не по собственному разумению, а были расселены по погостам на «се- верном кольце» ладожскими и новгородскими боярами, что «от рода варяжьска». На Севере сработал тот же механизм сдвоенной колонизации, что и на южных магистралях — норманны проло- жили дальние пути, а славяне их населили. Согласно «Исландским анналам», последний поход норман- нов в Бьярмию состоялся в 1222 г., однако северный путь не за- мер, а приобрел новую конфигурацию. Бьярмия превратилась во владение Новгорода, и скандинавы утратили над ней контроль, став из властителей посетителями. Впрочем след норманнов со- хранился в поморском названии Кольского берега — Мурман; скандинавов звали «мурманами», а русских поморов — «мурман- щиками». Скандинавское наследие поморов выражено в мореходстве. Морская культура не характерна для славян, людей рек и лесов, и свойственна лишь балтийским поморянам и русским поморам. Эта общность просматривается даже в мелочах. Например, помо- ры (Поморского берега), водь и северные карелы сваху называли 372 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
брюдга (от древнегутнийского brўttўgha) (Thörnquist 1948:28, 29; Бернштам 1983:136) — в этой параллели просматривается общее поле брачных связей норманнов, северных русских и прибалтий- ских финнов; столь же показательно сходство поморских и нор- вежских прялок (Дмитриева 2006:76), норвежских ставкирок и шатровых храмов Русского Севера. Уходящая во времена викин- гов связь между Скандинавией, Поволховьем и Подвиньем чита- ется в названии Холмогоры, созвучном со староскандинавским Hólmgarđr (Новгород). Город Холмогоры был основан в 1353 г., а одноименное селе- ние отмечено на карте начала XIV в. С Холмогорами соотносится торжище (kaupstađr) на берегу Северной Двины, где, согласно «Саге об Олаве Святом», норвежские викинги Карли, Гуннстейн и Торир Собака вели обмен товарами с бьярмами (Vaughan 1982:320; Hofstra, Samplonius 1995:241). Норд-русский колорит Холмогор виден в их расположении на острове Двины, стыке морских и речных путей. Холмогоры построены на Двинском острове, от Белого моря в 112 верстах. Западный берег Двины, разделяемый от материка небольшим протоком, составляет Холмогорский остров, про- стирающийся в длину около пяти верст, в ширину же около двух верст с половиною. Лежащие против Холмогор на Двине четыре не малые острова расширяют сию реку более десяти верст между берегами матерые земли. Острова сии называют- ся: Куростров, Нальостров, лежащие к западу, Ухтостров, Чухчеремский остров, лежащие к востоку (Крестинин 1790:8). Норманнская колонизация шла по островам, обеспечивавшим безопасность «корабельных людей» и контроль над акваторией- Острова, образованные множеством рукавов Северной Двины, норманны могли использовать как перевалочные базы для сме- ны морских судов на речные и для торга с туземцами. Новгородцы продолжили эту традицию: Иван-погост, древнейший новгород- ский поселок в Двинской земле, упомянутый в Уставной грамоте кн. Святослава Ольговича (1137 г.), располагался на Холмогорском острове. В XII–XIII вв. двинские посадники жили на Ухтострове и Матигорах, а купцы обосновались неподалеку, в деревнях Курцево, Качково, Подрокурья (Крестинин 1790:5, 6; Платонов 1922:32; Булатов 1997:172). Глава 9. Северный ход 373
Холмогоры стали резиденцией двинских бояр — первое же их
упоминание в грамоте 1335 г. включает обращение «от Великого князя Ивана [Калиты], от посадника Даниила, от тысяцкого Авраама и от всего Новгорода к Двинскому посаднику на Колмогоры и к боярам Двинским» (Соколов 1875:10). В уставной грамоте 1397 г. великий князь Василий Дмитриевич «пожаловал есмь бояр своих двинских», противопоставив их боярам новгородским (Данилова 1955:236–246). Само по себе присутствие бояр на Двине указывает на «аристократизм» ранней поморской колонизации, и С. Ф. Пла- тонов не напрасно называл ее «боярской, промысловой и капита- листической» — Борецкие в середине XV в. владели большими имениями по Двине, Ваге и Кокшеньге, на Летнем и Поморском берегах Белого моря, Варфоломеевы — по Двине и Ваге (Платонов 1923:2–9, 32; Власова 2001:26). Едва ли двинских бояр было много, но, как видно на примере боярина Луки Мишинича (см. гл. 5), они обладали возможностями взять под контроль обширное Заволочье и утвердить его независимость. Позднее двинские и новгородские бояре возглавляли походы ушкуйников, а вояжи Анфала Никитина на рубеже XIV–XV вв. превратили Двинскую землю в новую метро- полию, откуда северяне двигались в Поволжье. К XV в. Двинская земля была сопоставима с Новгородом по силе и богатству: в 1385 г. московский князь Дмитрий наложил на Новгород окуп за грабежи на Волге в 8 тыс. рублей; из них 3 тыс. пришлось на Новгород и 5 тыс. на Заволочье (Двину); в 1471 г. Иван III при наступлении раз- делил свое войско на отряды в 5 тыс. на Новгород и 4 тыс. на Двину. При этом Новгород оставался метрополией русской колонизации Севера, в том числе Поморья,1 что обобщенно прокомментировал С. Ф. Платонов: 1 Время от времени возобновляется дискуссия об участии «Средней Руси» в колонизации Севера. Например, Б. А. Серебренников указывал на «давление степи», в результате которого «основной путь проникновения на Север шел из Средней Руси» (Серебренников 1970:45). Т. А. Бернштам, об- наруживая в поморах «общерусские» основания, отмечает, что верхне- волжские и южнорусские переселенцы «в большей мере, чем новгородцы, были носителями общерусских интересов»; следовательно, «признак обще- го “новгородского происхождения” поморов, считавшийся одним из глав- ных для определения их внутреннего — этнического единства, следует снять»; «“новгородское” сознание севернорусского населения — довольно позднее явление» (Бернштам 1983:7, 8, 205, 215). Эти размышления не ли- шены интереса, тем более что Новгород в эпоху расцвета был «северным 374 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Главный мотив колонизационного движения — поиски това-
ров для новгородского рынка; вожаки движения — новгород-
ские бояре, распорядители новгородского рынка; господству-
ющий вид русского поселка на севере — промышленная
заимка, стан охотников или рыболовов; преобладающий тип
поселенцев — боярские люди, «холопи-сбои», работающие на
своих господ-бояр. Им принадлежало первенство в освоении
Поморья. За ними уже шли другие поселенцы — монах и кре-
стьянин, садившиеся на малые участки и работавшие на себя,
совсем в одиночку или же малыми «дружинами» в 2–3 «дру-
га», в 10–12 «другое». Из этих-то дружин и слагалось мало-по-
малу, веками, то свободное население Поморья, которое в по-
следующее время образовало в крае демократическую основу
русского населения — крестьянского в «погостах» или «воло-
стях» и иноческого в монастырях (Платонов 1923:36, 37).
Наряду с «боярской» колонизацией, Северу была свойственна «княжеская», представленная владениями верхневолжских Рюри- ковичей — князей Кемских, Ухтомских, Карголомских, Белозерских, Сугорских, Шелешпанских, Белосельских, Андожских, Водбальских, Судских, Моложских, Прозоровских, Новленских, Заозерских (Платонов 1923; Власова 2001:26). Удельные Рюриковичи сохрани- ли северные ориентации своих предков, в том числе в предпочте- нии Белоозера, и северная колонизация для них, как и для новго- родских бояр, была не вторжением в неизведанные земли, а поддержанием старых нордических традиций. Со временем в колонизации Севера обозначился новый им- пульс — давление Орды. Е. Е. Замысловский полагал, что «после татарского погрома области, омываемые северными реками, пред- ставляли более безопасное убежище, чем другие области Русской земли, вследствие чего колонизационное движение должно было устремиться на север. Число монастырей — этих передовых постов русской колонизации — в XIV и XV веках здесь увеличивается…
Вавилоном», но не меняют общей картины новгородского преобладания в освоении Русского Севера, в том числе Поморья. Этнографически Русский Север условно делится на два пояса — поморский (прибрежья Белого моря, нижние течения Северной Двины, Онеги, Пинеги, Мезени и Кулоя), вхо- дивший в сферу влияния Новгорода Великого, и «южный» (среднее и верх- нее течение Северной Двины с притоками), населенный в основном выход- цами с Верхней Волги (Дмитриева 2006:28, 113). Глава 9. Северный ход 375
Под 1419 годом упоминается монастырь св. Николая. Вскоре затем возникла знаменитая обитель на Соловках» (Замысловский 1884:116). К южному давлению присоединилась и Москва, претен- довавшая на северные владения Новгорода. Покорение Новгорода Москвой преобразило северный коло- ниальный дизайн. Аристократический прежде Север окрестья- нился — из центра нордизма он превратился в окраину ордизма. Великий князь отнял владения у новгородских «бояр-капитали- стов», прибрал к рукам вотчины удельных князей, и «Поморье приняло вид крестьянского мира с примитивными формами хо- зяйства и общественности» (Платонов 1923:30). Лишь Двинская земля, благодаря отдаленности и политическому союзу с Москвой, избежала репрессий — Иван III не «вывел» двинских бояр и не отдал их владения московским дворянам. Часть земель перешла в разряд государственных, а затем слилась с «черносош- ными»; «своеземцы», сохранившие свои вотчины, постепенно сблизились по статусу с черносошным крестьянством, хотя среди них выделялись богатые землевладельцы Прошельнины, Коло- гривовы, Амосовы (Копанев 1971:286, 287). Смена метрополий в колонизации Русского Севера вызвала ряд прямых и опосредованных следствий. Поскольку Москва и Новгород не только соперничали, но и различались цивилизаци- онно (как орд-русская и норд-русская традиции), многие новго- родцы не подчинились новому суверену, как это случилось в «ни- зовых» княжествах, а отъехали в дальние волости. Начался исход новгородцев на север и восток, усилившийся при Иване Грозном (особенно после резни 1570 г.). Тем самым московская деспотия ускорила бег новгородцев в поморы, и многие русские северяне были «новгородцами в изгнании». Как казаки на юге, северные изгои играли роль «гвардии колонизации». При этом автоном- ность новгородцев, выражавшаяся и ранее в выведении самостоя- тельных колоний, обеспечивала стойкость их рассеянного сообще- ства, не нуждавшегося в централизованной метрополии. Новгородцы шли к Студеному морю по рекам, озерам и воло- кам Ладоги, Онеги, Двины. Самым торным был Двинский путь, и новгородский исход дал новый импульс развитию Холмогор, где, по словам англичанина Джона Гасса, в середине XVI в. «сосредо- точивалось торговое движение северного поморского края». На 376 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
зимнюю Никольскую ярмарку в Холмогоры «свозились все роды товаров, какие производил северный край России, как-то: тюле- ний жир, соль, рыба (семга и треска), ворвань, меха»; ворвань привозили из Двинского края, где ее «добывалось больше, чем в других местах России», рыбу — из «Мурманского моря», меха — «с Пинеги, из Лампаса и Пустозерска; промышленники этих мест скупали их у самоедов и меняли холмогорским купцам на сукно, олово, медь и другие товары». Холмогоры «снабжали Новгород, Вологду, Москву и все окрестные страны солью, добываемою из морской воды, и соленою рыбой» (Ключевский 1866:241). Культура поморов строилась на диалогах с соседями по морю. Прямым продолжением новгородско-норманнских контактов были промыслы и торговля на Мурмане, где в XVI в. возникли русские селения Печенга (Печенгский монастырь), Кегор, Цып- Наволок, Кола. Печенгский монастырь вырос на границе с Норвегией в 1530–1540-е гг., и в 1533 г. фогт соседнего погранич- ного норвежского городка Вардё вел на морском побережье тор- говлю с русскими и карелами. Голландский купец Салингер со- общал, что монахи монастыря в 1562, 1563 и 1564 гг. продавали в Вардё «рыбу, ворвань и прочее сырье, добытое ими за зиму и лето». В 1557 г. англичанин Стивен Барроу наткнулся у мыса Кегор на крупный торг, в котором участвовали русские, норвеж- цы, голландцы, лопари, карелы (Готье 1938:91, 92; Шаскольский 1970:49; Булатов 1997:213–215).
Морские диалоги
В историографии время от времени возобновляется спор, кто первым проложил арктический маршрут между Европой и Россией, московский дипломат Григорий Истома в 1496 г. или английский капитан Ричард Ченслер в 1553 г. В действительно- сти оба прошли по давно проторенной дороге, а вспыхнувший на рубеже XV–XVI вв. интерес европейцев к Арктике связан не с географическими открытиями, а с охватившей Европу колони- альной лихорадкой. Путь по Ледовитому океану с древности был известен сканди- навам: плавания в Бьярмию вокруг Скандинавии и Мурмана (Кольского полуострова), начавшиеся с вояжа халогаландца Глава 9. Северный ход 377
Оттара в IX в., продолжили норманны (в том числе их конунги), а затем ладожане и новгородцы. Со временем этот путь превра- тился в «Северное кольцо», по которому не только норманны дос- тигали Бьярмии, Ладоги и Новгорода, но и новгородцы навеща- ли Скандинавию. Например, в 1316 и 1323 гг. русские совершили набеги на Халогаланд, после чего норвежцы возвели у Варангер- фьорда пограничную крепость Вардегуз (Замысловский 1884:115). В начале XV в. русские и норвежцы продолжали обмен военными рейдами: в 1412 г. «ходиша из Заволочья воиною на Мурмане… воевода Яков Степанович, посадник Двиньскыи, и повоеваша их», а в 1419 г. «пришед Мурмане воиною в 500 человек, в бусах и в шнеках» (НПЛ 1950:403, 411, 412). В 1496 г. кн. Петр Ушатый с братом Иваном Ляпуном (из ветви северных ярославских Рюриковичей) во главе войска устюжан и двинян ходил морем- океаном от устья Двины до Каянской земли на Мурмане, а затем от Мурманского Носа в глубь Каянской земли, повоевав берега восьми рек (Замысловский 1884:96, 97; ПСРЛ Т. 37 1982:98, 115). Одновременно с Петром Ушатым, в 1496 г., тем же северным путем по «морю-океану» отправился из Московии в Европу вели- кокняжеский посол Григорий Истома в компании шотландца Давида, посла датского короля. На четырех ладьях они прошли из устья Двины в норвежский Дронт (Тронхейм), откуда на оле- нях и лошадях добрались до Бергена и Копенгагена. Выбор север- ного пути взамен балтийского Сигизмунд фон Герберштейн объ- яснил тем, что «у московского владыки были несогласия со шведами», и потому «они не могли держаться общедоступного и обычного пути, а избрали другой, правда более длинный, но и более безопасный». Ладьи Истомы прошли Финлаппию, населен- ную лопарями, «данниками московского владыки», затем под- властную Швеции Каянскую землю (Нортподен) и полуостров Мотку с норвежской крепостью Вардегуз. Тронхейм, где они «по- кинули свои лодки» (остальную часть пути проехали по суше на санях), был известен русским — по словам Герберштейна, «госу- дарь Московии обыкновенно взыскивает подать вплоть до сих мест» (Герберштейн 1908:185, 187). В Лапландии, где смыкались владения Новгорода–Москвы, Норвегии и Швеции, местные жители вели торг с купцами разных стран и нередко платили двойную дань. Смежной для скандинавов 378 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
и московитов была Каянская земля от Мурмана до Ботнии. В шведские владения нередко наведывались «русские коробей- ники» — laukkuryssā (букв. «русские с заплечными сумками»), как их звали финны. В 1492 г. в Швеции вышел запрет беломор- ским коробейникам появляться в Ботнии, и нескольких торгов- цев-нарушителей фогт Приботнии велел арестовать и казнить. Однако, несмотря на гонения, купцы с востока «цепко держались за ботническую торговлю и приезжали большими группами на лодках на ярмарки в Оулу, Кеми и Торнио» (Киркинен и др. 1998:41, 64). На карте (Carta Marina) Олафа Магнуса, изданной в 1539 г. в Венеции, показаны «московиты», перетаскивающие лод- ки между озерами — на зимнюю ярмарку в шведском городе Торнио они являлись целыми ватагами, «неся свои ладьи на пле- чах, чтобы при первой же возможности спустить их на воду» (Савельева 1983:76). В XIV–XV вв. северные русские торговцы посещали Фенно- скандию на встречных курсах со скандинавами, ходившими на Русский Север. Об этом же свидетельствует знание русскими раз- ных групп лопарей: Истома описал «кротких» лопарей Финлаппии, которые «живут разбросанно вдоль моря в низких хижинах», а также «диких лопарей», искусных стрелков, которые едят «только рыбу да зверей», охотно торгуют с московитами и платят им дань мехами и рыбой, «склонны к сладострастию» и оставляют своих жен с гостями-купцами (Герберштейн 1908:186, 189). При этом сам Истома не ступал на берег до Тронхейма и лишь внимал рассказам попутчиков, ранее посещавших лопарей. Помимо вояжа Истомы, Герберштейн упомянул еще две подоб- ные поездки русских послов: «Власий [Игнатьев], другой толмач государя, который несколько лет тому назад послан был своим го- сударем к цесарю в Испанию», тоже прошел тем же морским пу- тем «к самому норвежскому городу Бергену и перенес все труды и опасности, про которые выше излагал Истома; наконец, прямою дорогою прибыл он в Гафнию, столицу Дании, называемую гер- манцами Копенгаген… Точно также и тот Димитрий [Герасимов], который весьма недавно исполнял обязанности посла в Риме у верховного первосвященника, и по рассказам которого Павел Иовий написал свою Московию, был посылаем ранее в Норвегию и Данию тем же самым путем» (Герберштейн 1908:185–188). Глава 9. Северный ход 379
Со слов Дмитрия Герасимова итальянский географ Павел Иовий (Паоло Джовио) в 1525 г. составил «Книгу о посольстве Василия, великого князя Московского, к Клименту VII», выска- зав догадку:
…достаточно хорошо известно, что Двина, увлекая бесчислен- ные реки, несется в стремительном течении к Северу, и что море там имеет такое огромное протяжение, что, по весьма ве- роятному предположению, держась правого берега, оттуда можно добраться на кораблях до страны Китая (Павел Иовий 1908:262).
Наряду с Дмитрием, героем повествования Павла Иовия вы- ступает «генуэзский капитан Павел» (Паоло Чентурионе), кото- рый «искал нового и невероятного пути для добывания благово- ний из Индии». Паоло прибыл в Москву с грамотой от папы Льва Х и пытался увлечь своим проектом великого князя Василия. «Павел сильно и превыше меры рассержен был на не- справедливость лузитанцев [португальцев], которые покорили значительную часть Индии оружием и, заняв все рынки, скупали затем все благовония и отправляли их в Испанию, после чего обычно продавали их всем народам Европы за более значитель- ную, чем раньше, цену и с огромною выгодою» (Павел Иовий 1908:252, 253). Василий прохладно отнесся к проекту генуэзца, но Паоло все же удалось втянуть в переговоры Москву и Рим: он повторно посетил Москву в 1524 г., а в 1525 г. московский посол Дмитрий Герасимов уже был на приеме у папы Климента VII. Лишь смерть в конце 1525 г. помешала Паоло Чентурионе осуще- ствить свой проект (в ту пору он был в Лондоне и делился своими планами с английским королем Генрихом VIII). Чентурионе и его современники обсуждали не один вариант северного пути в Индию и Китай. Сам Паоло толковал по боль- шей части о маршруте из Ледовитого океана на юг по Волге и Каспию; Герберштейн сообщал о том, что Обь вытекает из «Китайского озера», подразумевая путь до Китая по Оби; Павел Иовий допускал, что в Китай можно пройти по северному океану в обход материка. Итальянский географ XVI в. Дж. Рамузио в своих «Плаваниях и путешествиях» упомянул, что некий рус- ский показывал ему в Аугсбурге карту и убеждал, что Индии 380 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
можно достичь Ледовитым морем. Этим русским был один из по- слов, ездивших в Европу северным путем, — Григорий Истома, Власий Игнатьев или Дмитрий Герасимов.2 Помимо теорий, рож- дались и практические проекты поиска северо-восточного мор- ского пути в Китай: в 1522 г. один из семейства Чентурионе — Гаспар — отправился на корабле из Италии «в Индию» через Прибалтику, но был задержан в Нормандии (Алексеев 1941:98). Проект Чентурионе был частным случаем колониальной ли- хорадки, охватившей европейцев, особенно итальянцев, после двух экспедиций Колумба 1492–1496 гг. и триумфального плава- ния в Индию Вашку да Гамы в 1497–1499 гг. Своими успехами Португалия и Испания во многом обязаны венецианцам и генуэз- цам — в начале XV в. итальянские мореходы подвизались в шко- ле и экспедициях португальского принца Энрике, а книга Марко Поло, привезенная из Венеции в Португалию доном Педру, стала для Энрике путеводной в поиске южного морского хода на Восток; в конце столетия генуэзец Христофоро Коломбо (Христофор Колумб), после серии безуспешных попыток осуществить свой «индийский» (американский) проект в Италии, Португалии и Англии, «продал» его испанской королевской чете — Изабелле Кастильской и Фердинанду Арагонскому. По стопам соотече- ственника шел и Паоло Чентурионе, предлагая очередной «ин- дийский» (на этот раз арктический) проект в Генуе, Риме, Москве, Копенгагене, Лондоне. Хотя Паоло не суждено было стать север- ным Колумбом, его замысел не канул в небытие и даже не поме- нял своей исходной «этничности» — четверть века спустя его подхватил Себастьяно Кабото (Себастьян Кабот), сын генуэзца Джованни Кабото, открывшего на английской службе Нью- фаундленд.
2 М. П. Алексеев допускал, что им мог быть Василий Власий, возвра- щавшийся с кн. Ярославским-Засекиным из Испании, или Дмитрий Герасимов, заезжавший в Аугсбург по пути в Рим; М. С. Боднарский ука- зывал на Григория Истому, ездившего в 1518 г. к императору Максимилиану в Инсбрук; О. Ф. Кудрявцев не исключает, что им был Власий Игнатьев, направленный в 1525 г. в составе московского посоль- ства к императору Карлу V (Алексеев 1941:97; Боднарский 1947:23, 24; Кудрявцев 2013:61). Итальянский картограф Баттиста Агнесе составил свою карту Московии в 1525 г. с помощью русского посла в Риме Дмитрия Герасимова (Goldenberg 2007:1854). Глава 9. Северный ход 381
До конца 1540-х гг. Себастьян подвизался в исследовании юж-
ных морей, будучи главным штурманом флота Карла V, импера- тора Священной Римской империи. На склоне лет он прибыл в Бристоль и взялся за организацию первой в Англии акционерной компании (по итальянскому опыту) для отыскания северного пути в Китай и Индию. Ему было за 70, когда в 1552 г. он вместе с Хью Уиллоби и Ричардом Ченслером основал в Лондоне торго- вую компанию с красноречивым названием “Mystery and Company of Merchant Adventurers for the Discovery of Regions, Dominions, Islands, and Places unknown” (Гильдия и компания купцов-иска- телей неведомых стран, владений, островов и пространств); позд- нее — “Moscovy Company” (Московская компания). Затея выгля- дела многообещающе — в компанию вошли 215 акционеров, в том числе видные купцы Лондона. Обратиться к идее северо-восточного пути Себастьяна Кабота побудила вышедшая в свет в 1549 г. книга Герберштейна о Московии и ее северо-восточных владениях. В 1555 г. она, как и сочинение Павла Иовия, была издана по-английски и стала на- стольной книгой англичан, интересовавшихся Россией; не слу- чайно придворный поэт Елизаветы Георг Турбервилль писал своему другу Паркеру:
Friend Parker, if thou list to know the Russies well, To Sigismundus book repair, who all the truth can tell (Mund 2008:352).3
Англичане задержались с выходом на авансцену морской ко- лонизации. К XVI в. три пути из Европы в «изобильную Индию» были уже разведаны и заняты: восточный (средиземноморский) контролировали турки, южный (африканский) — португальцы, западный (южноамериканский) — испанцы. Папскими буллами 1454 и 1493 гг. утверждался «католический раздел» морей и ко- лоний между Испанией и Португалией, и мятежной Англии Генриха VIII оставалось пытать счастья лишь на последнем, се- верном, направлении. Эту идею как английскую доктрину в 1527 г. выразил купец Роберт Торн, долгое время живший в ис- панской Севилье, в письме к Генриху VIII. Торн убеждал короля, 3 Друг Паркер, если хочешь хорошо Россию знать, / Обратись к книге Сигизмунда, который может всю правду рассказать. 382 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
что Англии предназначен северный путь, поскольку остальные перекрыты Испанией и Португалией. Торн предлагал «снаря- дить экспедицию на север, с тем чтобы она, достигнув большой широты, повернула на восток и, огибая Татарию, Китай, Малакку и Ост-Индию, добралась до мыса Доброй Надежды и оттуда — в Европу, т. е. объехала вокруг света». Он не исключал и иных ва- риантов северного пути: на запад вокруг Северной Америки и прямо по меридиану вокруг света. Интерес Англии на Севере он подкреплял перспективой превращения холодных стран в рынок сбыта английской шерсти. Торна не страшил Север — он ссылал- ся на успешный опыт своего отца, участвовавшего в бристоль- ской экспедиции, открывшей Ньюфаундленд в 1494 г., за три года до Джона Кабота. Выражение Торна “There is no land inhabitable, there is no sea innavigable” (нет земель необитаемых и нет морей непроходимых) стало крылатым (Боднарский 1926:11, 12; Рамсей 1982:96, 97; Кудрявцев 2013:61, 62). В 1553 г. в Арктику на поиск северо-восточного прохода двину- лась экспедиция в составе трех судов под командованием Хью Уиллоби.4 Шторм у Лофотенских островов разбросал флотилию: два корабля прошли до Новой Земли, а затем трагично зазимова- ли на Мурманском берегу (сэр Хью и его моряки погибли на зи- мовке в устье Варзины при загадочных обстоятельствах, будто все разом были застигнуты внезапной смертью), и лишь капитан Ченслер, главный штурман флотилии, провел свой корабль “Edward Bonaventure” в бухту св. Николая в устье Северной Двины.5 После «обсылки» с русскими властями в Холмогорах Ченслер отправился с устья Двины сначала на Холмогоры, а за- тем в Москву, где в феврале 1554 г. был принят Иваном Грозным как посол короля Эдуарда. Визит Ченслера открыл впечатляю- щую главу англо-русских отношений, стоивших Ивану IV про- звища «английский царь», отозвавшихся в его просьбе (1567 г.) о
4 Поиск англичанами северо-западного прохода начался на двад- цать лет позже экспедицией Мартина Фробишера (1576–1578), за кото- рым последовали Джон Дэвис (1585–1587), Генри Гудзон (1607–1611), Уильям Баффин (1615–1616), Роберт Байлот (1615). 5 Бухта именовалась по расположенному на берегу монастырю св. Николая; Белое море тоже называлось заливом св. Николая, а вырос- ший неподалеку Архангельск — портом св. Николая. Глава 9. Северный ход 383
политическом убежище в Англии и в его едва не состоявшейся женитьбе на английской принцессе из дома Тюдоров. Не вполне ясно, чем, кроме письма Эдуарда VI,6 Ченслер обаял царя Ивана настолько, что Московской компании были предо- ставлены в России льготы свободной и беспошлинной торговли. То, что Ганзе стоило огромных усилий, англичанам удалось сра- зу. Возможно, царю Московии пришелся по душе проект пути на восток, совпадавший с его собственными видами на ордынские владения.
Шкипер Барроу и кормчий Лошак
В своде «Главных навигаций, путешествий, торговых экспеди- ций и открытий Английской нации» Ричарда Хаклюйта опублико- ван навигационный дневник шкипера Стивена Барроу (1525–1584) о плавании на барке (пинасе) “Serchthrift” в 1556 г. из Англии к се- верным берегам Московии (Hakluyt 2 1903:322–344). В нем пове- ствуется о попытке пройти к Оби, о промыслах русских поморов и языческих обрядах самоедов. Записи передают оттенки наблюде- ний морехода: каждый эпизод дневника содержит сведения о коор- динатах, глубинах, направлении и силе ветра, тумане, дожде, штор- ме, волне. Ощутима и склонность путешественника-искателя ме- тить карту своими названиями. Например, об островке Bommeloe у берегов Норвегии Барроу заметил: «Подошли к острову св. Дустана, как я его назвал». Подобная пометка отнесена и к Нордкапу: «Северный Мыс (как я назвал его в первом путешествии)». В этой манере кроются амбиции «искателя неведомых стран»; символично и название судна Барроу: Serchthrift — «Поиск выгоды». В 1553 г. Стивен Барроу, в ту пору 27-летний уроженец Северного Девоншира, выросший на берегу Бристольского зали- ва, ходил шкипером (штурманом) на «Бонавентуре» капитана Ченслера, а в 1556 г. он предпринял самостоятельный северный вояж. После напутствия 80-летнего Себастьяна Кабота Барроу двинулся в путь и, обогнув Скандинавию,7 бросил якорь в устье
6 Послание короля Эдуарда VI, которое имел при себе Ченслер, было вообще-то адресовано не московскому царю, а «всем королям, князьям, правителям, судьям и губернаторам земли» (Willan 1956:4). 7 До Нордкапа Барроу шел на «Бонавентуре», а затем перешел на мо- бильный барк (пинасу) «Серчтрифт». 384 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
р. Кола (Cola, Colaye).8 Среди находившихся там поморов нашел- ся шкипер по имени Гаврил (Gabriel), взявшийся опекать и сопро- вождать Барроу в плавании на восток. В критических ситуациях Гаврил, подобно джинну, являлся на выручку «Серчтрифту», и Барроу не случайно называл его другом. В пути Гаврил «приспу- скал паруса и поджидал» отстававших англичан, предупреждал о мелях и помогал стаскивать с них пинасу, а в шторм отводил ее в укрытие; он добывал для англичан канаты, древесину и питье- вую воду. Однажды утром, заметив дым на берегу, Гаврил отпра- вился туда и доставил на борт «Серчтрифта» молодого самоеда, который подарил Барроу трех гусей и казарку (это событие при- обрело в литературе известность как «первая встреча англичан и самоедов»). Обогнув Канин Нос, «Серчтрифт» в середине июля бросил якорь в устье Печоры. Избегая льдов и китов, барк пробился к Новой Земле (один из островов архипелага тут же получил ан- глийское название св. Джона). 28 июля, когда Барроу собирался встать на якорь, показался парус, и к английской пинасе подошел поморский коч. Кормчий по имени Лошак (Loshak) сообщил Барроу, что англичане ошиблись в выборе курса на Обь. «Эта земля, — сказал он, — называется Noua Zembla» (Hakluyt 2 1903:337). Лошак описал англичанам путь на Обь и сообщил, что следует туда же; правда, он спешил и не желал задерживаться, поскольку лето уходило и его товарищи были уже в пути (еще че- тыре ладьи поморов шли от Канина Носа к Новой Земле). Барроу подарил ему стальной стакан, две оловянные ложки и два ножа в бархатных ножнах. Лошак, отдарившись 17 дикими гусями, со- гласился задержаться и объяснил более подробно путь к Оби. На следующий день, двигаясь на восток, англичане заметили еще один парус и, расспросив подошедших поморов, убедились в правильности указанного Лошаком курса на Обь. Два дня спустя ветер резко усилился, подул встречный, и «Серчтрифт» встал на якорь у Вайгача. Здесь к барку подошли еще две русские ладьи, поморы одарили Барроу буханкой хлеба и рассказали, что все они — холмогорцы, кроме одного печорянина, самого среди них
8 Убедительна версия М. Филиппова, видевшего в Cola не речку Колу на Мурманском побережье, а реку Кулой, впадающую в Мезенскую губу (Филиппов 1901:307, 308; см. также: Нильсен 2012). Глава 9. Северный ход 385
богатого и добычливого на моржей. С борта «Серчтрифта» Барроу наблюдал, как на Вайгаче русские (те самые, что поделились хле- бом) преследовали белого медведя, сгоняя его со скал в воду. Наступил август, ветер не стихал и нагонял все больше льдов. В один из дней Барроу сошел на остров поглядеть на трех моржей, добытых поморами. Те предложили шкиперу клык моржа за рубль и шкуру медведя за три, после чего поведали, что на острове живут самоеды, которые не переносят инозем- цев; у них нет жилищ, кроме чумов из оленьих шкур; они от- личные стрелки и владеют стадами оленей. Пройдя на «Серчтрифте» вдоль Вайгача на северо-восток, Барроу вновь встретил Лошака. Кормчий пригласил шкипера сойти на берег и повел его к капищу самоедов, на котором Барроу рассмотрел более 300 идолов, изготовленных «хуже некуда: глаза и рты не- которых были в крови, они имели форму мужчин, женщин и детей, очень грубо сделанных» (Hakluyt 2 1903:338). Здесь же лежали старые нарты, оленьи шкуры, вертела для приготовле- ния на кострах жертвенного мяса. Попутно Лошак пояснял, что здешние самоеды не такие злодеи, как на Оби, где они убивают всякого, не говорящего на их языке. Со знанием дела кормчий уточнял, что самоеды ездят на оленях, а из шкур делают по- крытие для чумов и кожаные лодки, которые несут на спинах, когда выходят на морской берег. После этнографической экскурсии «Серчтрифт» перешел в бухту, где стоял коч Лошака. Русский кормчий поднялся на борт пинасы и сказал шкиперу Барроу: «Если Бог пошлет погоду и подходящий ветер, я пойду на Обь с тобой, потому что мало мор- жа на Вайгаче, но если не смогу добраться до Оби, пойду в реку Нарамзай,9 где люди не такие дикие, как обские самоеды» (Hakluyt 2 1903:339). 6 августа, пока Барроу в очередной раз бродил по берегу, по- морские кочи неожиданно снялись с якорей и ушли к югу вдоль Вайгача (в направлении Югорского пролива). Барроу с обидой отметил, что Лошак двигался спешно и по мелям, где «Серчтрифт» не мог за ним следовать. Оправдание действиям поморов он усмотрел в погоде — вскоре поднялся шторм со снегом и дождем, 9 Река Нарамзай может быть соотнесена с реками Бол. Аю (Великая) и Мал. Аю (Никольская), впадающими в пролив Югорский Шар. 386 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
а затем пал густой туман. Лишь три дня спустя Барроу тронулся в путь, пытаясь пройти на юго-восток, вслед за Лошаком, но опять застрял в тумане. Четыре следующих дня, с 8 по 11 авгу- ста, отмечены в дневнике Барроу словом mist (туман). Когда развиднелось, он отправил трех матросов на берег искать самое- дов, но помешал дождь. Следующие три дня осторожного плава- ния с промером глубин вновь сменились чередой туманных дней, теперь уже с пометкой very mistie (очень туманно). 19 авгу- ста открылся горизонт, и англичане разглядели берег материка к востоку от Печоры, но тут же разразился невероятной силы шторм. Вконец расстроенный, Барроу повернул вспять. Свое решение он оправдал неудобными для плавания северными ветрами, оби- лием льдов и наступлением темных ночей с осенними штормами. Дождавшись попутного ветра, капитан укрылся в знакомой бухте св. Николая в устье Двины, а затем переместился на зимовку в Холмогоры. Спутник Барроу Ричард Джонсон среди зимы посе- тил самоедов на Печоре и стал свидетелем камлания шамана. Барроу намечал продолжить следующим летом путь к Оби, но вынужден был по приказу из Лондона искать у берегов Мурмана следы трех пропавших кораблей Московской компании.10 После бесплодных поисков шкипер вернулся в Холмогоры, а летом 1557 г. — в Англию. На штурм карских льдов он больше не решил- ся. Возможно, этому помешала смерть в 1557 г. Себастьяна Кабота, главного вдохновителя поиска «прохода в Китай», или взятие русскими Казани и Астрахани, открывшее англичанам дорогу в Китай через Каспий (Evans 2013). В 1560–1561 гг. Барроу еще раз посетил бухту св. Николая, доставив на корабле “Swallow” сукно, соль, изюм, вино, чернослив для обмена на пушнину. На обрат- ном пути он забрал Энтони Дженкинсона, только что завершив- шего вояж через Московию в Центральную Азию.
10 Названия трех кораблей, снаряженных в 1553 г. Московской ком- панией на поиск северо-восточного прохода, связаны общим словом bona (добро), однако всех их постигла «недобрая» судьба: в 1556 г. “Edward Bonaventure” затонул у берегов Шотландии (с капитаном Ченслером на борту), “Bona Esperanza” и “Bona Confidentia”, восстанов- ленные после трагичной зимовки Хью Уиллоби на Мурмане, погибли у берегов Норвегии — первый разбился на мели, второй бесследно исчез. Глава 9. Северный ход 387
Заголовок повести Барроу «Плавание и открытие по пути к реке Оби…»11 не вполне точно отображает итоги путешествия. На самом деле путь прервался у пролива Югорский Шар, а Обь оста- лась лишь в названии и мечтах. Как отметил Й. П. Нильсен, наи- более важными результатами путешествия Барроу «стали не гео- графические открытия, а свидетельства того, насколько уже в середине XVI века россияне были активны в арктических морях. Англичане наблюдали многочисленные русские суда, направляв- шиеся на места охоты на моржей и тюленей; семужный промы- сел на реке Печоре и вдоль берегов Новой Земли. Барроу засвиде- тельствовал и хорошее качество кораблей, и высокую морскую выучку промысловиков, с которыми познакомился во время пер- вого пребывания “Серчтрифта” в России, на “реке Cola”, где они стояли на якоре в течение 12 дней» (Нильсен 2012:84). Англичанам сопутствовал успех до тех пор, пока их вел и вы- ручал поморский кормчий Гаврил. Как только «Серчтрифт» пу- стился в самостоятельное плавание у берегов Новой Земли и Вайгача, он будто лишился руля и лишь менял якорные стоянки со ссылками на плохую погоду. В отличие от Гаврила, новый гид англичан, Лошак, не заслужил звания «друга». Случайно встре- тив пинасу близ Новой Земли, он не скрывал, что озабочен не планами Барроу, а собственным промыслом. Обмен подарками смягчил помора, но его обещание провести «Серчтрифт» к Оби или к «реке Нарамзай» осталось благим намерением. В Студеном море «Серчтрифт» выглядел осторожным гостем. Трагический опыт Уиллоби и загадочная мгновенная смерть его команды (по одной из версий, от угара), несомненно, впечатлили Барроу и его спутников. Он явно колебался в движении по мрач- ному морю. Англичане лишь наблюдали, стоя на якоре, как рус- ские кочи лавировали среди мелей и льдов, а поморы, невзирая на погоду, гоняли белых медведей и промышляли моржей. О мыслях и мотивах Лошака можно только догадываться. Как кормчий и артельщик он был озабочен собственным делом (не- трудно представить, как отнеслись бы его подельники к идее по- жертвовать промыслом ради случайных гостей). План англичан,
11
“The navigation and discoverie toward the river of Ob, made by Master
Steven Burrough, Master of the Pinnesse called the Serchthrift, with divers things worth the nothing, passed in the yere 1556.” 388 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
если и не вызывал ревности, представлялся ему иначе, чем Барроу. Наблюдения за «Серчтрифтом» подсказывали, что анг- лийский барк может стать легкой добычей льдов и мелей, не го- воря уже о малых шансах его прохода по Ямальскому волоку. Поэтому Лошак дипломатично запугивал Барроу свирепыми об- скими самоедами.12 Не могло ускользнуть от Лошака и то, что Барроу сам колебался и под разными предлогами откладывал отправление на восток. Помор знал, что такое ход по Карскому морю в августе и возвращение в сентябре, но еще лучше пони- мал, что пройти это море можно только решительным броском, а не ожиданием на якоре хорошей погоды. Он облегчил бремя шкипера, без прощания снявшись с якоря и уйдя «от греха». Неизвестно, повезло ли в той навигации Лошаку, но благодаря его уходу Барроу избежал судьбы Уиллоби. Эпитафия Барроу гласит, что он «открыл Московию по север- ному морскому пути, [достигнув залива] св. Николая в 1553 го- ду».13 Не всегда удобно вести диалог с умершим, но вопросы к нему есть: связано ли приписывание ему «открытия Московии» в обход капитана Ченслера с его реальными заслугами в плавании 1553 г. или с отсутствием могилы самого Ченслера, утонувшего у берегов Шотландии? Вероятно, эпитафия зазвучала столь амби- циозно в редакции не слишком щепетильных наследников се- мейной славы. Как бы то ни было, риторика «открытия» (не толь- ко в эпитафии Барроу, но и в английской историографии) выдает «тон метрополии» в английских навигациях и их описаниях; рус- ский посол Осип Непея не декларировал «открытия Англии», по- сетив ее в 1556 г. Могила Лошака неизвестна, коч его безымянен, да и сам по- мор известен только благодаря дневнику Барроу и своду Хаклюйта. Однако не Барроу, а Лошак владел в совершенстве арктической навигацией, бывал на Оби и посвящал англичан в обычаи самоедов. Очевидно, реальные и письменные события за- 12 Рассказы Лошака о самоедах, в том числе сравнение печорских и обских, впечатляют основательностью; он вполне мог владеть их язы- ком, поскольку бывал на Оби и остался цел (а там «убивают всякого, не говорящего на их языке»). По свидетельству Н. Витсена, среди русских северян были говорящие по-самоедски (Витсен 2010:1175). 13 «He in his life time discouered Moscouis, by the Northerne sea passage to St. Nicholas, in the yere 1553» (Encyclopedia Arctica T. 15 1947–1951). Глава 9. Северный ход 389
метно разнятся. У поморов был Лошак, но не было Хаклюйта; между тем в немалой степени именно метки на карте и заметки в печати расставляли приоритеты в колонизации.
Купцы-искатели
Морской и обской варианты северо-восточного «пути в Китай» застряли в карских льдах, тогда как волго-каспийский ход все- лял все больше надежд. Серией успешных поездок 1564, 1565, 1568, 1569 и 1579 гг. новый (после смерти Хью Уиллоби и Себастьяна Кабота) глава Московской компании Энтони Джен- кинсон не только освоил маршрут от Арктики до Центра льной Азии, но и добился у Москвы разрешения на торговый транзит в Персию, а в самой Персии — торговых привилегий, подобных московским.14 Дженкинсон, как и Ченслер с Барроу, Индии и Китая не дос- тиг, но поиск обернулся открытием богатств и возможностей са- мой Московии. В этом «открытии» заложен казус исторической памяти, ситуативно засыпающей и пробуждающейся. «Руссия» была хорошо известна на Западе в эпоху викингов, но после того как, по выражению Гервазия Кентерберийского, она была «рав- нодушно уничтожена» тартарами, у европейцев случился «пре- рыв памяти», и в XVI в. «Россия предстала перед англичанами поистине как terra incognita» (Матузова 1979:11, 12, 104). Впрочем за истекшие четыре века Англия тоже заметно изменилась, пре- вратившись из норманнской колонии в морскую метрополию. В XVI в. все страны и их государи заново изучали друг друга в измерении метрополия–колония. Английские «искатели», стес- ненные в южных морях монополией иберийцев, выбрали для ко- лониального поиска Север. Пройдя по пути викингов, англичане во многом повторили их опыт торговой колонизации, а распахну- тые им навстречу объятия Ивана Грозного чем-то напоминали «призвание варягов». Шествие Московской компании по России впечатляло успеха- ми. Через три года после высадки Ченслера, в 1557 г., она уже
14 Путь по Московии в Китай стал популярен: Г. Меркатор его карто- графировал, а Д. Мильтон в красках описал; в 1719 г. Д. Дефо при редак- ции второй части своего романа «Робинзон Крузо» направил своего ге- роя по дороге из Китая в Архангельск (Алексеев 1941:XLVII). 390 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
создала в Холмогорах фабрику для изготовления канатов из пень- ки и прислала восемь канатных мастеров (пенька для канатов и лес для мачт обладали особой ценностью для мореходов). В устье Двины возникла пристань св. Николая (неподалеку от которой вырос Архангельск), на Вычегде — железоделательный завод. Английские дворы появились в Холмогорах и Вологде, Ярославле, Борисове и Москве15, конторы компании — в Новгороде, Пскове, Ярославле, Казани, Астрахани, Костроме, Ивангороде. В конце XVI в. в Холмогорах жили английские купцы, имея свою землю и «прекрасные дома» (Ключевский 1866:241, 242). В 1569 г. англий- ские купцы-искатели получили право беспошлинного торга во всей Московии и монополию на торговлю в Казани, Астрахани и Нарве. Особая забота Ивана Грозного выразилась в том, что он взял компанию в опричнину. Стараниями Дженкинсона от Архангельска до Астрахани протянулась контролируемая англи- чанами «зона свободной торговли». Англичане имели возможность выбирать опорные базы для своих складов и факторий. Джон Гасс в 1554 г. в качестве лучшего места для склада английских товаров рекомендовал Вологду, по- тому что «это город большой, находящийся на удобном водном пути, в сердце России, окружен многими большими и хорошими городами, изобилует хлебом, вообще жизненными припасами и всеми русскими товарами, особенно льном, пенькой, воском и са- лом, все вещи здесь вдвое дешевле, чем в Москве или Новгороде; нет города в России, который не торговал бы с Вологдой; даже Москва не так удобна для компании в этом отношении, ибо там, благодаря пребыванию двора, компании придется тратить половину своих барышей на подарки царским чиновникам и дру- гие расходы» (Ключевский 1866:240). Интерес Англии состоял не только в выгоде заготовки пеньки и пушнины, но и в перспективе колониального освоения Мос- ковии или, по крайней мере, ее окраин (в будущем подобные про- екты успешно осуществились в Америке, Индии и других стра- нах). Не случайно власти Лондона, включая королеву Елизавету, покровительствовали Московской компании и принимали в ее
15 Английский двор в Москве начался с каменного дома (на Варварке), пожалованного англичанам в дар от царя «в знак особого его благоволе- ния» (Любименко 1912:37). Глава 9. Северный ход 391
делах живое участие (например, ради Московии был снят запрет на вывоз из Англии драгоценных металлов). По мнению Н. И. Костомарова, «английское правительство, требуя для ком- пании исключительных прав, таило за этим другие более обшир- ные виды политического преобладания в России… Утвердить в России монополию компании значило подчинить Россию ан- глийскому правительству» (Костомаров 1862:22). Англо-русская торговля XVI в. «во многом напоминала обмен, сложившийся между Англией и ее колониями» (Willan 1956:54). Англичане везли в Москву шерстяную и хлопчатобумажную ткань, вино, бумагу, сахар, изюм, соль, посуду, медь, свинец, оло- во, колокола, свинцовые плитки для крыш, оружие и амуницию, порох, селитру, серу, лекарства, ювелирные изделия, миндаль, конскую сбрую, алебарды, музыкальные инструменты (клави- корды, орган) и даже львов (пару живых зверей привез в 1557 г. посол Осип Непея в дар Ивану Грозному от английской королев- ской четы, Филиппа и Марии). Из России в Англию поставлялись корабельные мачты, древесина, пенька, лен, канаты, воск, кожи, пушнина, моржовый клык, ворвань, мясо, сало, смола. При этом московский царь был «одним из наиглавнейших поставщиков воска и собольих мехов» (Willan 1956:14; Демкин 1994:35).16 Северная пушнина была популярна в Европе не в последнюю очередь благодаря напоминавшим рекламу высказываниям:
Наиболее превосходны собольи меха с гладкой шерстью и легкой проседью; они служат ныне для прокладки царского одеяния и для защиты нежных шей знатных женщин… жите- ли Пермии и Печоры обыкновенно выплачивали за железный топор столько собольих шкурок, сколько их, связанных вме- сте, московитские купцы могли протащить в отверстие топо- ра, в которое влагается ручка (Павел Иовий 1908:252, 267).
В середине XVI в. в Англии слагались стихи о самоедах и пуш- нине. Англичанин Р. Джонсон перевел на английский сказание 16 В Англии наибольший сбыт имели не собольи, а беличьи, лисьи и ку- ньи меха; и Московская компания предписывала своим агентам слать боль- ше дешевых мехов и меньше дорогих. И не только пушнина привлекала англичан на севере России — в 1560 г. английское правительство вообще распорядилось не носить иностранных мехов; зато рос спрос на сало и ин- терес к металлам, красильным веществам и тису (Ключевский 1866:242). 392 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
«О человецех незнаемых», где говорится о самоедах-малгонзеях, носящих соболье платье. Через путешествия купцов-искателей Англия познакомилась с окраинами Московии, поморами, лопаря- ми и самоедами. Англичане «вместо оказавшегося недоступным Китая … открывают для себя Сибирь» (Алексеев 1941:XLIV, XLV). Если английский «торговый пояс» вытянулся по Двине и Волге от Архангельска до Астрахани, то датско-норвежские и голландские торговые базы сначала сконцентрировались на Мурмане (в Печенге и Коле), а затем распространились в Бело- морье. Между Англией, Голландией и Данией развернулась кон- куренция за северную окраину Московии.
Дело Аники Строганова
В галерее персонажей русской колонизации Севера, где зна- чатся ладожанин Улеб и новгородец Гюрята, Лука Мишинич и Марфа Борецкая, монахи Зосима соловецкий и Трифон пе- ченгский, возвышается фигура Аники Строганова, основополож- ника российской «промышленной колонизации». А. А. Введенский не преувеличивал, заявляя, что «Строгановы являли собою бо- лее не повторявшийся тип и русских Фуггеров, и русских Пизарро, и Кортеса одновременно» (Введенский 1962:18). Правда, северная эпопея Строгановых нередко затмевается их выдающейся ролью в освоении Урала и взятии Сибири, однако «восточной полити- ке» Строгановых предшествовала целая эпоха их «северной по- литики». По происхождению Строгановы — новгородцы с присущей им норд-русской деятельностной схемой. Их пращур Спиридон, из новгородского дома Добрыниных, был современником Дмитрия Донского и, по родословной легенде, братом Анфала Никитина; внук Спиридона, Лука Козьмич, располагал владениями на Двине и состоянием, позволившим ему весомо вложиться в выкуп из та- тарского плена Василия II (Темного); Василий III дал Строгановым жалованную грамоту на Соль Качаловскую в Устюжском уезде, где вырос Сольвычегодск и «дом Строгановых». Версии о татарских17 и
17 Витсен вслед за Исааком Массой привел легенду о происхождении Строгановых от «строганного» (изрезанного ножами) татарского мурзы, но тут же упомянул и версию о новгородских корнях Строгановых (Витсен 2010:918–920). Глава 9. Северный ход 393
крестьянских18 корнях Строгановых по-своему привлекательны, по- скольку диапазон их деятельности и связей широк настолько, что в нем умещается и крестьянская линия (окрестьянившаяся ветвь Строгановых в д. Циренниково рядом с Сольвычегодском), и «та- тарский эпизод» (выкуп у татар московского князя в 1445 г.). Однако их статус и деятельность, начиная с упоминания в летопи- сях и царских грамотах и включая отмеченные в документах 1470- х гг. претензии на обширные северные владения, выдают в них со- стоятельных и, по титулу XVII в., «именитых» людей. Сложность их статусной идентификации связана с принципиально различными социальными традициями Новгорода и Москвы, а затем с нарочи- тым подавлением новгородской знати московскими чиновниками. Неловко вести речь о «крестьянах» или «мужиках» применительно к людям, выступавшим спонсорами московских князей, по мень- шей мере, с середины XV в. Примечательно, что состояние Строгановых (не только богатство, но и дело) зародилось и выросло на Севере: внук Спиридона, Лука Козьмич, владел землями и пра- вом сбора оброка на Двине; правнук, Федор Лукич, обосновался в 1470-е гг. в Соли Вычегодской; праправнук, Аника Федорович, раз- вернул на Вычегде и по всему северо-востоку страны солеварен- ный, железодутный, кузнечный и другие промыслы (Устрялов 1842:2–7; Введенский 1962:15–17; Гаврилин 2002:7–13). Еще до грамот Ивана IV дом Строгановых в течение несколь- ких поколений вел с Москвой диалог в стиле партнерства, а не холопства, и свои обширные вотчины Строгановы создавали не путем захвата чужих владений, а на основании «деловой колони- зации». Их привилегии, подтвержденные грамотами, рождались из дела, вокруг которого сложился самостоятельный фамильный домен. Примечательно, что Строгановы создали его на окраине страны, вопреки столично-державной логике, вдали от Москвы, даже не в Вологде и не в Холмогорах, а в Соли Вычегодской. Свой домен они обустраивали всесторонне, включая полный цикл промыслов и производств — приглашение рудознатцев, по- иск месторождений болотных руд, разработку железняка для
18 «Выйдя из разбогатевших поморских мужиков, Строгановы под- нялись до звания гостей, стали в начале XVII века единственными в стране именитыми людьми, в XVIII в. превратились в баронов, а позже — в графов Российской империи» (Введенский 1962:4). 394 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
добычи железа, плавку и ковку железа для изготовления црен, ис- пользование црен для солеварения, заготовки топлива для солева- рен, торговлю солью и т. д. Торговая сеть Аники Строганова объе- диняла склады и дворы в Вологде, Великом Устюге, Москве, Коломне, Переяславле-Залесском, Калуге (через которую шла стро- гановская торговля с Литвой), позднее в Рязани, Казани, Коле. Наряду с промыслами, производствами и торговлей, домен обладал своей разведкой и дипломатией, проводил внутреннюю и внешнюю политику, с одной стороны, реализуя собственные проекты, с дру- гой — действуя агентом Москвы во внешних контактах на Севере и Востоке, с третьей — выступая инвестором царского двора. Мало того, Строгановский дом создавал свою культуру и идеологию: в XVI–XVII вв. в нем велось летописание и архивное дело, сложилось самобытное иконописание (усольская эмаль); в библиотеке Аники было около полутысячи книг, он вел переписку с митрополитами о крещении инородцев и возводил храмы, поражавшие воображение современников. От хлеба насущного до пищи духовной, от соли до веры — все звенья жизнеобеспечения и экономической самоорга- низации производил и воспроизводил «Строгановский мир». Внутренним механизмом передачи строгановского стиля была родственная порука. Аника в 18 лет построил солеварню, своих сыновей Якова, Григория и Семена он с юных лет расставил по многочисленным промыслам и торговым делам в селах Поморья и посадах Московии. Возмужавшие и женившиеся сыновья не от- делялись от отца, а составляли прочную семейную корпорацию. Случавшиеся разлады разрешались властью патриарха Аники, про суровость которого ходили легенды: например, по преданию, однажды он восстановил порядок в семье, бросив непослушную дочь в воды Вычегды. И после смерти Аники его сыновья продол- жали строгановское дело совместно, «от лица всех братьев» (Введенский 1962:24). По размаху и характеру строгановское дело походило на анг- лийский бизнес, и траектории деятельности Строгановых и Московской компании пересеклись не случайно. Сети их дворов и складов раскинулись в сходном дизайне, от Мурмана до Бухары; сопоставим и диапазон торговли от Сибири до Европы; те и дру- гие оказались в милости у Ивана Грозного и в 1560-е гг. были за- числены в опричнину (см. рис. 9). Глава 9. Северный ход 395
Эти совпадения объясняются не только сходством английских и новгородских деловых технологий, но и прямым конкурент- ным взаимодействием Строгановых и Московской компании. Для Аники появление в 1550-е гг. англичан в зоне его интересов было одновременно вызовом и шансом. Не исключено, что Строганов с первых шагов Ченслера по Московии участвовал в «английском проекте», а затем выступил гидом англичан в поис- ке руд — английские разработки железа начались именно на Вычегде, вблизи вотчины Строгановых, а 12 апреля 1556 г. уже Аника Строганов получил от Ивана IV позволение «искать мед- ные и железные руды». Строгановы одновременно сотрудничали и конкурировали с англичанами, вели свое хозяйство и выступали агентами царя. За несколько лет умелой «политэкономии» они переняли у англичан кое-что из промышленных технологий (горнорудное дело, желе- зоделательное производство и др.) и убедили Ивана IV в том, что именно они, Строгановы, служат опорой и щитом государствен- ных интересов в сдерживании иноземной торговой интервенции. Со стороны царя ставка на Строгановых была протекционизмом вдвойне, поскольку, с одной стороны, укрепляла корпорацию Строгановых как русское дело, с другой — использовала эту кор- порацию как противовес иностранной торговле, по крайней мере на Севере. Царской грамотой от 8 августа 1570 г. Строгановым было по- ручено следить за покупкой англичанами канатной пеньки, кора- бельного леса и железа, за соблюдением ими условий торговли (чтобы не торговали в розницу, платили пошлины и штрафы за скупку льна и поскони) и обязательств по разработке железных руд (англичане добывали руду на Вычегде, а выплавляли из нее железо в Лондоне). Статус «государственных контролеров» по- зволял им детально вникать в технологии английского бизнеса (Введенский 1962:26, 27). Дом Строгановых сыграл ключевую роль в сдерживании английской торговой колонизации Русского Севера и Востока, установив контроль над Московской компани- ей и предотвратив перерастание ее льгот в монополию. В конку- ренции с англичанами Строгановы одержали верх и в дальней- шем сами выступали деловым центром торгово-промышленной колонизации окраин Московии. 396 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Аника Строганов развивал гибкие стратегии не только в отно- шении московской власти и английского бизнеса, но и в общении с туземцами Севера. Повесть об открытии Сибири, записанная в 1609 г. Исааком Массой и опубликованная Николаасом Витсеном, красочно характеризует колонизацию по-строгановски и достой- на подробного цитирования. Главным ее героем выступает Аника Строганов и «род Аниконов».
Этот Аника был богат землей и жил около реки Вычегды, впа- дающей в реку Двину… Побуждаемый большой страстью к на- живе, он хотел узнать, какие страны населяют те люди, кото- рые ежегодно приходили в Московию торговать ценными мехами и другими товарами… Они называли себя самоедами и разными другими именами. Они появлялись ежегодно, спу- стившись по Вычегде со своим товаром, обменивая его в рус- ских городах Усолье и Юстюге, лежащих на Двине, где в то время были склады всякого рода товаров и мехов (Витсен 2010:1049).
В предании примечателен выбор стартовой ситуации: не рус- ские движутся покорять соседние народы, а сами туземцы по своей воле приезжают в северные города и вотчину Строгановых. Первый шаг Аника делает у себя дома, выступая в роли радушно- го хозяина, отзывающегося на нужды гостей. В его поведении нет и намека на «цивилизационное превосходство», которое сквозит в записках европейцев по отношению к «дикарям».
Аника думал, что можно вывезти от этих людей большие бо- гатства, так как красивые меха, которые они ежегодно приво- зили, составляли крупную сумму. Он потихоньку подружился с некоторыми людьми из этого народа и послал к ним своих рабов и слуг, в количестве 10–12 человек, приказав им тща- тельно заметить, через какие земли они будут совершать пу- тешествие, запомнить хорошо нравы, жилища, образ жизни и обычаи жителей и рассказать все, когда вернутся домой. Это было сделано. Слуг, которые там были, он хорошо угостил и был с ними милостив, но строго приказал им молчать. Он тоже хранил эти сведения, не говоря никому ни слова. На сле- дующий год он послал туда больше людей и с ними некото- рых из своих друзей, с малоценным товаром, немецкими ме- лочами, колокольчиками и т. п. Они тоже, как и первые, все Глава 9. Северный ход 397
осмотрели и выведали. Проехали до реки Обь, через многие пустынные местности, по разным рекам, которых там очень много. Завели большую дружбу с некоторыми самоедами и узнали, что меха там низко ценятся, и оттуда можно извлечь много прибыли (Витсен 2010:1049, 1050).
В типично новгородской манере плетения клиентских сетей
Аника «потихоньку подружился с некоторыми людьми из этого народа и послал к ним своих рабов и слуг». Ключевое в этой фра- зе выражение «потихоньку подружился» передает характер взве- шенного и даже вкрадчивого контакта, с которого завязывается дружба с самоедами. Все последующие действия — обмен визита- ми и дарами (малоценными товарами), угощения, узнавание нра- вов и обычаев — происходят уже на основе этой дружбы, перерас- тающей в «большую дружбу». Посланники Аники — доверенные «рабы и слуги», а затем «друзья» — напоминают в своих ролях «отроков» Гюряты Роговича и «холопов-збоев» Луки Мишинича. Это «слуги» новгородского типа, на долю которых выпадает эти- чески и интеллектуально сложная миссия географо-этнографи- ческого исследования и межэтнического диалога. Ко всему про- чему, этнография по-строгановски предстает сокровенным знанием, не подлежащим разглашению, своего рода know-how и коммерческой тайной. В итоге обские самоеды, свирепостью ко- торых Лошак пугал Барроу, у Строгановых оказываются «очень мирным народом»:
… у них нет городов, и они живут общинами. Это очень мир- ный народ. Они управляются старшинами. В еде они были не- чистоплотны и питаются дичью, которую добывают, не знают ни зерна, ни хлеба. Почти все они хорошие стрелки из луков, сделанных из гибкого дерева. К концу стрелы прикрепляют заостренный камень или острую рыбью кость. Стрелами они убивают дичь, которой там изобилие. Они шьют при помощи рыбьих костей, употребляя сухожилья животных вместо ни- ток. Так сшивают шкуры, в которые они одеваются. Летом но- сят их мехом наружу, а зимой — внутрь. Они покрывали свои дома шкурами оленей и морских животных, которые у них не- высоко ценятся. Короче говоря, путешественники рассмотре- ли все и вернулись домой, нагруженные богатыми мехами. Рассказали Анике все, что он хотел знать. Таким образом он 398 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
со своими друзьями несколько лет вел торговлю с этими стра- нами (Витсен 2010:1050).
Строгановское народоведение характеризуется столь обстоя- тельно не из любви к экзотике, а потому что именно оно (в сегод- няшних терминах «этнологическая экспертиза») предопредели- ло «экономическое чудо» и сказочное богатство Строгановых.
Эти Аниконы стали очень могучи, купили много земель, и люди удивлялись их огромному богатству, не зная, откуда оно. Они строили церкви в некоторых своих деревнях, а впо- следствии построили необыкновенно красивую церковь в го- роде Усолье на реке Вычегде, где они жили. Этот храм был выстроен из белого чисто обтесанного камня, потому что не знали, куда девать свое достояние (Витсен 2010:1050).
Впрочем это еще не счастливый конец сказки, а лишь поворот к очередному испытанию, требующему взвешенных действий и утонченной дипломатии. Поворот, на котором Строгановым предстояло преодолеть самую опасную преграду — зависть обы- вателей и ревность правителя.
Они мудро представили себе, что счастье может когда-нибудь отвернуться от них, как это обыкновенно и бывает в таких случаях, тем более что они заметили, что многие им завидо- вали, хотя они никому не причиняли зла. Поэтому, чтобы удержать свои богатства, они с большой предусмотрительно- стью решили принять свои меры (Витсен 2010:1050).
Действие переносится через поколение, и правителем Московии в диалоге со Строгановыми выступает уже Борис Годунов (хотя и при живом царе Федоре). Повесть обходит молча- нием поход Ермака и продолжает сюжет дружбы с самоедами, о которых Строгановы через своего знакомого при государевом дворе сообщают Годунову, а тот получает царское одобрение вы- годного дела.
[Годунов] отнесся к ним милостиво и даже с необычным вни- манием. Когда они ему все рассказали о своих исследованиях в самоедских и сибирских землях, о том, что там слышали и видели, и о том, какие богатства государство могло бы полу- Глава 9. Северный ход 399
чить, Борис страстно захотел все это исследовать и полюбил их, как своих собственных детей. Он возвысил их, давая им грамоты от царского имени, чтобы они могли взять в свое веч- ное потомственное владение те земли, где только пожелают, не платя никакой дани ни теперь, ни в будущем. Так как они были в Москве в зимнее время, Борис возил их в своих санях, оказав им тем самым большую честь перед московитами, так как Борис был могущественным боярином, в руках которого находилась большая власть (Витсен 2010:1050).
Далее повествуется о преобразовании строгановского дела в московскую колонизацию с заменой купцов на солдат, а дружбы на подчинение. Борис отправляет своих дворян и солдат через Вычегду с людьми Строгановых и приказывает им обходиться с туземцами «дружески, но замечать все удобные места, где впо- следствии можно будет построить несколько крепостей или острогов». Посланники Годунова уже не только задабривают ту- земцев подарками, но и поражают их богатством своего одеяния, блеском вооружения, рассказами о царе, который «почти земной Бог»; и туземцы, «увидев богатую одежду русских… сочли их почти богами». Оставив несколько человек у самоедов «для изу- чения языка», царские посланцы привозят нескольких самоедов в Москву.
[Жители Москвы смотрели] с большим удивлением на приве- зенных самоедов и заставляли их стрелять из луков. Они стреляли так, что это вызвало особое удивление: прикрепив к ветке дерева монетку меньше стюйвера, они отходили на та- кое расстояние, что ее едва можно было различить, и всякий раз попадали в нее, ни разу не промахнувшись. Со своей стороны, эти дикие люди с великим удивлением смотрели на московскую жизнь, на город и другие подобные вещи. Со страхом смотрели они на царя, когда он, роскошно одетый, ехал на коне или в коляске, в которую запряжено много лошадей, великолепно убранных, окруженный важны- ми господами в дорогих одеждах. С любопытством смотрели на воинов, ехавших с ружьями, в красных кафтанах, в свите царя. Всякий раз, когда царь выезжал, с ним было примерно 400 стрельцов. Самоеды слушали с удивлением звон колоко- лов, которых в Москве очень много, разглядывали богатые 400 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
лавки и другие диковинки города. Им казалось, будто они по- пали к трону Бога, и они мечтали вернуться к собратьям и рассказать обо всем, считая себя счастливыми, что могут по- виноваться такому господину, как московитский царь… Они обещали царю считать его своим повелителем и убедить в этом своих собратьев, далеких и близких. Они просили царя оказать им милость и послать к ним воевод, которые управля- ли бы ими и собирали наложенную на них дань… В Москве решено было поставить крепости, замки и города вдоль реки Оби, в местах, годных по природным условиям, и снабдить их гарнизонами (Витсен 2010:1051, 1052).
Текст передает по-строгановски искусную картину сплетения различных замыслов и действий в сценарий колонизации. В по- вести немало спрямленных линий, но строго выдержана строга- новская идея партнерского диалога с туземцами. В финале «Аникины дети еще больше возвысились… Их владения лежат в сотне миль друг от друга, на реках Двине, Вычегде и Сухоне, так что они богаты и всегда находятся в почете» (Витсен 2010:1052). В предании Аника и его потомки предстают персонажами «рус- ской мечты», и, вероятно, в свое время подобные сказания дей- ствительно мотивировали многих русских на поиск новых земель и народов.
«Новая Голландия»
В 1560-е гг. на Мурмане появляются голландцы. Первым был Филипп Винтерконинг, молодой клерк на службе датского губер- натора городка Вардё на севере Норвегии (в то время Норвегия входила в состав Датского королевства). На противоположном от Вардё берегу Варангер-фьорда расположился Печенгский мона- стырь, основанный иеромонахом Трифоном в 1524 г. и освящен- ный в 1532 г. во имя св. Троицы. В 1562 г., когда Винтерконинг служил в Вардё, печенгские монахи приезжали туда продавать рыбу, китовый жир и прочие дары природы. В 1563 г. юный гол- ландец оставил датскую службу и, прибыв в Антверпен, убедил со- стоятельных купцов организовать компанию для северной торгов- ли. В 1564 г. он вернулся в Вардё на корабле с товарами, но новый датский губернатор, сменивший прежнего, посадил его в тюрьму за нарушение торговых привилегий городов Бергена и Тронхейма, Глава 9. Северный ход 401
а судно и груз конфисковал. На счастье улов и торг в тот год были столь обильными, что губернатор привлек к перевозкам даже арестанта с его кораблем, но взял с него клятву не появляться больше в Вардё. Винтерконинг сдержал слово и в следующий раз появился, минуя Вардё, в Мунке-фьорде, как датчане называли Печенгскую бухту. В 1565 г. он нанял для торговых нужд русское судно с экипажем из 13 человек. Загрузив его полотном, вином и другими товарами, он направился напрямик к пристани св. Николая в устье Двины, имея в дальнейших планах поездку в Москву. Тем самым голландец посягнул не только на датские, но и на английские привилегии (не говоря уже о поморских). В «чу- жих» водах молодого авантюриста ждало возмездие — встретив- шиеся ему русские торговцы приняли его за контрабандиста и в ночи застрелили, а судно ограбили. Несмотря на грустный финал, Винтерконинг открыл для соотечественников дорогу в Студеное море, положив начало «приключениям голландцев в России» (см. подробнее: Велувенкамп 2006). В дальнейшем, несмотря на противодействие английских куп- цов-искателей и датских властей в Вардё, голландцы настойчиво пробивались в Московию. По следам Винтерконинга его торговые компаньоны, Корнелис де Мейер и Симон вон Салинген, в 1566 г. освоились на Мурмане и даже пробрались в Москву, где, переоде- тые русскими, безуспешно искали аудиенции царя. Лишь новго- родцы, а за ними холмогорцы и каргопольцы, склонились к торгу с голландцами. Благодаря зачастившим на Мурман голландским судам, Кола, где при первой высадке голландцев в 1565 г. стояли лишь три избы, к 1574 г. разрослась до 44 дворов. Печенгский мо- настырь тоже быстро прирастал: в 1565 г. в нем было 20 монахов и 30 работников, а в 1572 г., соответственно, 50 и 200. Кола стала одним из центров международной торговли, наряду с Нарвой и бухтой св. Николая. В Колу стали приезжать летом для ловли рыбы лопари и карелы. В середине 1570-х гг. Мурман (в основном Колу) посетило от 10 до 15 голландских судов. Растущие масштабы голландской торговли вызвали тревогу англичан и жалобы дат- чан — в 1578 г. король Дании Фредерик II извещал Виллема Оранского, что голландские купцы и шкиперы, в нарушение прав Датского королевства, торгуют с русскими в Малмусе (Коле). Первое время голландцы скупали у поморов сушеную и соленую 402 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
треску, китовый жир, тюленьи шкуры, семгу, меха, слюду, воск, лен и кожи, а продавали привезенные из Нидерландов сукно, вино, перец, оловянные изделия и соль (для засолки рыбы). К 1575 г. голландский импорт пополнили металлические изделия, специи, южные фрукты, сахар, химикалии, лекарства, сукно, вина, благородные металлы. Среди молодых и амбиционных голландцев, торговавших в се- редине 1560-х гг. в Коле, был Оливер Брюнель. Как и Винтерконинг, он сделал попытку переехать из Колы в Холмогоры для изучения, как он уверял, русского языка. Однако контролировавшие Двину англичане склонили русскую администрацию арестовать его за шпионаж. Брюнеля отослали в Москву, а затем посадили в тюрьму Переславля. Из заточения его выкупил Яков Строганов в 1570 г. В те годы Строгановы нередко приобретали слуг нужного про- исхождения и образования из плена и тюрем, благодаря чему в их конторах трудились разноязыкие «немцы и литвяки». Неизвестно, встречал ли прежде Яков Строганов Оливера Брюнеля в Коле, но в тот момент ему явно понадобился голландец — возможно, для сбора досье на англичан. Строгановы не могли не отреагировать на появление нового международного торгового узла на Севере. В 1570-е гг. сыновья Аники, Яков и Григорий, поставили на Коле солеварню, завели торг с голландцами, которые в числе других товаров доставили им «несколько сот колоколов… и всякого рода церковные укра- шения» (Штаден 2005:437). В 1578 г. у Строгановых в Коле уже были «варница с цыреном и с двором», хоромы, склад, ладьи, большие и малые дощаники, а на полуострове Рыбачьем — кора- бельная пристань и промысловый стан Оникиево (Введенский 1962:28, 48; Булатов 1997:216, 217). У Строгановых Брюнель стал служить международным торго- вым агентом и в начале 1570-х гг. несколько раз побывал в гол- ландском Дордрехте, затем в Антверпене и Париже. Судя по всему, к Брюнелю со времен «изучения русского языка» не напрасно при- клеился ярлык «шпион», и он выступал в роли агента, по меньшей мере, двух корпораций — русской и голландской. К концу 1570-х гг. он стал проявлять повышенный интерес к «пути в Китай» и, вы- полняя очередные поручения Строгановых, дважды побывал на Оби (Платонов 1923; Введенский 1962:55; Bagrow 1975:105). Глава 9. Северный ход 403
Проектно-посредническая миссия Брюнеля подогрела очеред- ной виток поиска северо-восточного прохода. Сам Брюнель в той или иной мере уже опробовал два отрезка искомого пути, западный и восточный, которые осталось свести вместе — в маршрут от Европы до Оби, о чем давно грезили итальянцы и англичане. Дело стало за подготовкой морской экспедиции. В 1581 г. Строгановы за- казали шведскому кораблестроителю два морских судна, а Брюнеля послали в Антверпен для найма опытных моряков. Возможно, это был один из немногих промахов Строгановых, вовремя не заметив- ших, как предприимчивый голландец превратился из торгового агента в купца-искателя. Одновременно Строгановы готовили еще одну экспедицию за Урал — не морскую, а речную, на казачьих стругах. Не исключе- но, что в их замысел входила встреча этих двух экспедиций где- то на Иртыше или Оби с последующим поиском ходов в Индию и Китай. Во всяком случае, масштаб геополитики Строгановых вы- ходил далеко за рамки местных уральских усобиц. Попав в Европу Брюнель добился встречи со знаменитым кар- тографом Герардом Меркатором и его другом Иоанном Балаком. Рисуя перспективы экспедиции, Брюнель уверял, что сибирский (обской) путь в Китай, «без сомнения, очень короток и удобен». Для убедительности он сыпал сведениями о 70 устьях великой реки Оби;19 о том, что обские жители, плавающие в кожаных лодках, «видели очень большие и богато нагруженные корабли, которые мулаты или желтые люди водили вниз по реке Обь»; о неких ста- риках, которые бывали у Катайского озера, из которого вытекает Обь, и «слышали нечто очень похожее на колокольный звон, и ви- дели очень большие здания»; о том, что верхеобской народ ка- ра-колмаки — «то же, что народ Катая»20 (Витсен 2010:1175, 1176).
19 Подобная гипербола «70 устьев» — из области мифологии или книжных клише; в одном из повествований 70 устьев приписывалось и Волге (Витсен 2010:1153, 1175). 20 Возможно, Брюнель действительно бывал у самоедов и югры в числе строгановских «отроков». Не исключено, что от них ему довелось слышать о южных людях катаях. Ненцы, ханты и манси зовут так (хо- тан, катань) сибирских татар. Слово это действительно имеет отноше- ние к китайцам и татарам, но опосредованное — через киданей, от кото- рых это название распространилось столь широко. Для проекта Брюнеля эта этнонимическая справка послужила бы причиной разочарования. 404 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Брюнель пытался убедить Меркатора в целесообразности экс- педиции, которой после прохода в Обь останется пара недель плавания до людей, чьи предки слышали колокольный звон, а затем добраться до Катайского озера, где можно «хорошо перези- мовать, отдохнуть и приобрести все необходимое» (впрочем, если повезет, можно и в то же лето «достигнуть границы Катая»). Поддержка знаменитого картографа придала бы экспедиции из- вестность и обеспечила ее инициатору приоритет открытия. Неизвестно, как отразил напор визитера Меркатор, но рассказ об их встрече дополняется ироничной припиской по поводу энер- гичного прожектера: «Желательно, чтобы этот человек был луч- ше знаком с частями света, что ему в этом деле очень помогло бы» (Витсен 2010:1176). Как бы то ни было, в новом плане Брюнеля его прежним хозя- евам, Строгановым, места не нашлось. В 1584 г. он отправился от- крывать Китай в компании зеландского купца Балтазара де Мушерона. Однако и это европейское судно уперлось во льды у Новой Земли. После кораблекрушения Брюнель уцелел и, вы- бравшись из России, прибыл в Данию, где поступил на службу к королю Фредерику II (Введенский 1962:56). Жил он в норвежском Бергене, а свой интерес к Северу переключил на Гренландию. На карте Лукаса Вагенера 1592 г. запечатлено его имя: «Новая Земля, которую открыл Оливер Брюнель, расположенная под Северным Полюсом и называемая Nova Zembla» (Zeeberg 2005:57). Разлад Брюнеля со Строгановыми приостановил проект мор- ской дороги в Китай. Правда, Строгановы уже по-своему открыли ход к Оби, снарядив казачью дружину Ермака. На Новой Земле они организовали «промысловую колонию из своих дворовых или специально нанятых людей для добычи моржей, нерп, китов-каса- ток и рыбы», выварки сала, ворвани и добычи пушнины. Память о строгановской колонии на Новой Земле осталась в названии одной из бухт — «Строгановская губа» (Введенский 1962:54, 57). Голландцы, со своей стороны, настойчиво продолжали поиск. Купец Мушерон сумел убедить21 правительство Нидерландов в 21 В своих доводах Мушерон ссылался на Брюнеля: «Оливер Брюнель, который некоторое время провел в Казани и Астрахани, уверял меня и сам был убежден в том, что, достигнув устья Оби, он доплывет и до Китая. Он собирал информацию, когда находился в тюрьме и на службе у русского господина, знакомого с местностью» (Zeeberg 2005:58). Глава 9. Северный ход 405
необходимости установить контроль над стратегически важным Югорским проливом и направить в 1594 г. на открытие севе- ро-восточного прохода экспедицию Виллема Баренца. Два кораб- ля голландской флотилии, ведомые Корнелисом Наем и Брантом Тетгалисом, наконец, прошли в Карское море, после чего, оши- бочно приняв Югорский полуостров за берег Оби и поспешно на- звав его «Новой Голландией» (Hollandia Nova), вернулись назад на воссоединение с Баренцом. Последующие голландские экспе- диции 1595–1597 гг. достигали Шпицбергена и Новой Земли, но трагическая смерть Баренца приостановила арктические изыска- ния голландцев; тело Баренца предали морю, которое назвали его именем, а комиссар экспедиции Ян Гюйген ван Линсхотен вынес неутешительный вердикт северному морскому ходу: «Не следует советовать выбирать этот путь в поисках Индийских стран. И следует считать проход там невозможным и нереаль- ным» (Витсен 2010:1134). Настрой англичан и голландцев на освоение российских окра- ин исходил из искренней убежденности в том, что весь мир под- лежит европейской колонизации, и вопрос лишь в том, какой из европейских корон достанется тот или иной кусок земли и моря. Как англичанин Барроу без стеснения давал арктическим остро- вам новые имена, так и голландцы называли Югорский полу- остров «Новой Голландией» (в конце XVI в. никто не мог преду- гадать, в какой части мира приживется это название).22 Из диалогов Лошака и Барроу, Строгановых и Брюнеля видно, что европейские искатели в Арктике следовали путями, уже из- вестными поморам. Однако в то время сама Россия была для Европы terra incognita, и поморы с их знаниями воспринимались европейцами наподобие туземцев, которые сами подлежат от- крытию. Еще долго «открытие» оставалось привилегией евро- пейцев, а прочим странам и народам надлежало быть «открыва- емыми». Трудно сказать, кто из европейских «искателей» одержал бы верх в конкуренции за Север России, если бы неожиданно сильный конкурент не обнаружился внутри самой России — дом Строгановых.
22 Позже «Новой Голландией» называли и Австралию (XVII в.), и приморскую часть Квебека (XVII в.), и несколько областей в США, Бразилии, на Ямайке, и пару островов в дельте Невы. 406 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Мангазейский путь
Как давно и далеко прошли на восток по Арктике новгородцы и ранние поморы, остается неясным, поскольку русские северяне, в отличие от англичан и голландцев, не публиковали навигаци- онных дневников. По сей день живы легенды о новгородцах, до- стигших во времена Ивана Грозного Индигирки и даже Аляски (Farrelly 1944; Федорова 1964; Зензинов 2001; Савельев 2012). Судя по сказанию «О человецех незнаемых» (см. раздел «Полунощные страны» в гл. 5), новгородцы в XV в. были осве- домлены о сибирских самоедах малгонзеях, носящих платье со- болье и торгующих соболями. П. Н. Буцинский полагал, что «морской путь в Мангазею известен был новгородцам и новго- родским и суздальским колонистам задолго до основания Архангельска» (Буцинский 2003:281). В 1570-х гг. страну Mungosia, где ловят соболей, упоминал Г. Штаден (2005:488, 490), а в цар- ствование Федора Ивановича эти соболя считались на москов- ском рынке лучшими, наряду с печорскими (Бахрушин 1955:141). По свидетельству Н. Витсена, в XVII в. название «Мангазея» распространялось не только на город, но и на обширную страну: «Обь впадает в океан или в Сибирское Мангазейское студеное море, откуда город Мангазея и получил свое название»; «из Мангазеи и окрестностей отправляются на лов китов» (Витсен 2010:921, 930). Г. Ф. Миллер связал это имя с родовым названием самоедов Мокасе (1937:309), а Б. О. Долгих этимологизировал его как ненецкую огласовку энецкого этнонима Муггади в звучании Монгкаси-я и значении «земля Муггади» или «Лесная земля» (1970:193, 194, 205). Путь к этой обильной соболями «лесной земле» на реке Таз ле- жал морем (с Чесским волоком через Канин и Сеяхинским воло- ком через Ямал) или проходил по рекам с волоками и чрезкамен- ными переходами по Соби, Щугору или Илычу (Бахрушин 1955:72–90). Ход морем-океаном был, по выражению автора XVII в., «тужен и прискорбен и зело страшен от ветров» (Резун 1982:48). Морская дорога между Поморьем и Сибирью при «парус- ном погодье» занимала около месяца, вдвое короче сухопутно-реч- ного маршрута, однако ее риски были непомерно выше, да и «по- годье» в Арктике было скорее случайностью, чем обыденностью. Глава 9. Северный ход 407
Круговой рейд, включая промыслы и зимовку, мог растянуться на полтора-два года. На летних волоках и зимних проездах поморы прибегали к помощи проводников-зырян, оленных самоедов, а также взаимодействовали друг с другом на встречных курсах. Цепь русских и зырянских становищ и городков, вытянувшаяся от Поморья до Сибири, служила перевалочными и страховочными базами на случаи крушений, ледовых блокад, штормов и других невзгод. На всем протяжении этот путь с бесконечной чередой опасностей и «злых мест» строился на партнерстве и взаимопомо- щи, имея мало общего с завоеванием или покорением. Когда речь заходит о чьем-либо приоритете в открытии Мангазейского пути, непременно обнаруживается предшествен- ник или важный попутчик. У англичан это были поморы, у помо- ров — зыряне, у зырян — самоеды или югра. Это был во всех смыслах путь на паях, в том числе по мотивации и безопасности. Ключевая роль поморов в нем очевидна, но жизнь арктической магистрали основывалась на международном партнерстве. Мангазейский путь сложился как пространство обширных, но устойчивых коммуникаций и партнерских связей русских помо- ров с карелами, лопарями, пермью, самоядью, югрой. Мангазейский ход был открыт не успешным плаванием, а ос- новательной и поступательной колонизацией Севера. Новго- родская формула колонизации как партнерской сети применима и к истории Мангазеи. «Гулящие» и «промышленные» люди Русского Севера строили не крепости, а отношения партнерства и создавали торгово-перевалочные базы, иногда превращавшиеся в долговременные селения. Сетевая технология предполагала, осо- бенно в среде кочевников, подвижность баз и факторий, стягива- ющих к себе местные маршруты, товары, людей. Мангазейский путь был не дорогой в «златокипящий» город, а обширной сетью ходов и коммуникаций, где город играл роль опорного и транзит- ного пункта. Ранее подобная сеть возникла на Двине с центром в Холмогорах. Двинская сеть, будучи дочерней для новгородской сети, стала ма- теринской для Уральского и Сибирского Севера. Она связала Север через Устюг и Вологду с остальной Россией и создала свои колонии на востоке. В устье реки Мезени узловой стала слобода Лампожня, расположенная на острове (в холмогорском стиле); 408 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
впервые она упомянута в грамоте Ивана Грозного 1545 г.; в 1560 г. в ней было три двора, и дважды в году собиралась ярмарка. Далее к востоку, на Печоре, возникла сеть промышленных селений: Ижемская слобода с окружающими станами и дворами и Усть- Цилемская слобода, устроенная новгородцем Ивашком Ласткой. Основание слобод — поморская практика выведения колоний (если пользоваться лексикой греческой колонизации). Слобода основывалась по частной инициативе, обычно закрепляемой царской грамотой; иногда подобные колонии-слободы разраста- лись до больших доменов (строгановские владения тоже выросли из слобод). Усть-Цильма появилась как частная инициатива сло- бодчика-новгородца Ивашка Ластки, создавшего селение «от лю- дей далече, верст за 500 и больше», где «лес черный». В 1542 г., по жалованной грамоте Ивана Грозного, Ивашко основал слободку у впадения Цильмы в Печору и призвал желающих приселиться к нему: в 1564 г. в Усть-Цильме было уже 14 дворов (19 душ), в 1575 г. — 16 (23 души). Слободчик как предприниматель пользо- вался «третьею долею во всех угодьях». Согласно царской грамо- те, «своих слобожан ведает и судит Ивашко сам во всем, а с суда у них емлет с виноватого 5 денег новгородских». За льготы Ивашко платил великому князю «с году на год оброку по крече- ту, а не будет кречета, и ему давати за кречета по рублю». Судя по тому, что Ластка построил церковь Николы Чудотворца и устро- ил при ней попа, налог кречетами не слишком его обременял (Бахрушин 1955:77, 78, 223, 224). А в целом владения Ивашка на- поминали Строгановский домен в миниатюре. Пустозеро — печорское гнездо северорусской колонизации XV в.,23 на месте которого в конце XV в. воеводы Ивана III «град зарубили». В XVI в. пустозерцы ездили «на море промышлять рыбьего зуба», который затем отвозили на оленях в Лампожню, на Мезень и оттуда в Холмогоры. Ежегодно в июне пустозерцы, усть-цилемы и ижемцы ходили на устье Печоры и в Болвановскую губу «для рыбных и белужьих промыслов». Продукты морских промыслов (белужье сало, моржовые кожи) и рыбной ловли (семга, сиг, омуль, лох, нельма, язь, сухая щука, икра), а также
23 В Атласе 1797 г. о Пустозерске сообщалось: «Заложен в начале XV столетия для собирания дани с самоедов, а окрестность его именова- лась в древности Югорией» (Овсянников 1990:165). Глава 9. Северный ход 409
оленьи шкуры доставлялись в каюках с Печоры на Устюг и в Соль Вычегодскую. Зимой рыбу караванами в несколько десятков нарт на оленях отправляли для продажи в Мезень. Пустозерцы и усть-цилемы не ограничивались промыслами в окрестных уго- дьях; в конце XVI — начале XVII вв. они ходили морем в Обскую губу и Мангазею. В XVII в. Пустозерск служил «для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят … в Сибирь торговать» (Бахрушин 1955:77–80). Здесь же русские вели торг с самоедами, выменивая у них «соболей на сукно, котлы, сало, масло, кольчуги и толокно» (Штаден 2005:438). Североуральским узлом коммуникации с давних пор был Роговой городок в верховьях Усы, «под Камнем». Б. О. Долгих по- лагал, что он восходит «к временам деятельности здесь Гюряты Роговича и его отроков» (Долгих 1970:50). Согласно царской гра- моте 1607 г., «приезжают пустозерцы в Березовский уезд, по вся годы многие люди и ходят Печерою рекою в судах с великими то- вары, а с Печеры на Усу реку под Камень в Роговой городок, и тут они осенуют; а как дорога [станет] и к ним приезжают пустозер- ская менная самоядь, их знакомцы и други, и та пустозерская са- моедь у тех торговых людей наймаютца, и товары их возят за Камень по тундрам к ясашной кунной самоеди, которая приходит с нашим ясаком в Обдор и Казым» (РИБ II 1975:167). В этом опи- сании примечательно упоминание «знакомцев и другов» среди ев- ропейских и сибирских самоедов, а также практика найма самое- дов с оленными нартами для перевозки грузов по зимним дорогам. Подобная схема движения и взаимодействия реконструирует- ся и по моим полевым наблюдениям в экспедициях разных лет на Соби и Ямале, посвященных обследованию чрезкаменного и чрезъямальского путей. Судя по экспериментам прохождения этих путей и по собранным у ненцев, коми и хантов сведениям, летний ход через волоки и речные мели был возможен лишь при участии местных жителей в проводе судов летом (бечевой) и в пе- ревозке грузов зимой (на оленьих и собачьих упряжках). Этнография подтверждает, что чрезкаменный путь был сложной системой коммуникации с непременным участием туземцев, и правильнее его рассчитывать не верстами, а узлами взаимодей- ствия разных туземных групп. В этноизмерении конца XVI в. он представлял собой цепь поморы–пермяне–югра–самоеды с 410 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
подключением в отдельных эпизодах и местах карел, москови- тов, татар, англичан, датчан, голландцев. Печора стала важным узлом разворачивающейся сети торговли и коммуникации, откуда прокладывались пути и создавались но- вые фактории на Оби. В 1597 г. помор из Усть-Цильмы Юрий Долгушин «со товарищи» проведал дорогу на реку Таз, пройдя на Обь, в устье Надыма, где перезимовал, и на следующее лето пере- шел на Мангазейскую сторону. Зырянско-поморские фактории воз- никали в устьях западносибирских рек, продолжая цепь колоний европейского Поморья — в устье Оби существовал Носовой городок (где позднее был построен Обдорск); промышленное зимовье рас- полагалось в устье Северной Сосьвы (где вырос Березов); на Мангазейской стороне сургутские служилые люди в 1601 г. наткну- лись в верховьях Таза на «Зырянский городок». До сих пор дороги, ведущие с Печоры на Обь, называются зырянскими (Бахрушин 1955:82). По словам М. И. Белова (1980:128), «задолго до постройки Мангазеи торгово-промысловый люд Поморья создал на Мангазейской земле, в междуречье Оби и Енисея, целую группу го- родков-факторий. В документах, в том числе чертежах-картах, на- званы такие городки, как Обдорский (в устье р. Оби), Надымский и Казымский (на одноименных реках — притоках Оби), Пантуев (на р. Пур). Тазовский городок оказался восточнее остальных и как бы замкнул собой цепь первых русских поселений за Уралом». Поморские станы за Уралом нередко воспринимаются на мо- сковский лад как «пункты власти». По словам С. В. Бахрушина, по- моры закрепляли за собой «свои мирные приобретения построй- кой укрепленных факторий: на пути, “не дошед Мангазеи”, и в самой Мангазее они понаставили остроги и городки; на месте одно- го из таких городков возник в 1601 г. Мангазейский город… Из этих городков торговые люди объясачили местных жителей и “дань с них имали воровством для себя”» (Бахрушин 1955:141). Из того же уподобления исходит убежденность М. И. Белова в том, что помор- ский город Мангазея существовал до постановки на его месте мос- ковского острога (Белов и др. 1980:30). Между тем недавние раскоп- ки Мангазеи показали: «Утверждение М. И. Белова о том, что город Мангазея был основан на месте Тазовского поморского городка, стоявшего в устье Мангазейки, нельзя принять из-за отсутствия до- казательной базы» (Визгалов, Пархимович 2007:22). Глава 9. Северный ход 411
На мой взгляд, поиск поморских «городов» за Уралом не ли- шен дезориентации, заложенной в московских документах, на свой лад толковавших действия поморов и обвинявших их в неза- конном «объясачивании» туземцев (коль скоро законную дань всегда собирала только Москва). В отличие от царских воевод, по- моры не покоряли сибирских туземцев, а заводили с ними парт- нерство и дружбу. Амплуа поморского гостя и московского госпо- дина различались не только в одежде, тоне и жестах, но и в обустройстве. Поморам хватало походных станов, гостеваний и ярмарок, тогда как московские воеводы не могли обойтись без острогов и городов. Присутствие северорусских «промышленных и гулящих лю- дей» обнаруживается не в крепостях, а в узах. Когда московские сборщики ясака в 1607 г. впервые составляли списки енисейских самоедов, они обнаружили в составе туземцев род Яши Вологжанина (Долгих 1960:133). Не ясно, был ли еще жив Яша и где он находился, среди самоедов или в родной Вологде; очевид- но лишь то, что задолго до появления «служилых людей» он оставил неизгладимый русский след на туземном Севере. Не вполне ясно и другое: чью сторону в противостоянии мо- сковских воевод и самоедов принял Яша или его наследники. С давних пор выходцы с вольного Русского Севера часто делали выбор в пользу собственных, а не правительственных интересов. Это относится и к эпохе Ивана Грозного, волею которого в 1570 г. московская рать устроила побоище в Великом Новгороде, а через пару десятков лет царские воеводы добрались и до Обского Севера. К тому времени пространство от Урала до Енисея было неплохо освоено поморами и зырянами, и не удивительно, что отряд кн. Мирона Шаховского, отправившийся в 1600 г. покорять Мангазею, был разбит в устье Таза самоедами, «которых, как полагали, поду- чили зыряне». Ходили также слухи, что погром этот «произошел не без участия русских торговых людей» (Бахрушин 1955:143, 144),24 что вполне вероятно — сражение случилось совсем непода- леку от владений рода Яши Вологжанина. 24 Позднее наказы мангазейским воеводам предостерегали: «пустозер- цы и вымичи, и зыряне, и пермичи или иных которых городов торговые люди учнут воровати по прежнему и мангазейской и енисейской самояди говорить, чтоб государеву острогу у них в Мангазее впредь не быть, чтоб торговать им в Мангазее и в Енисее всякими заповедными товары». 412 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Божья дорога океан-море
К концу XVI в. Студеное море превратилось в арену колони-
альной конкуренции. Казалось, «божья дорога океан-море» по природе своей не может принадлежать никому, кроме всевышне- го, а людям разных стран и народов остается лишь пользоваться этой дорогой. Примерно так, по крайней мере, рассуждали помо- ры, судя по их преданиям и традициям в отношении моря. Однако в мировой геополитике произошел сдвиг, означавший выход на первый план «мореполитики», или, как писал Л. И. Мечников (1995), «океанический» этап истории человече- ства. Начавшаяся на юге в XV в. приватизация «божьей дороги» через век достигла северных морей. Именно за этими «географи- ческими открытиями», а не за канатной пенькой и мачтовым ле- сом, устремились в Арктику английские, голландские и датские капитаны и купцы. Вскоре о «божьей дороге» забеспокоилась и Москва, на первых порах распахнувшая перед англичанами двери, о существовании которых она прежде и не подозревала. Тут же обо- значилось неприметное ранее обстоятельство: сухопутная Москва сама по себе была неконкурентоспособна на морях, а поморы в сво- ей самобытности выглядели автономным «новым Новгородом», сдвинувшимся после погрома 1570 г. к Студеному морю. Между тем в борьбу за арктическую «божью дорогу» вступи- ли датчане, норвежцы и шведы, имевшие на нее давние виды. В начале 1580-х гг. шведский король Густав I выразил недоволь- ство тем, что англичане своими плаваниями к пристани св. Ни- колая «всем окрестным государствам превеликий вред и убыток наносят», и высказал пожелание, чтобы «король датский Фридрих… изволили оную английскую навигацию пресечь» (Огородников 1890:43, 44). По Белому морю начали курсировать датские и шведские эскадры, угрожая английским судам и наво- дя страх на прибрежные селения. Москва ответила, как умела — централизацией управления. В 1584 г. был учрежден административный и торговый центр Поморья — Архангельск, а Кола закрыта для международной торговли. В 1585 г. Кольский воевода объявил датскому «держав- цу» в пограничном Вардегузе, что московский государь на устье Двины-реки «корабельную пристань велел учинити… и двор го- Глава 9. Северный ход 413
стин там поставлен для торговли… а в Коле-волости государь наш торговым людям никоторых земель никакими большими товары торговати не велел». На просьбу датского короля Фредерика II отменить это распоряжение и оставить торг в Коле, царь Федор Иванович в 1586 г. ответил отказом, «занеже в том месте торгу быть непригоже: то место убогое». Административной волей торговля из мурманских гаваней была перенесена в Архангельск. В 1587 г. туда же, по распоряжению властей, были переселены 133 купца из 26 торговых семей Холмогор и других двинских селений, а в 1591 г. русское правительство вынудило и англичан перебраться в Архангельск (голландцы и англичане на- зывали его Архангелом)25 (Платонов 1923). Опасения Москвы относительно «иностранной интервенции» не лишены были оснований, хотя порой приобретали избыточ- ный накал из-за патологической бдительности Ивана Грозного и его окружения. Не исключено, что в нагнетании напряженности повинны сами англичане и голландцы, наперебой доносившие друг на друга московскому царю. Впрочем повод для тревоги дей- ствительно был, поскольку именно Север стал фигурировать как «гнездо заговорщиков» и плацдарм для вторжения. Первым его в этом качестве представил уроженец Вестфалии опричник Генрих Штаден. В 1578 г. он предложил римско-германскому им- ператору Рудольфу II план завоевания Московии со стороны Ледовитого океана (Савицкий 2000:301). Пробыв в России 12 лет, из них половину в опричнине, Штаден неплохо разобрался в рус- ской геополитике и в своем проекте скрупулезно описал укре- пленные и незащищенные объекты Севера, распределение в них войск и имущества, а также пошаговые действия по покорению и колонизации Московии: Чтобы захватить, занять и удержать страну, достаточно 200 кораблей, хорошо снабженных провиантом, 200 штук по- левых орудий или железных мортир и 100 000 человек; так много надо не для борьбы с врагом, а для того, чтобы занять и удержать всю страну… Это должны быть такие воинские люди, которые ничего не оставляли бы в христианском мире
25
Первоначально новое поселение называлось Новохолмогорским
посадом, но вскоре на него перешло название Архангельского монасты- ря, рядом с котором в Жилецкой слободе обосновались переселенцы. 414 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
[в Европе]: ни кола, ни двора… Ваше римско-кесарское вели-
чество должны выбрать одного из братьев вашего римско-ке-
сарского величества в качестве государя, который взял бы эту
страну и управлял бы ею…
[Выдвигаться из Германии следует] 1 апреля и плыть сначала
к заливу и реке Коле в Лапландии… Колу можно взять и
укрепить с отрядом в 800 человек, из них половина — море-
ходцы, другая половина — стрелки. Затем можно взять и
укрепить Кильдин-остров с отрядом в 500 человек, из кото-
рых половина — мореходцы. Таким образом будет защищена
и укреплена вся Лапландия на 100 миль в глубь материка и
вдоль по берегу.
Далее с отрядом в 500 человек — половина мореходцев — сле-
дует занять Соловецкий монастырь. Пленных, взятых с ору-
жием в руках, надо увезти в Империю на тех же кораблях…
Далее у Поморья на реке Двине лежат Холмогоры — незащи-
щенный город. Сюда приезжают англичане. Холмогоры мож-
но занять и укрепить с отрядом в 800 человек…
На реке Онеге будет Порог-Холм… Этот Порог надо занять и
укрепить с отрядом наполовину конным, наполовину пешим…
Убивать не надо никого, кроме тех, кого захватят с оружием в
руках. Здесь живут только крестьяне и торговые люди; рань-
ше в этих местах и войны-то никогда не бывало; никто не
имеет здесь и оружия. Отсюда до Московского двора —
300 миль пути… У русских надо будет отобрать прежде всего
их лучших лошадей, а затем все наличные струги и лодьи —
маленькие корабли — и свезти их к укреплениям, чтобы при
случае защитить их артиллерией…
Монастыри и церкви должны быть закрыты. Города и дерев-
ни должны стать свободной добычей воинских людей…
Отправляйся дальше и грабь Александрову слободу, заняв ее
с отрядом в 200 человек! За ней грабь Троицкий монастырь!
(Штаден 2005:441–445).
В плане Штадена чувствуется рука бывалого опричника (кста- ти, опричнина, как и всякая экспансия власти, включала многие приемы колонизации). Причудливо сплетая московский опыт ти- рании и европейский зуд колонизации, Штаден мотивирует не- обходимость захвата России кошмарами правления Ивана, а за- вершает проект изощренной фантазией массовой казни: Глава 9. Северный ход 415
[в] большой беде находится теперь Русская земля!.. Так жестока и ужасна тирания великого князя, что к нему не чувствуют расположения ни духовные, ни миряне; ему враж- дебны все окрестные государи. Да! Как язычники, так и хри- стиане — и так, что и описать невозможно! Москва может быть взята без единого выстрела… Настоящие воеводы великого князя все перебиты… Когда будет пойман великий князь, необходимо захватить его казну… и вывезти в Священную Римскую империю… А велико- го князя вместе с его сыновьями, связанных, как пленников, не- обходимо увести в христианскую землю…, а затем отправить его в горы, где Рейн и Эльба берут свое начало. Туда же тем временем надо свести всех пленных из его страны и там в при- сутствии его и обоих его сыновей убить их так, чтобы они виде- ли все своими собственными глазами. Затем у трупов надо пе- ревязать ноги около щиколоток и, взяв длинное бревно, насадить на него мертвецов… (Штаден 2005:446, 447).
Трудно сказать, прочел ли, и с каким чувством, это послание император Рудольф. Не ясно также, что из этого сценария улав- ливал в паутине заговоров царь Иван. Понятно лишь, что не один Штаден рассматривал Север как плацдарм для оккупации и ко- лонизации Московии или, по крайней мере, ее окраин. Если при жизни Ивана Грозного подобные планы зрели, то Смута сделала их вполне осуществимыми. В начале XVII в. ан- гличане ощутили себя если не хозяевами Русского Севера, то от- ветственными за его судьбу. Агенты Московской компании все основательнее располагались в северных городах и слободах. В 1611 г. Уильям Порсглоу и Джошуа Логан высадились с товара- ми в Пустозерске и остались на зимовку.26 Они обследовали окрестности, побывали в Усть-Цильме, собрали сведения о Сибири — Енисее, Пясине, Хатанге и даже об Амуре. В то время на Русском Севере можно было случайно наткнуться на англича- 26 Судя по дневниковым записям штурмана корабля, высадка была согласована с поморами: 11 июля 1611 г. «Джошуа Логан, Вильям Гордон и Вильям Порсглоу на нашей шлюпке пошли к городу Печоре, предва- рительно получив от русских некоторые указания о проходах и пути. Однако когда они находились на расстоянии двух дней от корабля, они без сомнения сбились бы с пути, если бы не встретили маленькое рус- ское судно, которое их привело на правильный путь» (Витсен 2010:1180). 416 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
нина: в Пустозерске Порсглоу встретил соотечественника Томаса Лайгона, который там постоянно жил и торговал, а в Холмогорах — Фабиана Смита. Следом на Печоре появились Уильям Гордон, ко- торому удалось в 1614 г. побывать на северном Урале, и Мармадьюк Вильсон, который годами жил в Усть-Цильме и скупал пушнину (Платонов 1923; Алексеев 1941:XLVI). Миссию «английского Штадена» взял на себя капитан Томас Чемберлен, наемник в корпусе Якоба Делагарди и участник похо- да кн. М. В. Скопина-Шуйского на Москву. По возвращении в Англию в 1612 г. он подал королю Якову I проект колонизации Русского Севера. Чемберлен упоминал неких русских дворян, вы- ражавших желание видеть короля Якова «императором и покро- вителем России». Свой проект установления контроля Англии над пространством от Архангельска до Астрахани он сравнивал с проектом Колумба, в свое время пытавшегося увлечь Генриха VII планом открытия Вест-Индии. Русских северян Чемберлен рассматривал как союзников ан- гличан, поскольку за полстолетия, «благодаря непрестанному общению обоих народов», между ними сложились доброжела- тельные отношения. Однако он не исключал военных действий и предлагал отправить в Россию войско и флот. В своем проекте Чемберлен, как и Штаден, обстоятельно описывал фортифика- ции Казани, Астрахани, Нижнего Новгорода, Ярославля. Впрочем обстановка Смуты позволяла обойтись без масштабной военной кампании: направить английскую флотилию и посольство в Московию (на средства самой Московии) под видом помощи, а че- рез нее утвердить английское присутствие и доминирование в России. Судя по всему, этот (или подобный) план установления бри- танского протектората в Московии или зоне английской торгов- ли от Архангельска до Астрахани был одобрен. В мае 1613 г. Яков I вручил верительную грамоту руководителям Московской компа- нии Джону Мерику и Уильяму Расселу, назначив их английскими комиссарами в России с полномочиями: «Все, что будет принято нашими посланниками и каждым из них в отдельности по усло- виям договора, будет одобрено и ратифицировано». Однако по прибытии в Архангельск комиссары узнали об изгнании из Москвы поляков и избрании Михаила Романова на царство. Они Глава 9. Северный ход 417
сумели вовремя «скрыть истинные мотивы своего приезда» и представить своей целью восстановление «торговых сношений между странами». Вскоре Англия признала Михаила Романова легитимным царем, а план вторжения на Русский Север «был быстро забыт» (Любименко 1912; Dunning 1989:94–99). В годы Смуты Россия балансировала на грани колония/ме- трополия. Польша, Швеция, Англия и Голландия всерьез рассма- тривали перспективы колониального освоения России или от- дельных ее частей. Назревшему, с точки зрения европейцев, разделу России на зоны влияния помешали только распри между самими европейцами и противодействие несговорчивых русских. Примечательно, что Русский Север, вопреки доводам Чемберлена, остался опорой Шуйских и игнорировал самозванцев. Особенно старались Строгановы, посылавшие ссуды царю Василию Шуй- скому, а затем финансировавшие ополчение и пополнявшие его своими военными отрядами. И все же страх перед иноземным захватом, застывший в жи- лах московских правителей в Смутное время, был велик. С ним связано настороженное отношение Москвы к Студеному морю, где сухопутным русским воеводам мерещились европейские фло- тилии, английские комиссары, «Новые Голландии». В этой обста- новке успехи русских поморов в освоении Северного морского пути завершились… его запретом. Еще в 1610 г. двиняне, бывшие на промыслах в Мангазее, сде- лали «географическое открытие». Кондрат Куркин «с товарищи» вышел на кочах из Турухана в устье Енисея и, после пятинедель- ной борьбы со льдами и северным ветром, собрался было воро- титься назад. «Да как потянул полуденный ветер, и тем ветром лед из устья отнесло в море… одним днем, а как река и море про- чистились… и они выехали из Енисея в море». Оказалось, что Енисей впадает в то же море, «которым ходят немцы [англичане и голландцы] из своих земель к Архангельскому городу, и проезд с моря к енисейскому устью есть…, и большими кораблями из моря в Енисей пройти мочно» (Бахрушин 1955:91; Обдорский край 2004:75, 76). Новость затерялась в Смуте (хотя могла бы вдохновить Мерика, Хаклюйта или Мушерона на очередные discoveries) и лишь в 1616 г. вызвала переполох в Тобольске. Воевода кн. Иван Куракин 418 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
доносил царю о своих опасениях: «И мы, холопы твои… в Мангазею и в Енисею приходу чаем немецких торговых людей, потому что река Енисея угодна, рыбы в ней много, а живут по ней пашенные татаровя, и зверь по ней дорогой… а им ходить с не- мецкими товары податно». Воевода сообщал полученные от са- моедов сведения о том, что в прежние годы «приходили на Карскую губу из своих земель на кораблях немцы, не заимуя Архангельского города, и имали землю в корабли; а для чего та земля надобна, того они не ведают». Он высказывал опасения, как бы «немцы дорог не узнали, и приехав бы воинские многие люди сибирским городам какой порухи не учинили», и ходатай- ствовал о запрещении ходить в Мангазею морем. Ответом была царская грамота с повелением: торговым и промышленным людем всех городов и ясачным са- моеди и татаром… учинити заказ крепкой, чтоб немецких людей на Енисею и в Мангазею отнюдь никого никоторыми мерами не пропускали и с ними не торговали, и дорог им ни на которые месте не указывали, и торговых и промышленных и всяких лю- дей из Мангазеи на волок и на Карскую губу на Пустоозеро, и к Архангельскому городу пропускати не велели, а велели их отпу- скати из Мангазеи на Березов и Тоболеск. А будет кто учнет с немецкими людьми торговати или дороги указывати, или тор- говые люди учнут вперед ходити из Мангазеи на волок на Новую Землю, и на Карскую губу на Пустоозеро, и к Архангельскому городу, или, заимуя Архангельского, морем, а не на Березов, мимо нашего указу, и тем людем быти от нас в великой опале и в казни (Обдорский край 2004:80).
Поморы пытались опротестовать указ о запрете морского пути и подали через мангазейских воевод Ивана Биркина и Воина Новокщенова челобитную, чтобы государь «пожаловал, велел им из Мангазеи к Руси и в Мангазею с Руси ходить позволить большим морем… по-прежнему, чтоб им вперед без промыслов не быть, а… соболиной казне в их бесторжишке и беспромыслу… убытку не было». Благодаря хлопотам мангазейских воевод указ в 1618 г. был отменен, и вновь было разрешено «ходити торговым и промыш- ленным людем со всякими товары потому ж большим морем и че- рез Камень по прежнему». В отдельной грамоте кн. Куракину пред- писывалось блюсти интересы царя и казны, чтоб «порухи никакой Глава 9. Северный ход 419
в нашем деле не было», и самому решать судьбу «морского манга- зейского хода». В 1619 г. Куракин своею властью повторно запретил морской ход, а в 1620 г. Москва утвердила «заказ крепкий» — «ко- торые руские люди пойдут в Мангазею большим морем и учнут с немцы торговати мимо нашего указу, а тем их непослушанием и воровством и изменою немцы или иные какие иноземцы в Сибирь дорогу отыщут, и тем людем за то их воровство и за измену быти казненным злыми смертьми, и домы их велим разорити до основа- ния» (Бахрушин 1955:92; Обдорский край 2004:90). В переписке царя и воевод так часто звучала «немецкая угро- за», что любые доводы в пользу морского пути меркли. Ямальский волок был перекрыт заставой (на время летней навигации), и «божья дорога» стала называться «воровской». В последующие годы «крепкая заповедь с смертной казнью» возобновлялась, и морской ход постепенно пустел. Вместе с ним увядали ранее про- цветавшие поморские городки и слободы, в том числе Мангазея, Пустозерск, Усть-Цильма. Будучи не в ладах с мореходством и не в силах освоить Северный морской путь, Москва предпочла административный запрет кон- куренции. Заодно ужесточился контроль над северными «гулящи- ми и промышленными людьми», прежде обходившими по морю московские таможни. Запреты сработали и по прямому назначе- нию — ограничили хождение «немцев» по Студеному морю. Впрочем активность англичан в России еще раньше пошла на убыль ввиду смены вектора их колониального поиска — в 1600 г. указом королевы была учреждена Британская Ост-Индская компа- ния, приступившая к колонизации Индии. Голландцы проявили больше упорства, чем англичане, но и их визиты шли на убыль: в 1618 г. Архангельский порт принял 3 английских и 30 голландских кораблей, в 1635 г. — 1 английский и 11 голландских. Еще скромнее выглядели датчане: созданная в 1619 г. датским королем Крис- тианом IV Печорская компания ограничивалась промысловыми рейдами в устье Оби, скупая у туземцев пушнину в обход русской таможни (Алексеев 1941:XLVI; Дания и Россия 1996:96). Таким образом, колониальный натиск европейцев на Россию завершился превращением самой России в метрополию, и этот неожиданный эффект создал ей реноме неудобной для Европы страны. 420 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Северная самобытность
Поморы, подобно казакам, населяли окраину, однако, в отли- чие от казаков, осваивали не межгосударственное Поле, а берега Ледовитого океана. Здесь вражде и конъюнктуре предпочитали партнерство и взаимопомощь, хотя и на Севере срабатывал «синдром казачества», выражавшийся в вольностях и грабежах ушкуйников. Поморы были не буйными беглыми холопами, а ос- новательными промысловиками и торговцами. По характеру Поморье больше походило не на казачье Поле, а на средневеко- вые колонии Скандинавии, куда отправлялись вольные люди, не ладившие с государственностью, например норвежцы, бежавшие в Исландию и Гренландию от объединителя Норвегии конунга Харальда Прекрасноволосого и превратившие средневековую Исландию в сокровищницу саг и других традиций викингов (столь же впечатляюще выглядит самобытная «былинная» куль- тура Русского Севера). Устойчивость и насыщенность поморской культуры выража- ются и в эстетике селений и домов. «Внешний вид селений Поморья производил впечатление чистоты и зажиточности и тем самым резко отличался, по мнению многих путешественников, от сельских видов средней и центральной России. Эта черта вообще свойственна поселениям северорусской зоны, особенно северной ее части: живописное расположение сел по берегам рек, большие избы, часто богато украшенные резьбой и даже росписью, дере- вянные мостки на улицах, изумительные ансамбли церковной ар- хитектуры» (Бернштам 1983:25). Побывавший у старообрядцев Русского Севера православный миссионер, впечатленный их тру- долюбием, опрятностью, честностью, грамотностью и трезвостью, заметил: «Хорошо было бы, если бы все православные в раскол перешли» (Майнов 1877:66). В культуре поморов примечательно сочетание и чередование основательности и подвижности. На родном берегу помор возво- дил роскошные хоромы, а в походе довольствовался землянкой, промысловой избушкой или просто перевернутой лодкой. В до- кументах XVI–XVII вв. поморские усадьбы назывались хоромы и представляли собой большой крытый дом-двор с множеством по- строек и помещений, включая клеть, хлев, амбары, погреб, баню, Глава 9. Северный ход 421
тын, ворота, кладовые, сеновалы, сараи, отделения для сушки се- тей и для строительства судов. В усадьбах, расположенных на бе- регу моря (Летний, Терский, Поморский берега), помимо этого, находились пристани, амбары для хранения снастей, помещения для обработки рыбы и зверя, сушильни, коптильни, салотопни и т. п. В домах состоятельных поморов-старообрядцев были свои молельни, иногда две — для мужчин и женщин. На Пасху в усадь- бах устраивались деревянные качели. На поветь (второй этаж) дома-двора можно было въехать по бревенчатому взвозу на за- пряженной лошадью телеге, а в богатом доме — на тройке лоша- дей. Зато промысловым укрытием помора (например, на Мурмане) нередко была вежа: «Посудину разобьют, опрокинут и живут» (название связано с формой дна лодки, напоминающей вежу). «В таких вежах, где можно было только лежать или сидеть, про- мышленники жили несколько месяцев, обогреваясь очагом из камней в центре вежи и покрываясь рóвами — одеялами из оле- ньих шкур» (Бернштам 1983: 29, 34, 37, 41; Дмитриева 2006:37). Подобный контраст свойствен и одежде северян. С одной сто- роны, поморы были неравнодушны к городской моде; например, на богатом Поморском берегу в конце XIX в. мужчины надевали по воскресеньям и праздникам костюмы-тройки, платки и шар- фы, фуражки и шляпы, гетры и камаши; девушки и женщины вы- ходили в пышных крахмальных сорочках, дорогих шалях, мехо- вых, крытых шелком шубках, широких поясах наподобие корсета (крестьянин мог быть зажиточнее помора, но выглядел в сравне- нии с ним «мужиком», «ходящим в армяке, лаптях, шапке, похо- жей на воронье гнездо»). На промысле помор больше походил на арктического туземца — носил самоедскую малицу (одежду из оленьих шкур мехом внутрь) и совик (одежду мехом наружу), ка- рельский рокан (кафтан) и куколь (головной чехол-накомарник) (Бернштам 1983:63–65). Сочетание хором и веж, модного наряда и малицы — свойство многомерной культуры, обладающей широким диапазоном вариа- тивности и адаптивности. У поморов сочеталась этика походного минимализма и домашнего богатства. Хоромы обустраивались так, что были и опочивальнями, и мастерскими, и храмами; лодки изготовлялись так, что служили и транспортом, и жилищем. Экологически это обусловлено ориентацией на суровость климата, 422 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
громадные расстояния и экстремальные ситуации. Социально дизайн поморского промыслового быта был коллекцией арктиче- ских технологий, собранной по всему Северу. Поморы были открыты к межэтническим контактам и взаи- модействиям. Они изначально сложились в симбиозе славян, норманнов и бьярмов. В говоре поморов значительны прибал- тийско-финские и саамские заимствования, особенно в рыболов- ной, географической (природной, растительной) и животной лек- сике. Тремя признаками, выделяющими поморское наречие и речевую практику поморов, были: морская лексика, русско-нор- вежский жаргон, знание поморами иностранных языков. Руссе- норск (русско-норвежский пиджин), иначе называемый моя-по- твоя (moja på tvoja), сложился в долговременном общении русских и норвежских моряков (Сало 1 1966:13–18; 2:91–98; Берн- штам 1983:218–222). Контактность поморов создавала то обшир- ное пространство этнодиалогов и партнерства, которое обладало одновременно устойчивостью и ситуативной вариативностью. Ключевым свойством поморов была самоорганизация — муж- чин в море, женщин в доме, мужчин и женщин во взаимодей- ствии моря и дома. Это предполагало слаженную регламентацию ролей, особенно на дальних промыслах. Судя по «Морскому уста- ву новоземельских промышленников» XVIII в., нормой была вза- имная выручка членов котляны (промысловой экспедиции), «ибо ходящему по морю без страха и взаимной помощи пробыть неможно». Добыча распределялась поровну на все выехавшие на промысел артели-лодки, даже если какая-то из них возвращалась пустой. Судохозяева снабжали каждого промышленника «олени- ной» на постель и овчинным одеялом; продукты складывались в общий котел, и все трапезы были совместными. Рачительные су- дохозяева ставили рядом с промысловой становой избой баню, а для спасения от цинги заготавливались бочки морошки. Помимо становой избы с широкими нарами и печью, у промысловиков были артельные избы; моржовая артель разбивалась для пушного промысла на 3–4 песцовых артелей. Кормщик распределял съест- ные запасы между песцовыми артелями и оставался в становой избе ждать сбора моржовой артели; промысловой избой могла пользоваться любая артель, даже не строившая и не имевшая сво- ей избы. Имущественные споры и раздоры на дальних промыслах Глава 9. Северный ход 423
не допускались. С этим сочеталась доведенная до культа чест- ность: помор не мог набрать артель и даже войти в артель, если за ним водились кражи, утайки, обманы. «Мы нигде не видели более идеально развитого уважения к трудовой собственности, чем на нашем глухом Севере» (Ефименко 1864:145; см. также: Лепехин 1821–1822:141–146; Бернштам 1983:75–77). Самобытность поморов означала самостоятельность и самодо- статочность, которые проявлялись и на персональном уровне (в том числе в распорядительности женщин в отсутствие муж- чин-промысловиков), и на уровне семьи (обычно большой, «па- триархальной» или «братской»), и лодки-артели, и котляны, и деревни, и всего «берега». Поморы разных беломорских бере- гов — Терского, Кандалакшского, Карельского, Поморского, Онежского, Летнего, Зимнего — различались одеждой, архитек- турой, промыслами, обрядами, даже календарями. Например, на Поморском берегу год начинался осенью, в сентябре−октябре, с окончанием трескового лова на Мурмане; на Терском — в ноябре, с завершением семужьего лова; на Зимнем — в январе, с откры- тием зверобойного промысла; на Кандалакшском — весной, с на- чалом сельдяного лова (Бернштам 1983:147, 148). Три качества поморов — мобильность, контактность и самодо- статочность — определяли их самобытность. И все же поморами их делало море. До сих пор они трогательно относятся к морю, называя его «морюшко». Это созвучно с тем, как южные русские произносят «полюшко», но с оттенком драматизма, выраженным в пословице «в море — горе, а без него — вдвое». Море представлялось стихией, способной приносить удачу и беду, как это видно в ремарке по пово- ду плавания Афанасия Кузмина в 1597 г. между Двиной и Тазом: на обратном пути «побило их море» (Белов и др. 1980:117). «Помор — это тот, кто живет у моря, ходит по морю, кормится морем», — вы- сказался один из сегодняшних жителей Онежского берега. Арктическое мореходство генерировало культуру «власти над собственной судьбой» и опоры на свои возможности. Мобильность, контактность и самодостаточность поморов сыграли ключевую роль в северной колонизации, а мореходство обеспечило им парт- нерство с немореходными культурами Урала и Сибири. Впрочем и со скандинавами, англичанами и голландцами поморы уста- навливали устойчивое партнерство. 424 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Морская культура создала свою религиозную ауру. Поморам передалась новгородская традиция духовной самобытности, вы- раженная в высокой общественной значимости св. Софии и вла- дычной миссии новгородского архиерея. На поморском Севере религиозная самобытность проявилась в создании святыни на Соловецких островах (вполне в духе морской колонизации). Соловецкий монастырь, основанный Савватием и Зосимой в XV в. (келья Савватия появилась на острове в 1429 г., Зосимы — в 1436 г.), продолжил традицию новгородской Софии после траге- дии 1478 г. Этот перенос традиции ознаменован притчей о Марфе Борецкой и Зосиме Соловецком, согласно которой Зосима в 1470 г. посетил Марфу в Новгороде, ища ее защиты от двинян. Марфа прогнала соловецкого игумена со двора. Тогда он пред- рек: «Настанет время, когда жители этого дома не будут ходить по своему двору; двери дома затворятся и уже не отворятся; этот двор опустеет». Вскоре, благодаря заступничеству архиепископа Феофила, Марфа сменила гнев на милость и пригласила Зосиму в свой дом на обед, где соловецкому игумену вдруг привиделись шесть безголовых бояр. Марфа испросила прощения у Зосимы и дала Соловецкому монастырю грамоту на рыболовные тони. Но пророчество сбылось: московский князь, одолев новгородцев, ли- шил Марфу владений и казнил бояр, которых Зосима видел обез- главленными (Жития Зосимы и Савватия 2005). Большой вес Соловецкий монастырь приобрел после оконча- тельного разгрома Новгорода Иваном IV и массового исхода нов- городцев. Волна религиозности разлилась по всему Русскому Северу. В это время северорусский «пантеон» пополнили местные чудотворцы — Артемий Веркольский, Иона и Вассиан Перто- минские, Иоанн и Логгин Яренгские, Варлаам Керетский. Образы пертоминских, яренгских и пинежского (Варлаама) святых связа- ны с сюжетами морской бури, грозы, и поклонение им полно ма- гии: например, спасая утопающих, один из соловецких угодников превращается в орла (Бернштам 1983:195, 200, 201). Соловецкий и другие северорусские монастыри были не толь- ко местами моления, но и сгустком всей поморской культуры. Со времен С. Герберштейна Соловки известны тем, что там ловили сельдь и вываривали соль «в изобилии» (Герберштейн 1908:122). Глава 9. Северный ход 425
В XVI в. многие северные солеварни перешли во владение Соловецкого монастыря; часть земель была ему пожалована, часть досталась в виде дарений и залогов (Киркинен и др. 1998:123). В 1548 г. на Соловках была основана верфь для строи- тельства больших морских парусников, по судну в год (Яковлев 1970:35). «Свободный, промышленно-предпринимательский дух поморов, привыкших полагаться на свои знания, опыт, умение больше, чем на “божью волю”, поддерживал в них чувство соб- ственного достоинства и убеждение в том, что их земля — Поморье — освоена и устроена собственными силами» (Бернштам 1983:92). Монастырь превратился в мастерскую Севера, центр торговли и хозяйства, школу ремесел и искусств. Настрой на пре- одоление тяжелых испытаний в арктических плаваниях, на от- крытие и освоение новых земель, на восприятие Севера как бла- гословенной земли реализовался через религию, создав особое духовное царство в Студеном море. Стихия моря по-особенному настраивала восприятие бога, что выражено в поморской посло- вице «Кто в море не ходил, тот бога не молил». Из христианских святых поморы выделили Николу, храмы которого были вехами водных путей: «От Холмогор до Колы тридцать три Николы», — записал С. В. Максимов доныне быту- ющую поморскую поговорку (Максимов 1987:259). Это новгород- ская традиция — Г. М. Лебедев насчитал десяток «Никол» по Волхову от Ильменя до Ладоги — по одному на дневной переход по реке (Лебедев 2005:507). В Холмогорской и Устюжской епархи- ях «больше всего было выстроено часовен во имя Николая Чудотворца, великомучеников Георгия, Флора и Лавра, Власия и Ильи Пророка»; при этом число «никольских» часовен в 2–3 раза превышает количество «флоровских», «георгиевских», «ильин- ских» и «власьевских» (Теребихин 1995:21). Все устье Двины было отмечено «Николой» — порт, залив, море. Первый порт на Севере, расположенный на Яграх, недалеко от Николо-Корельского монастыря, носил имя святого Николая (Булатов 1997:178). Крупнейшей зимней ярмаркой в Холмогорах была Никольская; важнейшие в жизни поморов осенняя и зим- няя путины разделялись днем Николы Зимнего. На Руси Николай Чудотворец почитается широко, но его особая миссия — покрови- тельство мореплавателям, путешественникам и рыбакам — 426 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
связана с поморами. Именно поморы разнесли по пантеонам Сибири и Севера образ Николы, присутствующий в разных язы- ческих мифологиях, ритуалах, шаманских камланиях. Как вид- но, Никола не только покровительствовал тем, кто в пути, но и путешествовал вместе с ними. При этом «Никольская религиоз- ная колонизация» была частью диалога поморов с другими ко- ренными жителями Севера.
***
Европейцы, за исключением норманнов, не сыграли маги-
стральной роли в Евразийской Арктике, но добавили темпа и драйва в освоение Студеного моря. В конкуренции и взаимодей- ствии со скандинавами, англичанами и голландцами русские, прежде всего поморы, создали самобытную арктическую культу- ру, включающую мореходство, зверобойный и рыболовный про- мыслы, международную торговлю и дальние путешествия. В XVI в. Арктика впервые обрела место в геополитических стра- тегиях Западной Европы и России. Колониальный натиск евро- пейцев на Россию в XVI–XVII вв. отозвался превращением ее са- мой в метрополию, и этот неожиданный эффект создал ей прочное реноме неудобной для Европы страны. Поморы совершали долгие морские путешествия не только потому, что вдали (например, на Мурмане) лучше ловилась трес- ка. Они унаследовали от новгородцев ментальность большого пространства, пристрастие к движению, заморской торговле, контактам с другими народами. Арктическое плавание помора — не подвиг ради славы и богатства, а повседневность, образ жиз- ни. Благодаря этому естественному движению северорусская морская культура распространилась по всему северу Евразии — от Атлантики на западе, где поморы торговали со скандинавами, до Тихого океана на востоке, куда на поморских кочах вышли русские мореходы (начиная с экспедиции 1648 г., снаряженной холмогорцем Федотом Алексеевым при участии казака Семена Дежнева). Именно к поморам может быть отнесена характеристика Р. Дж. Кернера русской колонизации как «стремления к морю» (Kerner 1942:27). Этот норд-русский стиль конфликтовал со сто- личным централизмом, причем каждое столетие: в XIV в. Иван Глава 9. Северный ход 427
Калита и Дмитрий Донской отнимали у Новгорода даннические области, в XV — Иван III объявил «вечу колоколу в отчине нашей в Новегороде не быти», в XVI — Иван IV устроил резню новгород- цев, в XVII — Михаил Романов запретил северный морской ход, в XVIII — Петр I уничтожил поморский флот. И все же Север сберег многое из своего достояния, причем не в последнюю очередь за счет колонизации, которая позволяла се- верянам избегать лобовых столкновений с центральной властью путем продвижения на восток вдоль Арктики. Этому способство- вал и характер северной колонизации — многомерной и много- слойной, в которой участвовали норманны, новгородцы, моско- виты, поморы, англичане, голландцы, датчане, норвежцы, коми-зыряне, ненцы. При этом, благодаря партнерскому стилю, колонизация нередко оказывалась взаимной, или встречной, или совместной (как в случае с Мангазейским ходом). Иногда колони- зуемый был одновременно колонизатором. Например, Новгород, подчиненный Москвой, заселил Бьярмию, жители которой (зы- ряне) распространились в земли югры, сдвинувшейся во владе- ния самоедов, которые в свою очередь расселились в простран- стве от Мурмана до Таймыра. Возможно, только «сборная колонизаторов» и была способна освоить Евразийский Север. Глава 10. Уральская рапсодия
Святитель Стефан и кудесник Пам.
Московский марш. Ордынский пояс.
От Казани до Сибири. Переменчивый сентябрьский год. Казачьи маневры
Едва ли не каждое описание Урала сопровождается его харак- теристикой как перекрестка путей и мозаики культур. Он пред- ставляется барьером, пусть и невысоким, между Европой и Азией, а устойчивые выражения «перевалить за Камень», «чрезкамен- ный путь» подчеркивают его значение транзитного перевала. Однако, подобно другим горным странам, Урал обладает свой- ствами не только разделителя, но и объединителя равнин. Рубеж Европы и Азии — не символ, а сложная функция синтеза и пре- образования разнохарактерных обстоятельств и действий. Кроме того, здесь сходятся как Запад с Востоком, так и Юг с Севером, образуя замысловатую «розу путей». На таких территориях соче- таются и чередуются качества центр–периферия, метрополия– колония, перевал–очаг, превращая их в полигоны межэтниче- ского взаимодействия и культурного обмена. Урал с эпохи камня был, с одной стороны, пространством пересечения и конкурен- ции подвижных магистральных культур, с другой — местом осе- дания и формирования локальных культур. В древности Урал стал хребтом пространства, в котором рас- селилась уральская языковая семья. В бронзовом веке южный Урал был одним из плацдармов степных индоевропейцев; на ру- беже эр он вошел в орбиту движения алтайских кочевников, став ареной превращения азиатских хунну в европейских гуннов; в средние века отсюда двинулись на «завоевание родины» мадья- ры. На севере Урала сложилось кочевое сообщество «каменных самоедов», охвативших своими кочевьями евразийскую тундру от Белого моря на западе до Таймыра на востоке. Здесь был пере- кресток движения народов алтайской, индоевропейской и ураль- ской языковых семей. В пространстве Евразии Урал играл роль рубежа или перехода между бассейнами Волги и Двины на западе и Иртыша и Оби на востоке. Вместе с тем Урал был не только пограничьем, но и транс- 429
граничьем степных, таежных и тундровых культур. Ландшафтное и ресурсное многообразие предрешило, с одной стороны, контакт- ный характер Урала, с другой — аккумуляцию различных куль- турных традиций и генерацию новых культурных импульсов. В разные эпохи направления и характер культурных связей меня- лись, но общее значение Урала как этноперекрестка и трансгра- ничного узла для всей Северной Евразии сохранялось на всем протяжении истории. Выступая метрополией ряда культур, Урал одновременно ис- пытывал воздействие крупнейших североевразийских очагов экспансии — центральноазиатского и североевропейского. Южноуральские степи и леса оказались в зоне колонизации тюркских каганатов и монгольского улуса, приуральский север — в орбите движения викингов, ладожан, бьярмов (перми). На рубе- же I–II тыс. н. э. на Урале пересеклись магистральные культуры Великого Булгара и Великого Новгорода, позднее — Орды и Москвы. В эпоху средневековья Урал представлял собой не само- стоятельную метрополию, а «украйну» нескольких метрополий, в том числе Московского государства.
Святитель Стефан и кудесник Пам
В 1380-е гг. в северном Приуралье, Перми Вычегодской, раз- вернулась кампания христианизации, которую проводил с благо- словения московских властей иеромонах Стефан Храп (в 1547 г. причислен к лику святых и известен ныне как св. Стефан Пермский). Он был «москвитянин по духу деятельности в собира- нии Руси» (Лыткин 1889:4), хотя вряд ли персональная мотивация его деяний сводима к исполнению заданий московских иерархов церкви и князя Дмитрия Ивановича. В лице Стефана Москва впер- вые заявила о себе как об очаге миссионерства (см. раздел «Освящение и проклятие» гл. 7, а также Головнёв 2010:41–55). Сорокалетний иеромонах, проведший много лет в монастыр- ском Братском затворе, Стефан Храп был искренне убежден в своей миссии крестителя народов. Автор «Жития Стефана Пермского» Епифаний называл его «наследником апостолов» (Епифаний 1995:55), и, судя по всему, Стефан мнил себя «равно- апостольным». Ему достало сил за десяток лет создать пермскую письменность и выполнить переводы богослужебной литературы, 430 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
написать иконы (с оригинальными надписями на пермском) и обучить священству бывших язычников, сокрушить множество капищ и построить несколько церквей, отразить удары новгород- цев и склонить московскую власть к открытию Пермской епар- хии. Одержимость, с которой он вершил громаду дел, выдает в нем не только «храброго воина Христова», но и выдающегося ин- теллектуала и политика своей эпохи («ущедрил Бог преподобно- го Стефана»). Почему его равноапостольская миссия пала на пермян? Свою роль, как полагают многие историки, сыграли притязания Москвы на приуральские владения Новгорода — не случайно в Вычегодско-Вымской летописи статья о начале проповеди Стефана на Вычегде 1379 г. следует за статьей 1367 г. о том, что «князь великий Дмитрей Иванович заратися на Ноугород», и «люди пермские за князя Дмитрия крест целовали, а новугород- цом не норовили» (ВВЛ 1989:23). Однако в самоопределении крестителя решающее значение имела его причастность по рож- дению (в Устюге) к вычегодскому миру. Более того, есть основа- ния считать его полукровкой: в Великом Устюге записано преда- ние о том, что мать святителя Мария была родом из семьи зырянина по имени Дзебас (Смоленцев 1993:19). Пристрастие Стефана к языку пермян и уровень владения им обычны для родного, а не выученного языка. По оценке Г. С. Лыткина, стефа- новские «переводы на зырянский язык обнаруживают, что он и думал по-зырянски, а не по-русски, как делают новые перевод- чики-зыряне» (Лыткин 1889:5). Согласно «Житию», Стефан «ро- дом русинъ, от языка словенска» (Епифаний 1995:57), что не ис- ключает его смешанной этничности; напротив, столь необычная для агиографии этнографическая справка может проистекать из стремления утвердить его русскость. Успех в обретении сочув- ствия пермян также предполагает, по мнению П. Ф. Лимерова, «этническую или даже родовую близость им святителя» (Лимеров 2008:84). Двойственная идентичность усложняет и усиливает мотива- цию. Для Стефана единение русских и пермян в религии — внут- реннее побуждение и путь к преодалению персональной двой- ственности. Трудно сказать, насколько Стефан стремился к созданию собственного «духовного царства» или «национальной Глава 10. Уральская рапсодия 431
Пермской церкви»,1 но он определенно проложил между Московией и Пермью новую, религиозно-политическую, маги- страль, которая разрушила прежние узы и заново объединила ло- кальные группы Перми Вычегодской, отделив крещеных (ко- ми-христиан) от некрещеных (чуди, вогулов). В отношении пермян Стефан выступил в роли народостроителя, и коми фольклор рису- ет его демиургом, объезжающим всю страну (плывущим по рекам на чудо-камне), дающим новые названия селениям и урочищам. Вторым персонажем уральского «народостроительства» XIV в. выступает противник Стефана — «чаpодеевый стаpец, лyкавый мечетник, наpочит кyдесник, волхвам началник» Пам (Пан- сотник), которого язычники-пермяне «чтяху паче всех пpочих чаpовникъ» и в руках которого «yпpавление быти Пеpмстей зем- ли» (Епифаний 1995:122). Слово пам имеет в коми языке значе- ния «жрец», «владыка» (Лыткин, Гуляев 1999:216); пам — «чело- век, обладающий громадной силой воли, могущий повелевать стихиями и лесными людьми» (Налимов 1903:120). Определение «сотник» указывает на статус Пама как управителя и сборщика дани Перми Вычегодской под рукой московского князя со времен, возможно, Ивана Калиты (к 1380 г. Пам был глубоким стариком). Несмотря на идеологическую ангажированность Епифания и его дружескую расположенность к Стефану, образ его соперника Пама в «Житии» не лишен достоинства — и в многословной экс- позиции, и в картине религиозных прений. Старый волхв на рав- ных дискутирует с иеромонахом: «и многократно они спорили об этом между собой, и не была ровной беседа их, и не было конца их речам: этот тому не покорялся, а тот этому не повиновался… И не договорившись, они расходились, потому что один свою веру хвалил, а другой свою». «У вас, христиан, — говорил Пам, — один Бог, а у нас много помощников и на суше, и на воде, подаю- щих нам счастливую ловлю в лесах и ее избытками снабжающих
1 П. Ф. Лимеров полагает, что в замыслах святителя Пермская земля, по территории не уступавшая Московскому государству того времени, могла стать автокефальной: «национальная Пермская церковь должна была объединить в вере и языке богослужения всех пермян, исповедую- щих христианство»; «Пермь наряду с духовной автономией в виде Церкви (епархии) могла бы получить и политическую автономию как удельное образование, подданное Москве, но со своей административ- но-политической системой» (Лимеров, 2008:91). 432 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Москву, орду и дальние страны; они сообщают нам в волхвова- нии тайны, недоступные вам». Выразительна верность волхва ре- лигии предков: «В вере, в которой я родился, был воспитан, вы- рос, жил и состарился, в которой пребыл все дни моей жизни, в ней я и умру» (Епифаний 1995:125, 143). В идеологии Пам — ревнитель традиций и свободы пермян, с позволения сказать, средневековый пермский националист. Поддавшихся Стефану крещеных соплеменников он увещевал: «Братья, мужи пермские! Отеческих богов не оставляйте, а жертв и треб их не забывайте! <…> Иже творили отцы наши, тако твори- те. Мене слушайте, а не слушайте Стефана, иже новопришедшего от Москвы». О притязаниях Москвы он судил с присущей старцу прямотой: «От Москвы может ли что доброе быти нам? Не оттуда ли нам тяжести были, и дани тяжкие, и насильства, и тиуны?» В противовес волхв превозносит этническое родство: «Не слушай- те его, но меня паче послушайте, добра вам хотящего. Потому как я есть род ваш и единая земля с вами; и един род, и единоплеме- нен, и едино колено, един язык» (Епифаний 1995:124, 125). Стефан и Пам сошлись в состязании за истинную веру и за на- род Перми. То, что в «Житии» представлено диспутом о вере, в действительности вылилось в религиозную войну, которую зате- яли и возглавили вожди христианства и язычества. Первым пре- ступил заветную грань Стефан, крестивший в 1379 г. пермян на Пыросе и Виледи и устроивший себе келью вблизи главного свя- тилища пермян у устья Выми. Вскоре ему удалось склонить к крещению десяток пермян. Как только весть об «измене» дошла до Пама, чей Княж-Погост стоял выше по р. Вымь, старый волхв собрал тысячное войско (в таежных измерениях — армию) и в 1380 г. подошел к вражескому стану, «хотяху келью разбити и Стефана отогнати или смерти предати, несяху собою всяк дреко- лие и лук и стрелы» (ВВЛ 1989:24; Повесть 1996:64, 65). Последующие события полны чудес: подступившее языческое войско молитвою Стефана ослеплено, колдун Пам и его соумыш- ленники просят пощады и по милости святителя прозревают, выполняют работу по устройству христианской миссии, вновь за- тевают бунт и вновь лишаются зрения. Чудо ослепления случает- ся четырежды, и всякий раз язычники, искупая очередное затме- ние, трудятся во благо крестителя, в том числе насыпают Глава 10. Уральская рапсодия 433
горстями и подолами гору для возведения на ней церкви Благовещения Богородицы, а Стефан, подобно Христу, кормит тысячу людей тремя рыбами и тремя хлебами. В итоге восемьсот (из тысячи) язычников принимают крещение, а остатальные во главе с Памом в бессилии убираются восвояси (Повесть 1996:65– 68; ВВЛ 1989:24). Чудо ослепления противоположно библейским чудесам про- зрения и гармонирует не столько с христианством, сколько с хри- стианизацией — речь идет о религиозной войне, выворачиваю- щей этику наизнанку. Ненавистью объят Стефан, когда он крушит святилища, и летописец не жалеет слов для раскраски сцен рас- правы с язычеством: «Разъярился владыко Стефан на кумирни- ци пермскии поганые, истуканные, изваянные, издолбанные боги их в конец сокрушил, раскопал, огнем пожег, топором посек, сокрушал обухом, испепелил без остатку и по лесом, и по пого- стом, и на межах, и на перепутьях» (ВВЛ 1989:24). Истребление святилищ, драматично отраженное в предании о рубке Стефаном истекающей кровью и разноголосо вопящей «прокудливой березы»,2 означало религиозное покорение Перми. Толкователи христианизации как благостной проповеди, сопро- вождавшейся издержками вроде порубки деревьев и сжигания истуканов, не считают насилием глумление над святынями и по- прание духовного достоинства. Многие пермяне в XIV в. считали иначе. Крещению они предпочитали уход из родных мест или даже добровольную смерть — легенды о захоронившей себя язы- ческой чуди воспроизводят мотив «конца жизни» с появлением христианства. Другие приняли крещение, «и случилось, что на- род разделился на две части: одна сторона называлась “новокре- щеные христиане”, а вторая “неверные кумирослужители”. И не 2 По легенде, святителю является Бог и велит «искоренить кумир- ницу» — увешанную звериными шкурами священную березу в три об- хвата. Стефан три дня рубит ее, истекающую синей и зеленой кровью, издающую после каждого удара стоны и крики мужские, женские, стар- ческие и младенческие: «Стефан, Стефан! зачем нас гониши? Сие есть наше древнее пребывание». На третий день на глазах собравшихся хри- стиан Стефану удается одолеть березу, и она падает «с воплем и многим кричанием и вихром» с утеса в реку Вымь. Стефан приказывает разру- бить дерево на куски и сжигает их. На месте «прокудливой березы» он воздвигает церковь во имя архистратигов Михаила и Гавриила и прочих Небесных сил (Повесть 1996:106–117). 434 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
было между ними согласия, — только распря; и нет мира у них, только разногласие. И потому кумирники ненавидели христиан и не любили быть с ними едины» (Епифаний 1995:107). Раздор, внесенный в пермский мир, был отягощен инквизиционным ме- тодом доносов и дознаний. Стефан велел крещеным пермянам выведывать скрываемых кумиров и, найдя, ломать их у всех на виду. «Они же, услышав это, старались каждый, опередив друго- го, узнать, где находится, и найти скрываемый кумир, дабы дру- гой первым не показал свое старание… сами у себя разыскивали, так как каждый боялся, как бы прежде друг не обличил его. Даже и обвинителями хорошими друг у друга бывали, они ведь знали тайны друг друга, будучи другу соседями» (Епифаний 1995:193). Пам возглавил тех, кто покинул «освященную» землю. В 1384 г. старый волхв увел непокорных язычников на Удору и Пинегу. Пять лет спустя, в 1389 г., «идолопоклонники» с Удоры и Пинеги напали на Еренский городок, «монастырское Пречистые Богородицы пожгли, пограбили, людей монастырских посекли». Именно в годы религиозной войны появился новый народ — «безверные вогуличи», сражавшиеся во главе с «окаянным» Пам-сотником против вымских христиан. Первое летописное из- вестие о них 1392 г. гласит: «Пришедшу на владычный город на Устьвым погаными вогуличи, а с ним Пан-сотник окаянной. Стояли вогуличи станом на Юруме на месте зовемый Асыкояг не- делю, к городку не приступали, а погосты около тех мест разори- ли. Узнав те вогуличи из слухов устюжский полк идет на вогули- чов, сели в ладьи и утекли вверх Вычегдою-рекою» (ВВЛ 1989:25). Фольклор коми сохранил предания о том, как Стефан в епи- скопском облачении выплывал в ладье из Усть-Выми на бой с язычниками-вогулами (Лимеров 2008:200). В языке коми-зырян словосочетание лёзь вогыль означает «человек с косматыми волосами» (Лашук 1972:61), а название во- гул, имеющее в коми языке значение «дикий» (Бахрушин 1955:86), связывается ивдельскими манси (хотя и не вполне от- четливо) с язычниками, некогда бежавшими от крещения (Федорова 1996:11–13). В сочетании этих сведений рисуется кар- тина явления нового народа среди пермской чуди: принявшие христианство и московское подданство жители Перми (в боль- Глава 10. Уральская рапсодия 435
шинстве коми) выступили проводниками миссии Стефана, а мя- тежники и беглецы стали зваться «дикими», «косматыми», «язычниками» — вогулами. Исход схватки застал главных героев далеко от Перми Вычегодской. Епископ Стефан умер в 1396 г. в Москве и был по- гребен в великокняжеской усыпальнице. Судя по изображениям на его посохе, смерть святителя связывалась с порчей от волхва: на одной из композиций изображены лежащий в постели боль- ной Стефан и фигура в шапке волхва, а следующая за ней сце- на — похороны епископа (Чернецов 1988:38, 39). Между тем сам волхв, несмотря на более чем преклонный воз- раст, совершил переход через Югорские горы (Урал) на реку Обь. В конце XVII в. предание о крещении и переселении «остяков» было известно Н. Витсену:
Говорят, остяки вышли из Перми и Зыряни. Они до сих пор все были язычниками. Но были крещены набожным священ- ником по имени Прокопий. Рассказывают, что эти люди, преж де чем принять христианскую веру, захотели увидеть чудо, чтобы узнать, святой ли он, после чего признали бы ис- тину его учения. Дело происходило зимой; они сделали не- сколько прорубей во льду и протащили его, связав веревками, от одной проруби до другой. Он остался жив, и они стали счи- тать его слова святыми и истинными и добровольно подчини- лись. Но часть из них остались язычниками и ушли, покинув свое отечество, и поселились на Оби, Иртыше, вблизи Сургута и Кети, оставаясь в своем неверии, почему и получили назва- ние остяки, что на народном языке значит как бы «сбежавшие варвары» (Витсен 2010:794).
Версию о появлении в Коде беглецов-язычников из Перми за- писал в начале XVIII в. Г. Новицкий:
Юрты некия, нарыцаемыя Атлым, его же мнять от повествова- ния древних тамошних жителей быти населенна Пансотником, кудесником неким, иже со святым Стефаном, епископом Перм- ским, препирашеся от зловерия своего; последи же побежден в злочестии своем убежа с Перму за Камень, в Сиберскую страну и ту поселися» (Новицкий 1884:75). 436 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Подобные сведения приводят Г. Ф. Миллер и И. Г. Георги.3
Надо признать весьма вероятным рассказ о том, что в то вре- мя, когда пермяне были обращены в христианство епископом Стефаном, многие из них, не желая принимать христианство, бежали из Пермской земли в отдаленные местности — на реку Обь и там искали защиты для своих старых верований. У об- ских угров найдено много идолов, про которых они рассказы- вают, что эти идолы были перевезены ими из Пермской зем- ли (Миллер 1937:188). [Угроза крещения побудила] большую половину пермяков и зирян, в Великой Пермии живших, покинуть привольные свои, на западной стороне Уральских гор, места и перейти в суровые северные, около реки Оби, страны (Георги 1776:66).
Очевидно, старый волхв шел не наобум. Кодские городки, в том числе Атлым, издавна служили местом торгово-промысло- вых походов и миграций пермян из-за Урала. Их селения на Перегребном и в Шеркалах существовали с XII в. «Зырянская до- рога» за Камень не отдыхала, о чем свидетельствует обилие коми топонимов в Приобье, включая большинство названий городков Коды (и само слово Кода может происходить от имени легендар- ного коми богатыря Кудым-Оша). Пам перешел в места, давно об- житые его соплеменниками (Морозов и др. 1995:60–68). Исследователи давно обратили внимание на «миграцию ре- лигии» через Урал, в том числе знаменитого «шайтана» Мастерко, бога нижнего мира Куля, Зарни Ань — Золотой Бабы, впервые упомянутой в Никоновской летописи в связи с кончиной Стефана Пермского (Миллер 1937:247, 248; Бахрушин 1955:106–108; Конаков 1999:159 и др.). В параллелях пермского и угорского пан- теонов обычно усматривают общие корни или долгие связи. Однако переселение богов не может происходить без их жрецов. Судя по всему, «волхвов начальник» Пам был тем, кто направлял на рубеже XIV–XV вв. «движение религии» за Урал. После кре- щения Перми новым оплотом старой веры стала Обь, особенно район Белых гор, где нашли приют вымские изгои. Нередко слу- чается, что религиозные мигранты создают на новом месте уси-
3 Остяки Б. Атлыма и в XIX в. хранили память о своих предках-коми, пришедших из-за Урала во главе с вождем Памом (Абрамов 1857:346). Глава 10. Уральская рапсодия 437
ленный вариант «теократии». На Оби от Белогорья до Вежакар, где сосредоточены главные святыни угров, выросла цитадель язычества. Названия родственных народов, вогулов и остяков, означают одно и то же — «дикарь/язычник», но даны с разных сторон: вогулы — от пермян-христиан, а остяки (иштяки) — от татар-мусульман.4 Религиозная схватка Пама и Стефана породи- ла, по меньшей мере, три общности: (1) коми-христиан; (2) перм- ско-угорскую вольницу язычников-вогулов; (3) Кодское княже- ство, ставшее военно-политическим ядром язычников-остяков. Во всех случаях магистральную роль сыграли духовные лидеры, а обстоятельствами народообразования стали колонизация и ре- лигиозная война.
Московский марш
Право на вычегодско-вымские земли досталось Москве от рос- тово-суздальских Рюриковичей, осваивавших северо-восточные окраины Руси с норманнских времен. Город Гляден в устье р. Юг был заложен Всеволодом Большое Гнездо в 1178 г., а в 1212 г. князь ростовский Константин Всеволодович «заложил град Устюг Великый за четыре стадии от Гледены и детинец и церкви устроил в нем» (ВВЛ 1989:23). Великий Устюг был острием росто- во-суздальского, а затем московского клина во владениях новго- родцев. Через Москву до Устюга дотянулась ордынская власть — в 1262 г. здесь сидел татарский баскак Буга (Устюжский 1950:4). Устюг служил московской заставой на восточных путях новго- родцев: например, в 1322 г. «устюжане заратились с новгородца- ми и избили новгородцев, ходивших в Югру» (Булатов 1997:112). Экспансия Москвы на север и восток шла через Устюг, преи- мущественно путем захвата новгородских владений и даней. В 1324 г. Юрий московский принудил Новгород платить дань Орде и совершил рейд из Устюга в Орду «по Каме реке» через Пермь Великую (ПСРЛ Т. 10 1885:189), обозначив тем самым вос- точный вектор притязаний Москвы как «наместницы» Орды. Его брат Иван Калита, продолжая московско-ордынскую экспансию, в 4 Со времен религиозных войн учеников шейха Багаутдина в Сибири сохранилось предание о приходе в 1394 г. проповедников ислама на Иртыш, где жили народы хотан, ногай, кара-кыпчак и иштяк; последнее название происходит от того, что народ иштяк бежал в леса и «остался без веры» (Исхаков 2010:16). 438 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
1328 г. выдал свою дочь за сидевшего в Устюге ростовского князя Константина (ПСРЛ Т. 25 1949:169) и послал на Печору ватагу для рыбного промысла с грамотой, утверждавшей право московского князя на ростово-суздальские владения (Оборин 1990:70). В 1332 г. Калита «возверже гнев на Новгород, прося у них серебра закамь- ское» (НПЛ 1950:99, 344) для уплаты ордынской дани,5 и вскоре (в 1333 г.) новгородцы «дали князю Ивану на черный бор Вычегду и Печору, и с тех времян князь московский почал взимати дани с пермские люди» (ВВЛ 1989:23). В 1363 г. князь Дмитрий, продол- жая дело Калиты, пожаловал своего наместника Андрея Фрязина «Печорою, как было за его дядею за Матфеем за Фрязином» (ААЭ Т. 1 1836:3). В 1364 г. Дмитрий, в наказание за неспособность рос- товского князя Константина воспрепятствовать походам новго- родцев за Урал (ПСРЛ Т. 16 1889:90, 91), отнял у него «Ростов и Устюг и пермские места Устюгские», и с этого времени северные пермяне (предки коми-зырян) оказались под управлением мо- сковских наместников и воевод (Савельева 1993:29). Москва двигалась на восток в состязании с Новгородом. За успешным походом новгородцев за Камень в 1364 г.6 последовало приведение пермян к московской присяге в 1367 г. и их крещение Стефаном Пермским в 1380-е гг. В XV в. соперничество продол- жалось и сопровождалось драматическими эпизодами: в 1455 г. большая новгородская экспедиция (3 тыс. человек) была разбита югрой (НПЛ 1950:425; ПСРЛ Т. 16 1889:187), а епископ Питирим «приездил в Великую Пермь на Чердыню крестити ко святей вере чердынцев», но «безвернии вогуличи» «поимали и убили» его (ВВЛ 1989:26). Наследником дела пермского кудесника Пама в противостоя- нии Москве предстает вогульский князь Асыка. В 1455 г. он воз-
5 В Воскресенском списке летописи серебро называется «закамень- ским». В. А. Оборин полагал, что летописцы подразумевали не серебря- ные рудники, а серебро в виде драгоценной посуды и монет, поступав- ших в обмен на пушнину из стран Ближнего Востока и Средней Азии (Оборин 1990:71). 6 Разделившись на две рати, новгородцы во главе с Олександром Абакумовичем и Степаном Ляпой прошли по Оби на север и на юг, зало- жив первые русские городки в Зауралье, в том числе Ляпин на р. Сыгве, названный по имени одного из воевод — Степана Ляпы (Кочедамов 1968:67–69). Глава 10. Уральская рапсодия 439
главляет отряд «безверных вогуличей» и вершит расправу над крестителем коми-пермяков епископом Питиримом — наследни- ком миссии Стефана. В то время именно уральские вогулы были силой, противостоящей нарождающейся московской экспансии. Иван III еще не покорил Новгорода, не осмелился противостоять Ахматовой орде, не обрел ореола царственности в лице Софьи Палеолог, но через Устюг уже настойчиво тянул руку к Уралу. В 1465 г. устюжский воевода Василий Скряба перевалил через Камень по новгородскому пути — «велел князь великий Иван Васильевич Василью Скрябе устюжанину Югорьскую землю вое- вати, а шли за ним хотячие люди, да с ними же ходил князь Василей Вымский Ермоличь с Вымичи и с Вычегжаны; а пошла рать с Устюга… Они же шедщи да Югорскую землю воевали и по- лону много вывели», в том числе вогульских князей Калба и Течика (ПСРЛ Т. 24 1921:185). Пленные вогульские князья верну- лись домой, но уже с «ярлыками» от Ивана III и обязательством платить дань Москве. Ход к Уралу открылся Москве благодаря союзу с вятчанами, использовавшими московскую силу в противостоянии со своей бывшей метрополией Новгородом и в конфликтах с воинствен- ными вогулами. В 1467 г. «поиде вятчаны на вогуличи, да с ними пермяни из Чердыни, вогулич воевали и князя их Асыку в полон взяли да от Вятки упустили» (ВВЛ 1989:26). Четырнадцать лет спустя, в 1481 г., уже после победы Москвы над Новгородом, пе- лымский князь Асыка совершил новый набег на Пермь Великую, осадил Чердынь, сжег Покчу и погосты разорил (ВВЛ 1989:26, 27). На этот раз его остановила устюжская рать Андрея Мишнева. Через два года после «вогульского разорения», в 1483 г., состоял- ся ответный поход московской рати Ивана Салтыка и Федора Курбского на вогульских и остяцких князей. Вологодско- Пермская летопись под 1483 г. сообщает:
Отпустил князь великий с Москвы на князя на вогульского на Асыку воеводу своего Ивана Ивановича Салтыка, а с ним сво- их детей боярских да вологжан. А другого князя Феодора Курбского, а с ним своих детей боярских да устюжан, да вычег- жан, да вымич, да великопермьцов. И поидоша в судах с Вологды, Иван Иванович Салтык, месяца апреля 25, и при- идоша на вогуличи месяца июля в 29, и бои бысть. И побегоша 440 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
вогуличи, Асыка и сын его Юмшан, и поидоша оттоле воево- ды великого князя в Сибирь и повоеваша Сибирьскую землю, и поидоша оттоле на великую реку Обь, ширина ее шездесят верст, и поимаша князя Молдана на реце Оби, и княжих Екмычеевых дву сынов поимаша. И прииде Иван Иванович Салтык на Вологду ноября в 9 (ПСРЛ Т. 26 2006:276).
«Охота на князей», которую Москва переняла у Орды, удалась — захват кодского князя Молдана привел к признанию угорской зна- тью московской власти. Дипломатия Московии мало чем отлича- лась от ордынской: избегая поклонов хану Ахмату, Иван III сам повторял ханские манеры и маневры, пленяя князей покоряемых земель, а затем милостиво отпуская их уже в роли своих данников.
Того же лета приходили к великому князю от вогульского князя Юмшана, Асыкина сына, бити челом о опасе шурин его вогулятин Юрга да сотник его вогулятин Анфим. А печало- вался об нем владыка Филофей Пермьскы. И князь великий Иван Васильевич пожаловал владыки для Филофея, Юмшану опас дал и велел ему у себя быти. И послал владыка с велико- го князя опасом к Юмшану слугу своего Леваша. Того же лета приходил к великому князю бити челом вогулятин князь Пыткей с поминки с великими от князей кодских, от Лаба до от Чангила, и от всее земли Кодские и Югорские, да били че- лом о полоненых князех о Молдане с товарищы, чтоб государь смиловался, отпустил бы их в свою землю. И князь великий пожаловал тех князей полоненых, отпустил их в свою землю да и Пыткея печалованием владыкы Филофея да Володимера Григорьевича Ховрина (ПСРЛ Т. 26 2006:276).
В продолжение посреднической миссии Стефана Пермского, Филофей Пермский выступает проводником власти метрополии к покоряемым народам. И в дальнейшем владыка опекает «паству», обращающуюся к нему за заступничеством перед великим князем.
Того же лета [1485 г.], августа 18, прииде ко владыце Филофею Пермьскому на Усть Выми по опасу великого князя вогуль- ский князь Юмшан, Асыкин сын, а с ним вогуличи, тесть его Калба да Ломотко. И сентября в 1 поиде с ними владыка к ве- ликому князю бити челом о нем, князь же великий тогда жа- ловал владыку, почтив велми, а Юмшана жаловал же, и с ве- Глава 10. Уральская рапсодия 441
ликою честью владыку отпустил и Юмшана. И с тех мест почал Юмшан дань давати великому князю, а дотолева дани не давывал, ни знал великих князей, а лиха от него бывало и от отца его много (ПСРЛ Т. 26 2006:277). Московский натиск продолжился в 1499 г. походом кн. Семена Курбского, кн. Петра Ушатого и Василия Бражника большой ра- тью (свыше 4 тыс. человек) «на Югорскую землю да на Куду, на вогуличи». Северный отряд Ушатого прошел по землям печорских самоедов: южный отряд Бражника двинулся на Пелым, и воеводы «князей ослушников в Москву приведоша, да земских людем к це- лованию по их вере» (ВВЛ 1989:28; Бахрушин 1955:77). Рейд со- провождался строительством городков на северном пути (Печора– Сосьва–Обь), которые служили русскими станами, а некоторые (например, Ляпин) использовались до конца XVI в. (Мартюшев 1930:66–84; Оборин 1990:110). После похода 1499 г. Иван III по- полнил свой титул званием «Югорский» и в 1504 г. уже завещал Югру старшему сыну Василию, который в свою очередь завещал ее своему сыну Ивану. Кроме того, Иван III звался князем Кондинским и Обдорским. Отношение Ивана III к северному Уралу как своему владению выразилось в посылке горнорудной экспедиции на Печору в 1491 г. Если Иван Калита лишь грезил «закамским серебром», то Иван III всерьез озаботился разведкой уральских недр, впрочем явно не без участия наводнивших московский двор европейских искателей со- кровищ и колоний. Стараниями грека Траханиота два немца-рудо- знатца, Иван и Виктор, в сопровождении Андрея Петрова и Василия Болтина, отправились из Москвы на Печору. Семь меся- цев спустя они возвратились с известием об обнаружении серебря- ной и медной руды на реке Цильме. На следующий год в Москву поспешил еще один немец, Михаил Снупс, с письмом от императо- ра Максимилиана и эрцгерцога Зигмунда, дружески просивших великого князя дозволить «сему путешественнику рассмотреть все любопытное в нашем отечестве, учиться языку русскому, видеть обычаи народа и приобрести знания, нужные для успехов общей истории и географии». Снупс изъявил желание ехать на восток в страны полунощные на Обь. Иван III обласкал посланника, про- держал в довольстве несколько месяцев в Москве, но на Обь не пу- стил, ссылаясь в ответном письме к Максимилиану и Зигмунду на 442 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
трудности и опасности пути: «Из дружбы к вам мы ласково приня- ли вашего человека, но не пустили его в страны отдаленные, где течет река Обь, за неудобностию пути: ибо самые люди наши, ез- дящие туда для собирания дани, подвергаются немалым трудам и бедствиям» (Карамзин 1 2003:748). В конце XV в. Москва, покорив Новгород, считала его север- ные даннические земли, в том числе Югру, своими владениями и ограждала их от избыточного интереса европейцев. Московские городки встали на новгородских путях, но их военное назначение расходилось с привычным для туземцев торговым обликом нов- городских факторий. Отношения туземцев и пришельцев изме- нились, и московские ратные рейды стали шагами московской военно-административной колонизации: З. Я. Бояршинова виде- ла в походах русских войск за Урал конца XV в. начало присоеди- нения Сибири к России, а Ю. Г. Алексеев назвал рейд 1483 г. Салтыка и Курбского «исходным рубежом важнейшего историче- ского процесса — включения сибирских земель и народов в со- став России» (Бояршинова 1957; Алексеев 1989:146). До экспеди- ции Ермака оставался еще век, но Москва уже заявила о себе как о новой власти на северных и восточных «украйнах». Претензии Москвы на подчинение Югры в глазах самих жи- телей Урала и Сибири не означали утраты независимости. Со смертью Ивана III вогульские князья возобновили набеги на рус- ские городки Урала. Например, в 1521 г. пелымский князь в Перми Великой «погосты разорив, а Чердыню не взял» (ВВЛ 1989:265). Эта «неверность» часто связывается с интригами Тюменского ханства, чем принижается роль вогульских и остяц- ких князей (Маслюженко, Рябинина 2011:35–50). В действитель- ности Пам, Асыка и их последователи пытались встречными уда- рами остановить московскую экспансию, принимая на себя ключевые роли и лишь отчасти опираясь на поддержку татар.
Ордынский пояс
Установление ордынской власти в уральском пространстве рисует Плано Карпини:
Возвратившись оттуда [из Европы], они [татары] пришли в землю мордванов, которые суть язычники, и победили их вой- ною. Продвинувшись отсюда против Билеров, то есть Великой Глава 10. Уральская рапсодия 443
Булгарии, они и ее совершенно разорили. Продвинувшись от- сюда еще на север, против Баскарт, то есть Великой Венгрии, они победили и их. Выйдя отсюда, они пошли дальше к северу и прибыли к парроситам, у которых, как нам говорили, не- большие желудки и маленький рот; они не едят мяса, а варят его. Сварив мясо, они ложатся на горшок и впитывают дым и этим только себя поддерживают; но если они что-нибудь едят, то очень мало. Подвинувшись оттуда, они пришли к самоге- дам, а эти люди, как говорят, живут только охотами; палатки и платья их также сделаны из шкур зверей. Подвинувшись отту- да далее, они пришли к некоей земле над Океаном, где нашли неких чудовищ, которые, как нам говорили за верное, имели во всем человеческий облик, но концы ног у них были, как у ног быков, и голова у них была человеческая, а лицо, как у со- баки; два слова говорили они на человеческий лад, а при треть- ем лаяли, как собака, и таким образом в промежутке разговора они вставляли лай, но все же возвращались к своей мысли, и таким образом можно было понять, что они говорили. Отсюда вернулись они в Команию, и до сих пор некоторые из них пре- бывают там (Плано Карпини 1993:42).
Траектория татарских походов по землям мордвы, булгар, башкир, «парроситов», самоедов и кыпчаков образует петлю — от средней Волги к Уралу, затем к северу и назад в степь. Орда, сколько бы ни воевала, возвращается в степь, и дальнейшее управ- ление покоренными народами происходит путем повторных набе- гов, «приручения» или замещения правителей (в том числе путем захвата в заложники-аманаты их родни), контроля наместников и сборщиков ясака — баскаков или даруг. Эта военно-администра- тивная колонизация затрагивает элиты, но нередко сопровожда- ется значительными подвижками кочевого и оседлого населения. Земли Урала, кроме оставшегося за Новгородом Севера, вошли в улус Шибана, младшего брата Батыя. Шибаниды (восточная ветвь Джучидов) в разное время правили Бухарским, Хивинским, Узбекским, Сибирским ханствами и другими частями «ордынско- го пояса», образовавшегося в Великой степи из орд и улусов Монгольской империи (см. рис. 10). Весь этот пояс был подконтро- лен Чингисидам и колонизован монгольской элитой. В ордын- ский период Волжская Булгария, Московское княжество, Сибирь и другие «улусы» были частями одной империи, и евразийцы 444 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
небезосновательно видели в Московии наследницу державы Чингис-хана, возрожденную путем «собирания татарских земель» (Трубецкой 1995:157, 230; Савицкий 2003:691). В средние века Урал не обладал богатыми оседлыми оазисами и был своего рода ордынским заповедником, где среди немного- численных промысловиков-пастухов укрывались беглые вожди, создавались окраинные улусы, а иногда собирались новые банды и затевались реванши. Урал, как и всякий горный край, служил высотой, откуда кочевники, набравшись сил и наметив жертву, скатывались в долины. Среди ордынских ханов-Шибанидов, ко- чевавших по Уралу, выделяются Абу-л-Хайр (Абул-Хайр, Абулхайр-хан; 1412–1468) и Ибак (Ивак, Упак, Ибрагим, Саид- Ибрагим; ок. 1441–1495). Абу-л-Хайр создал обширное ханство в пространстве степей и лесостепей Синей орды (Кок орды) от р. Урал на западе до оз. Балхаш на востоке и от Арала на юге до нижнего Иртыша на севере. Он собрал орду на окраине (предположительно северной), где был провозглашен ханом, а затем расширил свои владения к югу, совершая набеги на Хорезм, Сыгнак, Самарканд, Бухару. В 1446 г. Абу-л-Хайр стал верховным ханом (хаканом) Узбекского ханства Шибанидов, а в 1448 г. откочевал на юг и перенес ставку в Мавераннахр. На западе влияние и ясак Абу-л-Хайра время от времени распространялись на правобережье Волги от Булгара до Дербента. Траекторию Абу-л-Хайра по-своему повторил Ибак, собравший орду и ставший ханом на севере страны Шибанидов. Через два года после смерти Абу-л-Хайра, в 1470 г., он при поддержке ногай- ских (мангытских) мурз Мусы и Ямгурчея взял Тюменский улус, убив его князя Мара из рода Тайбугидов. Диапазон кочевий Ибака в волго-уральском пространстве расширялся, а после расправы в 1481 г. над ханом Большой орды Ахматом он стал ключевой фигу- рой в ордынском поясе. Не вполне ясно, ханом какой орды был Ибак: по Львовской летописи — ногайским, по сибирским летопи- сям — казанским и тюменским (при этом не вполне понятно, ка- кой Тюменью он владел — уральской на Туре или кавказской на Тереке). Судя по всему, одиссея хана Ибака охватила все эти улусы: в разное время он кочевал и воевал в союзе с ногайскими мурзами, владел Тюменским юртом, а в 1493 г. стал «казанским царем». Глава 10. Уральская рапсодия 445
Каганские амбиции Ибака видны в его письме Ивану III 1494 г.: «Ино мне съчястье дал бог, Тимер Кутлуева сына убивши, Саинский [Батыев] есми стул взял» (Посольская книга 1984:48, 49). Благодаря высокой мобильности и коммуникации кочевой элиты, ордынский пояс представлял собой политическую и куль- турную непрерывность, жил в одном ритме и по одной ясе (позд- нее во многих ордынских областях ясу Чингис-хана заместил ис- лам). Даже в XV–XVI вв., когда постордынский мир был фрагментирован, события в одном улусе вызывали цепную реак- цию в других. Перемещения ханов и султанов по всему ордын- скому поясу (например, крымских царевичей — в Казань, бухар- ских — в Сибирь, казахских — в Ногаи) исходили из убежденности Чингисидов в своем праве на все это пространство. Кроме того, ордынской элите была свойственна высокая демографическая мобильность благодаря обильной плодовитости гаремов и впе- чатляющей смертности из-за ставшей чуть ли не обычаем брато- убийственной конкуренции. Междоусобица, иногда чудовищно жестокая, по-своему стимулировала движение элиты, а вслед за ней — кочевых улусов и оседлых жителей. Эти коммуникации поддерживали этнокультурную непрерывность ордынского поя- са, и всякий раз очередная подвижка приводила к освежению этой непрерывности, а заодно к нивелировке культуры, языка и физико-антропологического облика населения смежных улусов. Поздняя Орда иногда напоминала сутолоку бродячих войск, в которой вожди отнимали друг у друга целые улусы и армии. Классическим случаем такого рода был конец Большой орды хана Ахмата, казавшейся накануне «стояния на Угре» могучей армией. Львовская летопись под 1481 г. скупо описывает ее фи- нал: «Егда же прииде [Ахмат] в Орду, и прииде на него князь Ивак Ногайский и Орду взя. А самого безбожного царя Ахмата уби шурин его, ногайский мурза Амгурчей» (ПСРЛ Т. 20 1910:346). Выражение «Орду взя» означает, что Ибак не громил армию Ахмата, а просто отнял ее у хана-неудачника, застав его врасплох на зимовье близ Азова. Большая орда, преемница Золотой орды с 1430-х гг. (Кучкин 1991:27), легко перешла из рук в руки; обо- шлось даже без обильного кровопролития (не считая убийства хана). Двадцать лет спустя Большая орда в последний раз смени- ла хозяина и номинально прекратила свое существование — 446 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
весной 1502 г. у слияния рек Самары и Сулы ее хан Ших-Ахмет был разбит крымцами и бежал. На сей раз Орду «взя» крымский хан Менгли-Гирей, тут же объявивший себя преемником ордын- ских владык, а сыновья и племянники большеордынского хана «бежали в Россию и по обыкновению получили себе в управле- ние волости и города» (Худяков 1923:76; Горский 2005:183). Подобные неожиданные, на первый взгляд, миграции элиты сви- детельствуют о включенности Москвы в ордынский пояс и о ее статусе «укрытия царей». Претензии Менгли-Гирея на «Саинский стол» (престол Батыя) еще менее соотносились с реальностью, чем амбиции его предше- ственников на этом поприще — Ахмат-хана и Ибак-хана. Укрыв- шись с трофейным престолом в Крыму (этой «неприступной с суши разбойничьей берлоге», по выражению В. О. Ключевского), он спровоцировал претензии других окраинных Чингисидов на номинальную верховную власть — уже не во всей Кыпчакской степи, а в своих улусах. Завоевательные стратегии уступили ме- сто ясачно-грабительским притязаниям мелких ханов и султанов на соседние земли и торговые перекрестки, а также захватам друг у друга этих «кормлений». Частые переделы владений оживляли стихию «стайности» — своеобразную ордынскую демократию, выражавшуюся в перехо- дах целых улусов и элей от побежденных к победителями (кото- рые при этом постоянно менялись ролями). Ордынский пояс, утратив целостность и прочность, часто рвался и срастался уже из лоскутов. Перемещение силовых узлов по ордынскому поясу во многом связано с персональными качествами и мотивами ко- чевых вождей, а относительная устойчивость постордынского мира определялась: (1) высокой мобильностью кочевой элиты (прежде всего Золотого рода Чингис-хана); (2) привязкой орд к различным очагам оседлости (в «пустых местах» большие орды не собирались); (3) конкуренцией вождей с частой ротацией вла- сти и перемешиванием степного населения. Ордынский пояс был связан общей иерархией элит или, вер- нее, постоянно обновляющейся иерархизацией. Для степной эли- ты место во власти было ведущей мотивацией и смыслом мироу- стройства. Крымский хан Саадет-Гирей, едва вступив на престол после смерти Мухаммед-Гирея в 1523 г., изложил свою картину Глава 10. Уральская рапсодия 447
мира в письме великому князю московскому Василию III: «И как [турецкий] салтан Сюлеймен Шаг таков у меня брат есть, так же и астороканской Усейн-царь, то мне брат же. А и в Казани Саип- Гирей цар[ь], и то мне родной брат, и с ыную сторону — казатцкой цар[ь], то мне брат же, а [ногайский] Агыш княз[ь] мой слуга. А с сю сторону черкасы и тюмени мои же, а [польский] король холоп мой, а волохи — и то мои нутники и стадники» (Зайцев 2004:99). Траектории вождей впечатляют протяженностью и извилисто- стью. Например, путь хана Тохтамыша в конце XIV в. начинается в пространстве Кок орды (Синей орды), где под опекой Тимура хан двинулся в первые походы. Затем, после «великой замятни» и пресечения династии Батыя, Тохтамыш захватил власть в запад- ной части Орды (Белой орде, Ак орде), кочевал с войной по Средней Азии, Закавказью, Крыму, Литве и Руси, после чего, раз- битый Тимуром, укрылся в Тюмени — не то за Кавказом, не то за Уралом. Если учесть, что маневры хана сопровождались миграци- ями и смешением улусов и элей, то очевидна его роль (несмотря на неудачи) в поддержании ордынской коммуникации. Вместе с Чингисидами и независимо от них татарские беки и мирзы мигрировали из улуса в улус, в том числе через Волгу и Урал. По сообщению татарской летописи, «пришел Мир-Тимур [эмир Тимур] и взял Болгар, разорил», а сын правителя Бул- гарского вилайета хана Абдуллы по имени Алтун-бек перешел в «город Казань», где «держал юрт»; другой сын хана, Алим-бек, «не возлюби Казань, пришел в Тобол-Туру… держал [там] юрт. Старая Тобол-Тура построена им»; по воле Ибака предки ряда башкирских родов переселились с берегов Иртыша к «Чулману» (Исхаков 2010:20, 30). В 1509–1515 гг. под нажимом крымцев но- гайские мирзы переправились с правого берега Волги на левый, а в 1519 г. под натиском казахского хана Касима перекочевали назад (Исин 1985:41–44). После гибели хана Хакк-Назара в 1580 г. «мно- гие из Казатцкие Орды люди розошлися по иным землям — в Ногаи и в Бухары»; по сообщению ногайского бия Уруса, в 1581 г. двадцать тысяч казахов явились к нему, а остальные во главе с но- вым царевичем отступили на Иртыш (Трепавлов 2002:370, 371). Помимо элей и улусов, по ордынскому поясу текли потоки не- вольников, ради которых совершались многие кочевые рейды. Основными рынками рабов в Причерноморье были Азов, Кафа 448 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
(и далее Стамбул), в Прикаспии — Астрахань, в Средней Азии — города Мавераннахра. Рабы были самым ходовым товаром, мери- лом престижа, предметом роскоши и удовольствий, обслугой и «строительным материалом», строившим для себя селения. Захват ясыря сам по себе был азартным промыслом, а его дележ, дарение и перераспределение — основой идеологии господства и этики элитных связей. В плане колонизации этот «кругооборот ясыря» был механизмом миграций, смешения, кооперации и раз- множения — ордынский пояс поглощал и переваривал разноэт- ничное население соседних народов и стран. Сила хана или султана измерялась численностью его войска, и не случайно подобными сведениями (нередко эпически преуве- личенными) пестрят известия о степных владыках и войнах. Эта сила могла ситуативно колебаться от горстки приближенных до огромной армии, и важной ее характеристикой была скорость сбора войска. По словам Ибн Рузбихана, когда старший хан каза- хов, Бурундук, «во все стороны улуса казахов посылал: “садитесь на коней для набега”, то в тот же час являлись четыреста тысяч колчанов богатырей» (Султанов 1982:88). При этом собственная гвардия хана могла быть немногочисленной — например, у хана Ибака его собственных «казаков» насчитывалось всего около ты- сячи, а остальное войско составляли «улусники», которых хан мобилизовал и, по своему усмотрению, перемещал (Исхаков 2010:23). Степная демократия выражалась в том, что улус мог однажды не явиться на зов хана и покинуть его. Этот своеобразный пле- бисцит — голосование сбором (за) или откочевкой (против) — случался обычно осенью, в преддверие сезонных набегов. Например, осенью 1511 г. тот самый Бурундук, который собирал четырехсоттысячное войско, в одночасье оказался ханом без орды и уже в роли изгнанника удалился к своей дочери в Самарканд, где умер на чужбине; преемник Абу-л-Хайр-хана, Шайх-Хайдар-хан, однажды разослал во все стороны своих вла- дений призыв к сбору для сражения с Айбак-ханом, но «люди и войско не собрались» (Султанов 1982:115, 116). Общая ситуация наращения и сокращения войска и власти у ханов и султанов во многом зависела от их персональных качеств и успехов конку- рентов — соседние орды и улусы сплетались в силовую сеть, Глава 10. Уральская рапсодия 449
внут ри которой перетекала кочевая масса ордынцев, эпизодиче- ски скапливаясь в одних узлах и растворяясь в других. Ритмы расхождения и схождения чередовались, создавая динамику — своеобразное дыхание — ордынского пояса. Степная демократия нередко оборачивалась смутой после смерти хана,7 особенно успешного завоевателя и собирателя зе- мель. Например, в 1512–1518 гг. огромное пространство от Волги до Иртыша с миллионом подданных находилось под властью 60-летнего казахского хана Касима, но после его смерти в 1521 г. орда едва выжила: его преемник Мамаш-султан неожиданно умер в сражении от удушья, а Тахир-хан (1523–1524), отступая под ударами ногаев с Яика в Кочкару, сохранил лишь пятую часть войска: «люди, которых было около четырехсот тысяч, вдруг от- вернулись от него и рассеялись»; «весь народ разом отделился и покинул его»; «он остался среди киргизов и умер в самом не- счастном положении» (Султанов 1982:21, 82, 116; Абусеитова 1985:43, 44). Казахская и Ногайская орды — типично уральские по своей окраинности и кочевой демократии, хотя первой правили Чингисиды, а второй — мирзы из рода Эдиге. Их корни и устои связаны с «голосованием откочевкой», или «казачеством». История казахов («киргизских казаков», киргиз-кайсаков) нача- лась в 1450-е гг., когда султаны Гирей и Джанибек увели у Абу-л- Хайр-хана часть кочевых «узбеков» (около двухсот тысяч) в Могулистан, где их прозвали узбак-казак — «казакующие» (отко- ловшиеся, свободные) узбеки. После смерти Абу-л-Хайр-хана в год мыши (1468) Гирей и Джанибек вернулись в Узбекский улус и захватили там верховную власть, частью истребив, частью из- гнав своих соперников. Прежнее двойное название, имевшее смысл в Могулистане, в Узбекском улусе сохранилось наполови- ну — казаки (Султанов 1982:114). По-своему «казачьей» была и Ногайская орда, раскинувшаяся от Волги до Иртыша. Ее элиту образовали мангыты, в 1391 г. уве- денные бием (князем) Эдиге из владений Тимура в отдаленное междуречье Яика и Эмбы. В. В. Трепавлов, посвятивший Ногай- ской орде обстоятельное исследование, отмечает, что главная 7 По наблюдению Т. И. Султанова, «почти всякий раз после смерти хана в степи наступали смутные времена» (Султанов 1982:85). 450 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
особенность ногаев состояла в их «казачестве» (состоянии отко- ловшейся бродячей орды), а имя свое они получили, скорее всего, не от беклярибека Ногая (конец XIII в.), а от хана Тугатимурида Кара-Ногая (середина XIV в.) (Трепавлов 2002:140, 488). Рискну допустить, что им все же досталось имя Ногая, но не как соб- ственное имя правителя, а как нарицательное обозначение бе- ка-раскольника, отложившегося от Золотой орды на дунайской ее окраине. Преобразования имен собственных в нарицательные у ногаев обычны: например, от Нур ад-Дина пошел титул нура- дин (князь правого крыла), от Кой-Кабады — кековат (князь ле- вого крыла). Впрочем траектории названий у кочевников на- столько подчас замысловаты, что их разыскания удобнее завершать обычной для мусульманских сочинений ссылкой «а Аллах лучше знает». Казахи и ногаи сходны «казачеством» («ногайством») и коче- вой демократией, не отягощенной устойчивым единоначалием. Уральские орды выглядят вольными на фоне жесткой иерархии Коренного юрта, Золотой орды или Крымского ханства. Они бо- лее всего подходят под определение «вольной степной колонии», поскольку создавались отколовшимися от основных ханств во- ждями. Изгойство султанов и беков — обычный мотив позднеор- дынской колонизации, когда в степи действовал маховик «рассе- яния царевичей»: элита одинаково бурно плодила (в гаремах) и губила (в усобицах) потомство, и многие царевичи находили спа- сение в свободном кочевье — казачестве. Дочерние улусы вырастали и из «крыльев» орды. Ногаи и ка- захи естественным для кочевников образом не только собира- лись в орды, но и делились внутри орд — в боевом порядке, в ре- гулярной мобилизации — на десятки, сотни, тысячи, тумены (тюмени), крылья. Султаны и князья не имели прав на землю (территорию), но распоряжались своими войсками; а коль скоро война была ведущим мотивом социальной организации, воена- чальники нередко воспринимались как родоначальники. Со вре- менем в Казахском ханстве обособились Улу жуз (Большой, или Старший, жуз), Орта жуз (Средний, или Серединный, жуз) и Киши жуз (Малый, или Младший, жуз) (Султанов 1982:83). В Ногайской орде выделялись части бия (центр), нурадина (пра- вое крыло) и кековата (левое крыло); кроме того, ногаи раздели- Глава 10. Уральская рапсодия 451
лись по берегам Волги на Большую (бия Исмаила) и Малую (мир- зы Гази) орды (Трепавлов 2002:311). Иерархизация одновременно структурировала и фрагменти- ровала ордынский пояс. Доминирование одной части над другой определялось «по даругам»: в подчиненные земли направлялись даруги (управляющие и сборщики налогов, баскаки), отчего округа тоже назывались даругами или дорогами. В «Шейбани- наме» при описании событий 1429–1430 гг. рассказывается о на- значении даругами в подвластную Абу-л-Хайру область Чимги- Туры знатных лиц из племени кушчи, найман, уйгур, кунграт, дурман (Исхаков 2010:17). В свое время даруги (баскаки) собира- ли татарскую дань на Руси: помимо московского даруги, упоми- наемого в Симеоновской летописи под 1432 г., были даруги в Твери, Нижнем Новгороде и Рязани (Вернадский 1997:451–485). На «дороги» были поделены земли башкир, и Сибирская, Ногайская, Казанская и Осинская дороги сохраняли свои адми- нистративные очертания в Башкирии до XVIII в. (Чагин 1995:50– 52). Земли Казанского ханства делились на пять даруг — Алатскую, Арскую, Галицкую, Зюрейскую (или Чувашскую) и Ногайскую; в русских источниках даруги отождествлялись с до- рогами, ведшими из Казани в Алат, Арск, Галич, Зюри и Ногаи (Худяков 1923:19; Чураков 2005:142, 143). Право даруги (дороги) читалось так: кто направляет даругу (дорогу), тот и правит.
От Казани до Сибири
После «великой замятни» ордынский пояс ослаб, но его оста- точный потенциал послужил успехам московской колонизации. Приемы дипломатии и подчинения ордынских владений первона- чально были выработаны в треугольнике Москва–Касимов–Казань. Роль татарских (прежде всего касимовских) царей и царевичей — ключевая не только в судьбе Московского царства (см. гл. 6), но и в русском движении на восток. «Родство в ордизме» долгие годы обеспечивало взаимопонимание Казани и Москвы, несмотря на языковые и религиозные различия, равно как и подогревало кон- куренцию за первенство в одном геополитическом поле. Становление Казанского царства связано с московско-ордын- скими контактами и конфликтами на Волжском пути. Великая Булгария, жестоко разгромленная монголами, в ордынскую эпоху 452 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
сохраняла самобытность благодаря окраинности в пределах ко- чевой империи — ханы предпочитали лесам степи, и область слияния Волги и Камы оставалась отдаленным улусом. В 1361 г. Булгар достался беку Булат-Тимуру, который в 1370 г. был разбит русскими войсками и бежал на Нижнюю Волгу. Булгаром овла- дел бек Хасан («Осанн» русских летописей), но его, опять-таки силой московских войск, сместил беклярибек Мамай, посадив в Булгаре своего ставленника Мухаммед-султана. Изгой Хасан поднялся по Волге к устью Камы и в ста верстах от Булгара в 1370-е гг. основал новый город, названный его именем — (в пере- огласовке) «Казань» (Худяков 1923:20; Егоров 1985:63, 102–104). Казань с первого дня была перекрестком влияния Москвы и Орды и уже в 1376 г., после похода московско-суздальской рати, приняла русского даругу (Любавский 1996:259). В 1436 г. низло- женный ордынский хан Улу-Мухаммед, внук Тохтамыша, отсту- пил сначала с Волги в Крым, затем откочевал на Русь, заняв го- род Белев, после чего поднялся по Волге и взял Казань. Явление в 1438 г. хана-изгоя Улу-Мухаммеда и его трехтысячного войска выглядело татарской колонизацией края и стало вехой образова- ния Казанского ханства (Худяков 1923:22, 23). Примечательно, что и это окраинное для Орды ханство возникло как убежище хана-казака и его гвардии. После успешных походов Улу-Мухаммеда на Москву в 1439 и 1445 гг. русско-татарские отношения приобрели вид унии, а по- явление внутри Московии Касимовского царства обогатило связи Казани и Москвы взаимными притязаниями по родству, посколь- ку султан Касим был братом казанского царя Махмутека. Казанцы и московиты (касимовцы) так же непринужденно воева- ли друг с другом, как и мирились: например, после неудачных военных приготовлений казанский Али-хан (Ильхам) и Иван III сошлись на мире по правилу «быть другом с другом и врагом с врагом». Обоюдной была даже дань: присутствие в Казани мос- ковского даруги не исключало встречной московской платы ка- занскому (как и касимовскому) царю (см.: Нольде 2013:134, 139). При сыновьях хана Ибрагима рука Москвы легко дотягивалась до Казани. Например, царевич Мухаммед-Эмин (Махмет-Амин) еще в детстве отъехал в Москву и получил от великого князя в корм- ление Каширу, в то время как его брат Али-хан (Ильхам) правил Глава 10. Уральская рапсодия 453
в Казани. В 1487 г. произошла «рокировка»: рать Мухаммед- Эмина и кн. Даниила Холмского взяла Казань, место Али-хана занял Мухаммед-Эмин, а Али-хан был увезен в Москву; отныне Мухаммед-Эмин сидел в Казани, а Али-хан — в Москве (затем в ссылке в Вологде). В 1490 г. казанцы, касимовцы и крымцы друж- но участвовали в походе против Большой орды. В конце XV в. ка- занско-московские связи укрепились настолько, что Мухаммед- Эмин правил Казанским царством в качестве московского присяжника и данника, при нем был московский даруга Федор Киселев, а Иван III присоединил к своему титулу звание «Болгарский». В 1500 г. казанский хан Мухаммед-Эмин командо- вал московской армией в войне с Литвой. Граничащая с побра- тимством прочность казанско-московских уз выражалась в том, что Кашира и Звенигород — два коренных города, которые счи- тались уделами старшего и второго сыновей московского кня- зя, — были отданы в кормление казанским царевичам Мухаммед- Эмину и Абдул-Латифу (Худяков 1923:52, 55–59; Любавский 1996:260, 261; Нольде 2013:138). Реваншем Орды стала северная стратегия держателя «Саин- ского стула» Менгли-Гирея. В притязаниях на Казань крымский хан в очередной раз использовал брачно-родственные узы: он предусмотрительно взял в жены (в гарем) Нур-Султан, овдовев- шую казанскую ханшу, мать казанского царя Мухаммед-Эмина. Когда в 1518 г. Мухаммед-Эмин умер, не оставив наследников (династия Улу-Мухаммеда пресеклась), крымские Гиреи заявили претензии на казанский престол наперекор Москве, сажавшей в Казань касимовских царевичей. С той поры политика Казани на- поминала шахматную партию, в которой двигали фигуры прави- тели Крыма и Москвы. В 1519 г., когда по воле Москвы касимовский царевич Шах-Али (Шигалей) был провозглашен казанским царем, из Крыма в Казань уже собирался царевич Сахиб-Гирей, который в 1521 г. прогнал Шах-Али и занял казанский престол; в 1524 г. его сме- нил крымский султан Сафа-Гирей, правивший в Казани больше 20 лет до 1549 г. с четырехлетним перерывом (1532–1535), когда в Казани сидел касимовский царевич Джан-Али (Нольде 2013:140– 143). Тридцать лет с короткими «касимовскими паузами» в Казани царствовали крымские Гиреи: Сахиб-Гирей (1521–1524), 454 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Сафа-Гирей (1524–1532; 1535–1546; 1546–1549), Утемиш-Гирей (1549–1551) (Трепавлов 2002:216).8 Десятилетие пассивности Москвы в пору малолетства Ивана IV не сгладило противоречий между казанской знатью и крымской свитой Сафа-Гирея. В 1546 г. казанцы (татары Кадыш и Чура Нарыков, а также Тугай от горной черемисы) запросили в Москве Шах-Али на царство. Правда, и на этот раз он оказался «халифом на час» и вскоре был изгнан Сафа-Гиреем при под- держке ногаев. Б. Э. Нольде полагает, что именно тогда Иван IV потерял надежду на «своего хана» в казанской междоусобице и пришел к мысли «об уничтожении Казанского царства» (Нольде 2013:147).9 По наблюдениям М. Г. Худякова, до 1552 г. «войны между Казанью и Москвой с обеих сторон нельзя назвать завое- вательными»: три вторжения казанцев (1439, 1445 и 1521 гг.) и пять походов московитов (1469, 1487, 1506, 1524 и 1530 гг., не счи- тая кратких рейдов 1478, 1523, 1545, 1549 и 1550 гг.) не имели це- лью территориальные захваты (Худяков 1923:121). Взятие Казани в 1552 г. было уже завоеванием и сопровожда- лось заменой хана московским наместником, а также «уничтоже- нием татарской аристократии» (Нольде 2013:159) и замещением ее московской знатью, что вполне в духе тотальной колонизации с «выводом бояр». На место князей и мурз в Казань прибыли московские воеводы и дьяки; вновь построенные крепости Свияжск (1551), Алатырь (1552), Лаишев (1557) были заселены стрельцами и казаками. «Таким образом, первая здешняя рус- ская колония (которая оказалась не единственной) возникла в результате изъятий больших территорий, ранее принадлежав- ших казанскому царю и его правящему классу, практически уничтоженному в ходе завоеваний» (Нольде 2013:195, 196). Однако во взятии Казани участвовали не только русские, но и «московские татары» (касимовцы), а также Шах-Али и казанские князья Чапкун Отучев, Бурнаш, Костров и другие (около 500 че- 8 Крымский хан Мухаммед-Гирей заявлял претензии и на Касимов — например, в 1516 г. он предлагал поставить касимовским царем крым- ского султана Сахиб-Гирея вместо Шах-Али (Худяков 1923:76). 9 Другие авторы считают, что Иван IV вплоть до января 1552 г. не имел намерений включать ханство в состав России, и лишь беспомощ- ность Шах-Али подтолкнула его к взятию Казани с заменой хана рус- ским наместником (см.: Котляров 2005). Глава 10. Уральская рапсодия 455
ловек) (Худяков 1923:131). Кроме того, в казанской драме особую роль сыграли ногаи, предводитель которых, бий Исмаил, видел в Москве союзника (в частности, в борьбе с Крымом). Именно но- гаи возвели на казанский престол астраханского царевича Едигера, который прежде восемь лет служил на Руси, затем пере- брался в Ногайскую орду, после чего стал последним ханом Казани, а после поражения снова вернулся в Москву, где был кре- щен как Симеон Касаевич. За взятием Казани последовала тотальная московская коло- низация края «всем миром» с участием князей, дворян, кре- стьян, служителей культа. В первую очередь земли получили князья Гагарины, Темкины-Ростовские, Сицкие, Ушатые, Щети- нины, Засекины, Булгаковы, Мезецкие, Лобановы-Ростовские, Бахтеяровы-Ростовские, Стародубские и др. Князья и дети бояр- ские осваивали новые владения силами своих крепостных и слуг. В 1566 г. в Свияжске числилось 28 русских князей и детей бояр- ских, которым принадлежало 30 деревень с 543 крепостными. Следом хлынул поток купцов, ремесленников, промысловиков и бродяг, которые становились волжскими рыбаками, грузчиками или разбойниками (Нольде 2013:208–213). Особую роль к колонизации играла православная церковь, ко- торая «шла вслед за русским войском и внедрилась в Казани сра- зу после ее падения»: в 1556–1557 гг. архиепископу Казанскому и Свияжскому Юрию воевода Петр Шуйский пожаловал рыбные угодья и землю по обоим берегам Волги вблизи устья Камы; за десятилетие во всех уездных городах появились церкви, а в Казани — два десятка, в большинстве каменные. Развернувшееся крещение татар играло роль присяги новой власти. По словам Б. Э. Нольде, «крещение давало татарам что-то вроде граждан- ства, которое юридически уравнивало их с русскими. С XVI в. крещеные стали занимать местные административные должно- сти. Те из них, кто принадлежал к княжеским родам, получали высокие посты при московском дворе и в правительстве, иногда становились воеводами в уездах, населенных их соотечественни- ками и бывшими единоверцами» (Нольде 2013:203, 234, 237). Многое из случившегося в Казани на свой лад повторилось в Астрахани. Подобно Казани, Астрахань была крупным «база- ром» на Волжском пути и представляла собой не столько само- 456 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
стоятельную орду, сколько ханскую резиденцию и таможню, при- носившую обильный доход от продажи рабов, рыбы и соли. С распадом Орды в середине XV в. Астрахань стала прибежищем большеордынских ханов, зависящих в своей власти от соседей: как за Казань боролись правители Крыма и Москвы, так за Астрахань — ханы Крыма и мирзы Ногайской орды. В известном смысле Астраханское царство во владениях Ногайской орды напо- минало Касимовское царство в пределах Московии. В 1520-е гг. Астрахань, как и Казань, подпала под крымское влияние. Москва была вовлечена в далекие для нее астраханские дела чуть ли не поневоле. Крымцы и ногаи видели в ней не нарождаю- щуюся империю, а покладистую пособницу в обустройстве Нижнего Поволжья. Предводители орд поочередно зазывали Москву в астраханские распри. Например, крымский хан Мухам- мед-Гирей предлагал московскому князю занять Астрахань и оста- вить в ней гарнизон: «Великого же князя людем сидети тысячи три или четыре с пушками и с пищалми, и рыба и соль, что надоб- ное, то брату моему великому князю, а моя толко бы слава была». Саадет-Гирей весной 1524 г. провоцировал Василия III к походу на Астрахань: «А учнеш Азсторокан воевати, Волгою суды запроважу, а полем конную рат[ь] пошлю, так же и на ногаев, недругов твоих рат[ь] пошлю, а водою будет суды надобе, и яз суды пошлю» (Зайцев 2004:81, 104). В свою очередь ногайский нурадин Исмаил в 1551–1552 гг. не раз склонял Ивана IV воевать Астрахань и поса- дить туда Дервиш-Али, а после взятия Казани предлагал объеди- нить в походе на Астрахань ногайскую конницу и русскую судовую рать (Трепавлов 2002:262, 263). Поддаваясь на уговоры, москов- ский царь в 1549–1551 гг. все еще скрывал за рейдами казаков свои притязания на Астрахань (Зайцев 2004:143, 145). Астрахань была скорее символом власти, чем ее средоточием. «Чехарда» ханов выражалась в частом, если не регулярном, пере- ходе ставки из рук в руки между ногаями, крымцами, черкесами и русскими. И внешне Астрахань слабо напоминала неприступ- ную крепость, располагаясь (или даже перемещаясь) по остро- вам, а ее «фортификации» состояли из присыпанного землей ка- мышового плетня (Зайцев 2004:109, 166). Неудивительно, что ее легко брали ногаи, крымцы и казаки, и в 1556 г. русские воеводы вошли в город без выстрела. Глава 10. Уральская рапсодия 457
В 1550-е гг. Москва взяла не просто города Казань и Астрахань, она взяла Волгу — ключевую магистраль Северной Евразии, пе- рекресток коммуникаций Юга, Севера, Запада и Востока. На Волге сходились водные и степные пути русских, татар и фин- но-угров. Великая река во все времена была руслом геополитики, по которому шел поток власти и рабства, и до Москвы никто не обладал ею целиком. Контроль над Волгой открыл Москве гори- зонт всей Евразии, и за Волгой началась Российская империя. Взятием Казани и Астрахани Иван IV во многом обязан но- гайскому бию Исмаилу. При наступлении Москвы на Казань в 1552 г. Исмаил (тогда еще нурадин), вопреки воле брата Юсуфа, предотвратил контрудар ногаев, а в 1554 г. обеспечил успех рати Юрия Шемякина-Пронского при взятии Астрахани, хотя сам не участвовал в походе. При этом Исмаил достиг своей цели — об- рел высоту в ордынском поясе, сокрушив руками Москвы волж- ских ханов и ущемив господство крымского хана. Мирза Исмаил проложил Москве путь и в Сибирь. Под его воз- действием Москве присягнули башкиры, состоявшие в подчинении у ногаев. Его присяга Ивану IV в 1554 г. — «нагаи… ныне все ко го- сударю нашему приложилися и шерть дали на том, что им во вся- ких делах слушаться государя нашего» (Кобеко 1886:12) — побуди- ла сибирского князя Едигера в январе 1555 г. бить челом Ивану IV, чтобы он землю Сибирскую взял «во свое имя и от сторон ото всех заступил и дань свою на них положил и дорогу своего прислал, кому дань собрать». В ответ московский царь объявил, что прини- мает Сибирь «под свою руку» (ПСРЛ Т. 13 1965:248) и к титулам своим добавил «всеа Сибирскыа земли повелитель» (Преобра- женский 1964:384). Иван IV направил в Сибирь своего даругу, сына боярского Дмитрия Непейцына, и хотя дань собиралась неисправ- но, сибирский князь числил себя подданным русского царя. В 1557 г. ногайский князь Исмаил вторично принес шерть царю Ивану IV, назвав себя холопом московского царя, и за ним тут же последовал Едигер, приславший в Москву шертную грамоту в том, что «учинил князь в холопстве, дань на всю свою землю положил и вперед ежегод беспереводно та дань царю и великому князю со всей Сибирской земли давати» (ПСРЛ Т. 13 1965:285). После первой присяги Едигера Сибирь «воевал шибанский царевич и людей поимал многих» (ПСРЛ Т. 13 1965:276), а после 458 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
второй присяги этот царевич — Кучум — убил Едигера (и его бра- та-соправителя Бекбулата) и взял Сибирь. Судя по хронологии, нашествие Шибанидов (султана Кучума в компании с отцом Муртазой и братом Ахмет-Гиреем) на Сибирь было ответом на переход князя Едигера в подданство Москвы (в историографии последовательность событий обычно выглядит иначе, будто агрессия бухарских Шибанидов подтолкнула Едигера к Москве). Едигер следовал воле Исмаила не только потому, что Сибирский юрт в 1550-е гг. находился в орбите влияния Ногайской орды (не исключено, что сибирские князья и сами происходили из ногаев-мангытов). Общая геополитическая ситуация зависела от того, кто перетянет «ордынский пояс», и в середине века Москва неожиданно для степных соседей выступила в роли по- бедоносной державы. Сибирские князья следовали за казанцами, астраханцами, ногаями, башкирами, а бухарские ханы, подобно крымским, пытались удержать за собой ордынский пояс. Северный поход бухарских султанов напоминает реванш «старо- го ханства», в династийных счетах выглядящий как «возвраще- ние Шибанидов». Сюжет «легитимности» Кучума в Сибири уходит на столетие вглубь, когда его дед (или прадед), хан Ибак, в 1460–1470-е гг. ут- вердился за Уралом, убив своего шурина, сибирского князя Мара из «Тайбугина рода» (убийство — вполне обычный, т. е. «леги- тимный», путь к власти в орде). В 1495 г. внук убитого Мара, Мамет, убил Ибака, разрушил прежнюю ханскую ставку Чимги- Туру, «и отойде оттуду внутрь Сибирские земли, и постави себе град на реке Иртыше, и назва его град Сибирский» (СЛ 1907:273). В свою очередь внук (или правнук) Ибака, султан Кучум, в 1563 г. убил сибирских князей из «Тайбугина рода» Едигера и Бекбулата с их сыновьями (за исключением Сейдяка) и утвердился в каче- стве Сибирского хана. Таким образом, «легитимной» (устояв- шейся) в Сибири можно считать не династию, а традицию враж- ды и взаимных убийств Шибанидов и Тайбугидов. Этот контекст объясняет последующие маневры Кучума, в частности его опасе- ния, колебания и отступления. Мотивации и миграции султанов и князей были двигателями колонизации, в том числе появления новых окраинных юртов. В истории города Сибири (Искера, Кашлыка) примечательны па- Глава 10. Уральская рапсодия 459
раллели с ист0рией Казани в том, что оба городка были основа- ны местными князьями (на Иртыше — Маметом, на Волге — Хасаном), удалившимися от прежних ханских ставок. Изначально эти «бекства» представляли собой окраинные «княжеские заим- ки», в которых укрылись изгои. Разросшиеся до улусов, они стали центрами торга и сбора дани, а потому привлекательной добычей для бродячих султанов. Захват этих «бекств» Чингисидами под- нял их статус до ханств (царств), а приход султанов и их гвардии изменил этнокультурный облик ордынских колоний: крымский султан Сафа-Гирей прибыл в Казань с крымцами и ногаями, бу- харский султан Кучум пришел в Сибирь из Бухары с сартами.10 В обоих случаях вновь образованные северные (лесные) ордын- ские колонии поддерживали связи с южными метрополиями — Крымом и Бухарой. Примечательно, что на покорение Сибирского юрта Кучум двинулся в сопровождении мулл, ахунов и абызов, «чтобы прове- сти дело обращения… с большой настойчивостью и успехом» (Миллер 1 2005:194; Исхаков 2010:27). Семь лет Кучум вел борьбу с местной знатью, насаждая ислам. По преданию, бухарский хан Абдулла трижды отправлял в Кашлык шейхов и сеидов, а неза- долго до прихода Ермака в Сибирь прибыл Шербети-шейх с сот- ней всадников (Скрынников 1986:92). В этом эпизоде теополити- ки видится прямая аналогия с синхронной колонизацией русскими Поволжья, куда воеводы явились в сопровождении служителей церкви. Столицы этих колоний нередко рисуются городами с царски- ми палатами и тронами. Однако, как уже говорилось, оседлость в городе в ордынское и постордынское время была для кочевника признаком слабости или старости. Историки доискиваются, в ка- ком из покоренных городов проживал хан Улу-Мухаммед — Казани или Нижнем Новгороде (Вельяминов-Зернов 1863:8, 9), тогда как на самом деле он жил в кочевой юрте. Так же вел себя хан Кучум, который «бродил» не потому, что лишился крова по 10 По преданию сибирских татар, войско Кучума разделялось на пять частей, из которых четыре назывались по землям (Кордак, Туралы, Аялы, Бараба), а пришедшие с ханом из Бухары и занявшие столичный округ — Сарты (Катанов 1896:10). Для степных кочевников в слове сарт заключен смысл «оседлый житель», городской и сельский, на каком бы языке он ни говорил (Бартольд 5 1968:189). 460 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
милости Ермака, а потому, что был кочевником и даже на склоне лет не изменял этому царскому образу жизни. Города по всему ордынскому поясу — от Сарайчика на Яике до Бахчисарая в Крыму — представляли собой базары и ставки (обыч- но зимовья) правителей.11 Слово сарай (перс. sarāi — «дворец») первоначально означало резиденцию правителя, а из-за соседства рынка могло распространиться на складские помещения. Нередко ордынские сараи-базары устраивались у переправ через большие реки (Астрахань, Казань, Сарайчик), благодаря чему служили удоб- ными таможнями и стратегическими узлами передвижений. В этом случае правитель собирал мзду не только за торговлю и провоз то- вара, но и за переправу (известны платы за переправы через Волгу, Яик, Белую). Кроме того, ордынские столицы были центрами куль- та и ритуалов. Например, в Сарайчике на Яике располагалась став- ка саида и курук — некрополь Джучидов и усыпальницы ногайских мирз (Бартольд 1966:395; Трепавлов 2002:589, 590). Ордынские города населяла по большей части не знать (она кочевала в степи), а промысловики, ремесленники, торговцы, землепашцы, бурлаки, паромщики и другие работники и рабы. В Астрахани и Сарайчике оседлых горожан называли тумаки; их не брали в войско («сараичевские люди — не воинские»), а при угрозе захвата города отгоняли в безопасное место, иначе они становились добычей победителей. По преданию, после казачье- го погрома Сарайчика в 1581 г. местные тумаки были переселены в Хиву (Трепавлов 2002:585–588, 591). Подобная подвижность «горожан» объясняет, почему захватчикам часто доставались пустые города, а сибирская столица Искер переходила из рук в руки всякий раз обезлюдевшей. Всех, кто видел остатки Искера (Кашлыка), смущали малые размеры Кучумова городища и скудость археологических находок. Николай Спафарий в 1675 г. назвал его «островом» (Спафарий 1882:45); В. Н. Пигнатти, проводивший в 1915 г. его раскопки, на- стаивал на его статусе города, но признавал:
Площадь земли, занятой крепостью, была мала, и нельзя как будто бы допустить, что здесь находился город и могло посто-
11 Г. И. Перетяткович полагал, что ногайский Сарайчик был торговым центром и зимовьем мангытского государя (Перетяткович 1877:139, 523). Глава 10. Уральская рапсодия 461
янно жить значительное количество людей. Вернее, что здесь жил властитель, его приближенные, прислуга и стража, — все это, конечно, в ограниченном числе; здесь же во время враже- ских нападений собирались и войска (Пигнатти 2010:200). Последняя догадка — явно связана с русским стереотипом «города». Кочевники, напротив, в случае угрозы избегали за- граждений, предпочитая им сколь угодно дальние маневры. И Кучумов городок, судя по летописям, ни разу не осаждался, поскольку пустел при подходе врага. Малую площадь городища принято объяснять размывами Иртыша, однако расположение Искера крайне неудобно для оседлой жизни. Археолог А. П. Зыков, копавший Кучумово городище в 1988 и 1993 гг., живописует: Условий хуже, чем здесь, мне испытывать не приходилось… Раскоп на маленькой площадке, расположенной на самом краю 60-метрового почти отвесного обрыва… Оба полевых се- зона раскопок на Искере неизменно стояла жаркая безвет- ренная погода. Впрочем, скорее, это можно было считать благом — при сильном ветре и дождях работа здесь просто не- возможна. Но самой главной проблемой искерской экспеди- ции было отсутствие воды. И это на берегу величайшей си- бирской реки! Вода, вот она — рядом, внизу под обрывом. Но на многие километры ни одного сколько-нибудь удобного спуска, только отвесные обрывы или очень крутые склоны. С другой стороны речка Сибирка — огромный лог глубиной 40–55 метров, склоны которого, крутые сами по себе, еще и завалены в несколько слоев осклизлыми стволами упавших деревьев (Зыков 2010:115, 116).
Достаточно побывать на Кучумовом городище под Тобольском, чтобы задуматься об эфемерности городов у кочевников. Возможно, «столица» была удобна для обзора окрестностей, сбо- ра ясака, торговых встреч, остановок в зимнее время. Не исклю- чено, что неподалеку от городища находились усыпальницы зна- ти (астана), требовавшие присмотра. Прибывшие с султаном сарты наверняка использовали свои строительные навыки, но вряд ли им приходило в голову возводить крупный город на кру- том осыпающемся обрыве без доступа к воде. Не исключено, что известное ныне городище было лишь последним местонахожде- нием «сарая-базара» и городок Сибирь перемещался с места на 462 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
место, как это происходило с другими ставками ханов и биев. На границу тайги бухарского султана привела стратегия контроля над иртышской магистралью с сетью факторий, селений и охот- ничьих угодий. Искер представлял собой северный узел этой об- ширной сети и ключ к таежным ресурсам с доступом к податно- му населению остяков и их пушному ясаку. Царь Кучум едва ли подолгу наслаждался уютом землянок, ибо ритм его жизни со- стоял в кочевьях по всему Прииртышью. Тайга Зауралья не притягивала к себе больших степных орд, поскольку не представляла собой богатых угодий для грабе- жей-кормлений вроде Мавераннахра или Руси. Кроме того, за- падносибирские буреломы служили естественной преградой для степняков, и, судя по преданиям хантов, татарская конница гиб- ла в болотах (Головнёв 1993:145, 146). И все же влияние степняков оставило настолько глубокий след в памяти жителей тайги, что до недавних пор они называли любого правителя ханом (напри- мер, в языках коми, хантов и селькупов «царь» — кан, кон, хон). Отзвуки ордынской эпохи слышны в именах и фамилиях остяц- кой и вогульской знати — Аблегирим, Алачев, Мурзин, Тайшин.
Переменчивый сентябрьский год
С взятием Казани обычно связывают движение на Урал Строгановых: например, С. В. Бахрушин полагал, что «падение Казани открывало доступ “на вершину Камы, на места изобиль- ные”… Казань пала в 1552 г., а уже в 1558 г. сольвычегодские про- мышленники Строгановы ходатайствуют о разрешении обосно- ваться на новых “местах пустых”» (Бахрушин 1955:96). Однако события эти связаны не столь прямолинейно. Строгановы варили соль на Каме с начала XVI в., задолго до взятия Казани, а до них почти век этим занимались посадские люди Калинниковы из Вологды, устроившие соляной промысел сначала на р. Боровой, а в 1430 г. на р. Усолке, основав Усолье Камское (Соликамск). Первые русские колонии-фактории на Урале были выведены из Новгорода, и число торговых лавок в них (в Чердыни — 67, в Соли Камской — 26 в 1579 г.) свидетель- ствует о торговом характере колонизации (Берх 1821:3, 4, 188, 198), в которой Строгановы были не пионерами, а последователя- ми своих новгородских соотечественников. Энергично осваивать Глава 10. Уральская рапсодия 463
Средний Урал Строгановы принялись в 1558 г., причем, как заме- тил А. А. Введенский, «сразу с широким размахом» — заведением соляных и железоделательных промыслов, пашен и поселений (Введенский 1962:32). Вряд ли это случилось потому, что они вдруг разведали новый промысел на Каме или осознали выгоду торговли солью.12 «Промышленная колонизация» Строгановых, будучи исходно новгородской, по стилю напоминает колониальную практику английских и голландских компаний. И речь может идти не только о сходстве, но и о конкуренции английского и строганов- ского проектов (см. рис. 9). Трудно сказать, как далеко размахну- лись бы Строгановы в своих притязаниях, если бы Иван Грозный не был встревожен успехами английских купцов-искателей, бы- стро освоивших Волжский путь и рвавшихся к Оби. Не исключе- но, что земли на Каме были срочно отписаны Строгановым для того, чтобы перекрыть англичанам ход с Волги на Обь (см. раздел «Дело Строгановых» в гл. 9). В середине 1550-х гг. Иван IV в гра- моте к английскому королю Эдуарду VI не упустил случая предъ- явить свой недавно приобретенный титул «повелителя всея Сибири» (Commander of all Siberia) (Небольсин 1849:33). В 1558 г. Григорий Строганов в ответ на свою челобитную по- лучил царскую грамоту, в которой Иван IV пожаловал ему «по обе стороны по Каме до Чюсовые реки места пустые, лесы чер- ные, речки и озера дикие, острова и наволоки пустые, а всего деи 146 верст», чтобы «на том месте городок поставити, и на городе пушки и пищали учинити, и пушкарей и пищальников и ворот- ников устроити для береженья от Нагайских людей и от иных орд». Со ссылкой на пермитина Кодаула, доставлявшего в Москву дань со всех пермичей, отведенные Строганову земли представ- лены ничейными («места искони вечно лежат впусте, и доходу в нашу казну с них нет никоторого»), поэтому от строгановских по- селений «пермичем и проезжим людем никоторые споны [помех] 12 Солеварение с давних пор известно на Руси и Урале: на Европейском Севере оно упоминается в Уставе новгородского князя Святослава Ольговича 1137 г., а начало выварки рассола из глубинных подземных вод отмечается в Тотьме с XIV в. (Колесников 1988:7). По археологиче- ским свидетельствам, в XII–XIII вв. на Каме существовала булгарская фактория, где торговали солью; здесь же, на Городищенском, найден и медный русский крестик (Белавин 1986:13–142). 464 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
не будет». Выбор места для городка солепромышленника обу- словлен «береженьем от Нагайских людей и от иных орд», а от- нюдь не удобством соледобычи: грамота (и, соответственно, че- лобитная) лишь намечала впредь «росолу искати, а где найдетца росол, и варницы ставити и соль варити». Из расчета Строганова и царя следовало разрастание колонии и создание слобод: «около того места лес по речкам и до вершин и по озерам сечи, и пашню росчистя пахати, и дворы ставити, и людей называти неписьмен- ных и нетяглых». Поселенцы на 20 лет освобождались от даней, оброков и дорожных повинностей, подлежали суду не пермских наместников и их тиунов, а Григория Строганова; в пожалован- ном владении дозволялся свободный торг: «а которые люди кто приедет в тот город нашего государства, или иных земель люди, с деньгами или с товаром, соли или рыбы купити, или иного то- вару, и тем людем вольно туто товары свои продавати и у них по- купати безо всяких пошлин». Из ограничений значились запре- ты добывать серебряные, медные и оловянные руды (если таковые будут найдены), принимать на поселение людей тяглых и пись- менных, беглых боярских людей, воров, татей и разбойников. Грамота завершалась оговоркой: «А что будет нам Григорей по своей челобитной ложно бил челом, или станет не по сей грамоте ходити или учнет воровати, и ся грамота не в грамоту» (см.: ДАИ 1 1846:168–170; Миллер 2005 1:325–327). Вслед за братом Яков Строганов получил в 1568 г. жалован- ную грамоту на соседние с камскими «места пустые, лесы чер- ные, и речки и озера дикие» по р. Чусовой на тех же условиях, но с льготами на 10 лет (видимо, для одновременного истечения льгот всех строгановских уральских городков на Благовещение 1578 г.). Таким образом, главное звено пути от Волги до Оби по Каме–Чусовой оказалось под контролем Строгановых и, опосре- дованно, Москвы. Разумеется, в своих действиях Строгановы и царь имели в виду не только «английскую угрозу», лишь подстег- нувшую движение русских на восток. Англичане занесли в Россию вирус европейской колониальной лихорадки, но и без них Москва и Строгановы были по-своему увлечены приобретением новых земель. При этом на севере Строгановы выступали больше как промышленники, на востоке — как колонизаторы-админи- страторы, рубившие остроги и крестившие туземцев. Глава 10. Уральская рапсодия 465
Братья Строгановы начали с городков «для береженья [от] Сибирских и Нагайских и иных орд людей»: Григорий в 1558 г. поставил Канкор на Пыскорском мысу Камы, а в 1564 г. двадца- тью верстами ниже по Каме на Орловском наволоке — Кергедан (Орел); Яков в 1568–1570 гг. срубил остроги по Чусовой для пере- крытия путей сибирцам и ногайцам, а «для утеснения сылвенских и иренских татар и остяков и чусовских и яйвинских и инвинских и косвинских вогулич над Сылвою и над Яйвою реками острожки [срубил] и наряд скорострельной и пушечки затинные и пищали и ручные и людей пушкарей и затинщиков и пищалников и во- ротников в тех острожках устроил» (ДАИ 1 1846:168–175; СЛ 1907:2–5). В 1560 г. был основан Пыскорский монастырь, полу- чивший соляные варницы в Рождественском усолье (Дедюхине) на Каме. По благословению митрополита Макария Строгановы строили церкви и приглашали священников, которым с 1565 г. было разрешено крестить татар и вогулов. В 1566 г. камские го- родки Строгановых были милостиво зачислены в опричнину (ДАИ 1 1846:172; Любавский 1996:440, 441; Оборин 1990:129). Земли, отписанные Строгановым, лишь в Москве считались подвластными русскому царю, тогда как туземцы иначе воспри- нимали эти претензии. Летом 1572 г. пришедшие с Волги 40 че- ремисов в компании с остяками, башкирами и буинцами побили у камских городков 87 «торговых людей и ватащиков», на что царь предписал братьям Строгановым отрядить голову, дать ему «ратных людей казаков охочих» и окаянных изменников из чис- ла ногайцев, вотяков, остяков побить, а живых пленников к шер- ти привести и аманатов (заложников) взять. Среди черемисов, остяков и вогулов следовало отделить союзников от противни- ков: первых надлежало беречь и жаловать, а вторых «побивать» и отнимать у них «живот» (имущество), а жен и детей отдавать «в работу» первым (ДАИ 1 1846:175, 176; СЛ 1907:5–7). В ответ летом 1573 г. татарский царевич Маметкул побил «данных» (платящих русским дань) остяков, а их жен и детей забрал в полон; попутно он пленил московского посла Третьяка Чебукова и сопровождав- ших его служилых татар (СЛ 1907:5–7). В конфликтах 1572– 1573 гг. уральские реалии заместили былые кремлевские опасе- ния относительно бойких англичан (тем более что их активность пошла на спад), и перед Строгановыми открылась новая 466 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
геополитика, связанная с «ордынским поясом» и несговорчивы- ми таежными князьями. Если в жалованной грамоте 1558 г. главной угрозой выступали «Нагайские люди и иные орды», то через 6 лет, в грамоте 1564 г., на их месте оказались «Сибирские люди и иные орды», и был упо- мянут «Сибирский салтан», сулящий войну Перми (ДАИ 1 1846:171). Еще десять лет спустя, в грамоте 1574 г., недругами называются «сибирские и нагайские люди» (или «сибирцы» и «ногаи»); здесь же содержится известие о том, что «Сибирский салтан» подчинил себе область Тахчеи и запретил остякам, вогуличам и югричам да- вать дань Москве, а также сожаление о том, что Григорий и Яков Строгановы «своих наемных казаков за Сибирскою ратью без на- шего [царского] веления послати не смеют». В ответ царь жаловал братьев Строгановых новыми землями «в Сибирской украине, меж Сибири и Ногаи» на Тахчее и Тобол-реке «с реками и с озеры и до вершин». Грамота содержательно повторяла предыдущие, включая льготы на 20 лет, но оставляла открытыми пределы отводимых владений. При этом Сибирь уже названа «Сибирской украиной» — окраинной частью Московии. Завершается грамота более чем щед- рым пожалованием — «на Иртыше и на Обе и на иных реках, где пригодитца для береженья и охочим на опочив, крепости делати и сторожей с вогняным нарядом держати». В числе возможных союз- ников в движении на восток упомянуты, помимо остяков и вогу- лич, югричи и самоедь, что предполагает охват куда более обшир- ных пространств, чем прежде на участках Камы и Чусовой (Миллер 2005 1:332–334). Речь идет уже не об отдельных городках, а о ши- рокой экспансии; по словам Р. Г. Скрынникова, грамотой 1574 г. «фактически царь одобрил планы завоевания Сибирского ханства, разработанные Строгановыми» (Скрынников 1986:102). Композиция грамот обнаруживает, что царь принимал на веру и утверждал замыслы промышленников, превращая их в восточную политику Московии. Строгановы и царь вдохновляли друг друга, и в их взаимоотношениях ощутима партнерская дове- рительность. Например, когда в 1573 г. Иван IV заказывал Якову Строганову партию соболей, он обращался к нему как к продав- цу, а не слуге, обещая выслать за пушнину денег, и Яков предло- жил царю сорок пермских соболей по цене 10 рублей за штуку (Введенский 1962:32). Глава 10. Уральская рапсодия 467
Впечатляет не только скорость экспансии, позволившая Стро- гановым за 20 лет шагнуть через Урал в Сибирь, но и ее содержа- ние. Строгановская колонизация включала международную ди- пломатию и внутреннюю политику, военные, конфессиональные, градостроительные, миграционные, поисковые, экономические, финансовые и иные замыслы и действия. Строгановская колония на Урале росла не сама по себе, а в связке с Севером, Москвой и ее Пермским наместничеством. Богатея и ширясь на соли, пушнине, железе, а главное на цар- ских льготах, «вотчина» выступала местом притяжения разного люда. По замечанию В. А. Оборина, «пример быстрого обогаще- ния Строгановых, выходцев из зажиточных крестьян, порождал наивную иллюзию обогащения на новых землях» (Оборин 1990:115). За двадцатилетие льгот, от первой жалованной грамо- ты 1558 г. до 1579 г., на их камских землях, помимо городков и монастыря, возникло 39 деревень с 203 дворами, а их население (в основном выходцы из Новгорода и Москвы) увеличивалось с невероятной быстротой, удваиваясь каждые десять лет (Зимин, Хорошкевич 1982:145, 146). Со Строгановых начинается до сих пор изумляющий историков легендарный русский «рывок на восток». Мотивы «бег» и «изоби- лие» сопровождают это движение в уральской версии легенды о Строгановых, изложенной в «Описании Сибирского государства»:
А тот мужик Строганов породою новгородец, посадцкой чело- век, иже от страха смерти и казни великаго государя царя Иоанна Васильевича, всеа Росии самодержца, из Новаграда убежал со всем домом своим в Зыряны, сиречь в Пермь Великую, чрез Великой Устюг на вершину Камы реки, на ме- ста изобилныя, на великую реку Каму (СЛ 1907:368, 369).
Строгановская колония на Урале была, с одной стороны, скол- ком новгородской традиции, с другой — восточным форпостом Москвы, с третьей — восточной украиной, куда стекались «люди веча» с Севера и «люди круга» с Юга. Строгановы умудрялись со- четать в себе северную самостийность и московскую диплома- тию. Под стать им и облик уральской украины с льготами и воль- ностями. К Строгановым бежали и переселялись изгои и авантюристы, привлеченные свободой от налогов и надзора 468 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
царских чиновников, вольной торговлей, а также мечтой о сокро- вищах и изобилии. Впрочем строгановская колония, будучи кра- ем вольности, все же существенно отличалась от Дикого поля промышленной основательностью. По словам Б. Э. Нольде, «две вотчины Строгановых на Каме и Чусовой являются уникальны- ми в истории русской колонизации явлениями, не только из-за своих размеров, но и в юридическом отношении. Им были пожа- лованы не только поместья, но и “акты публичного права”, что делает эти решения похожими на колониальные хартии европей- ских государств того времени» (Нольде 2013:253). Строгановская колонизация сочетала приемы Новгорода (про- мышленность, торговля, партнерство) и Москвы (остроги, церкви, воеводы, казаки). Эта композиция элементов нордизма и ордизма предполагала изрядную изворотливость, и роль солепромышлен- ников состояла в «вываривании» нового для России стиля освое- ния и управления, включающего крайности насилия и согласия, тирании и вольницы. На Севере Строгановы вполне удовлетворя- лись новгородской манерой промышленной колонизации (от нор- дизма), тогда как на юге пограничная политика толкала их к си- ловой стратегии (от ордизма). Попытки сочетать оба стиля были смелым и рискованным уральским экспериментом. Строгановы на свой страх и риск вели собственную «казачью политику». Всякий раз они старались заблаговременно предупре- дить наем казаков царским благословением или указом. Например, весть о черемисском выступлении на Каме побудила Москву в ав- густе 1572 г. повелеть Строгановым нанять казаков. Однако, судя по всему, казаки у Строгановых уже были, и в немалом количе- стве, поскольку к лету того же года они отрядили тысячу казаков с пищалями и прочей амуницией под Серпухов для защиты Москвы от крымских татар (Введенский 1962:34). Известия о во- гульских набегах на Пермский край в начале 1580-х гг. (в связи с которыми упоминаются князья Аблегирим, Тагай, Таутий, Кихек, Бегбелий Агтаков) Строгановы сопровождали описанием ужасов погромов и просьбами к царю позволить им «прибрати охочих людей казаков, и теми казаками и своими людми от вогулич убе- речи», на что следовали одобрительные царские указы нанять «охочих людей» (Скрынников 1986:47, 48, 193–195). Подобные разрешения Строгановы получали и, соответственно, располагали Глава 10. Уральская рапсодия 469
казачьими дружинами, по меньшей мере, с 1572 г., и ничто, кроме предупредительности, не вынуждало их многократно повторять один и тот же ритуал челобитной царю. Обстоятельность, с которой оговаривали Строгановы нужду в казаках, показывает, насколько щекотливым был «казачий воп- рос». При этом у каждого Строганова, несмотря на старания Аники сохранить свое потомство «одним домом», были свои вла- дения и свои казаки. Строгановский летописец повествует, как Максим Строганов привлек атамана Ермака к поимке своего дяди Григория Строганова; известно и о разладе между внука- ми-Строгановыми, в связи с чем сам царь в грамоте 1581 г. на- ставлял Никиту Строганова выступить на защиту чусовских владений его двоюродных братьев Семена и Максима от пелым- ского князя и вогуличей (ДАИ 1 1846:182, 183). С учетом отдален- ности уральской украйны нетрудно представить, насколько зна- чимыми для состояния колонии были семейные дела Строгановых и насколько непредсказуемыми были похождения вольных каза- ков на «диком востоке». В начале 1580-х гг. главным героем таких похождений стал атаман Ермак, прибывший на Урал «по присылке Максима Строганова». Согласно строгановскому летописцу, Ермак оказал- ся в чусовских городках еще летом, 28 июня, 1579 (7087) г., и «по- жиста они атаманы и казаки в городках их два лета и месяца два», до 28 августа 1581 (7089) г., и накануне нового года (в то вре- мя год начинался в сентябре) ушли из строгановских владений в сибирский поход. В тексте Строгановской летописи обнаружива- ются три даты начала похода Ермака — 1580, 1581 и 1582 гг. (Скрынников 1986:155). Нет оснований подозревать летописца в забывчивости или со- чинительстве. Вполне вероятно, что Ермак со своей станицей был действительно нанят Строгановыми в 1579 г. и занимался, как и другие вольные казаки, обороной и боевой разведкой на Урале. В конце 1581 г., под новый (сентябрьский) год, к Строгановым явились волжские разбойные атаманы, пополнив казачье воин- ство. В этом случае Ермак, уже два года служивший у Строгановых, мог выступить собирателем этого войска. Обстановка располагала к собиранию сил, поскольку набеги пе- лымского князя Аблегирима на русские городки стали регулярны- 470 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
ми, и к ним примкнул сибирский царевич Алей. К тому же в оче- редной раз поднялась мятежная «луговая черемиса», «а которые дальние волости луговые стороны поддались к Сибири». В новый год (1 сентября) 1582 г. Алей вместе с пелымским князем и вой- ском из татар, башкир, остяков, вогулов и вотяков подошел к Чердыни. Максиму Строганову, чьи чусовские городки были край- ними на востоке, пришлось «деятельнее всех хлопотать о пригла- шении вольных казаков» (Скрынников 1986:191, 198–200). Призвание волжских атаманов-разбойников потянуло в Пермь «ногайский конфликт»: атаманы Иван Кольцо, Богдан Барбоша, Никита Пан и Савва Болдыря, прославившиеся погромами ногаев, в августе 1581 г. ограбили на волжской переправе посольство Василия Пелепелицына, ехавшего из Ногайской орды на Русь в со- провождении купцов и мурз. К осени 1582 г. пути грабителей и ограбленного нечаянно сошлись в Пермском крае, где Пелепелицын служил воеводой Чердыни и куда атаманы шли на призыв Максима Строганова. Возмущенный воевода так искренне и убедительно на- жаловался царю на произвол казаков и Строгановых, что Иван IV в «опальной грамоте» разразился никогда ранее не адресовавши- мися промышленникам угрозами: Волжских атаманов к себе призвав, воров, наняли в свои остроги без нашего указу; а те атаманы и казаки преж того ссорили нас с Нагайскою ордою, послов нагайских на Волге на перевозех побивали, и ордобазарцов грабили и побивали, и нашим людем многие грабежи и убытки чинили… а Перми ничем не пособили… А не вышлете из острогов своих в Пермь волжских казаков, атамана Ермака Тимофеева с товарыщи, а учнете их держати у себя и пермских мест не учнете оберега- ти… и нам в том на вас опала своя положити болшая, а атама- нов и казаков, которые слушали вас и вам служили, а нашу землю выдали, велю перевешати (ДАИ 1 1846:184, 185). Возможно, и прежде Строгановы прибегали к сомнительным, с точки зрения Москвы, услугам и контрактам, но это сходило им с рук за дальностью расстояний и обширностью дел. Теперь они оказались в щекотливом положении, наняв на службу тех самых атаманов, которые недавно поглумились над чердынским воево- дой. Строгановы держали в своих руках обмен информацией между Уралом и Москвой, сами готовили царские решения, а за- Глава 10. Уральская рапсодия 471
тем усердно их выполняли. При малейшем разладе, как это слу- чилось годом ранее между Строгановыми-внуками, они немед- ленно в угоду царю согласовывали свои действия — собственно и призвание волжских казаков было исполнением царского наказа Максиму и Никите совместными усилиями нанять охочих людей и держать оборону от пелымских вогуличей. Однако на сей раз они не успели заблаговременно известить царя о «призвании ка- заков». Первой пришла челобитная Пелепелицына, и эта пустя- ковая, на первый взгляд, история вмиг разъярила мнительного царя: нет худшего проступка, чем наступить, пусть нечаянно, на «мозоль власти» самодержца, тем более Ивана Грозного. По грамоте от 16 ноября 1582 г. «волжских атаманов и каза- ков», которых Строгановы 1 сентября отправили «воевати вотяки и вогуличи и Пелынские и Сибирские места», следовало «взяв отвести в Пермь и в Усолье в Камское, и туто им стоять… и из тех мест на Пелынского князя зимою на нартах ходить воевать» (в другом месте грамоты велено нанятых казаков, за исключением сотни, отослать в Чердынь под начало воеводы Пелепелицына). Строгановым вменялось в вину безразличие к судьбе государе- вых городков, прежде всего Чердыни (ДАИ 1 1846:184, 185). Грамота производит впечатление спешного нервного указа, пестрящего несуразностями, начиная с распоряжения отправить уже отправленное войско в другую сторону, включая путаницу остяков с вотяками и завершая троекратным повторением слова «измена» и оборота «по нашему указу». Нелегко сопережить со- стояние Максима Строганова, вознамерившегося было унять пе- лымского князя силами боевых волжских атаманов, но вместо этого заполучившего недоброжелателя в лице чердынского вое- воды, а также угрозу царской опалы. Когда он снаряжал казаков в путь, опальная грамота еще не подоспела,13 но было понятно, что Пелепелицын пустил в ход опасное слово «измена» и на вве- ренной ему территории игр в казаки-разбойники не потерпит. Сентябрь — не самое подходящее время для похода по сибир- ским рекам, поскольку небо низкое (дожди) и вода низкая (мели), и по сложившимся обычаям пора возвращаться, а не отправляться
13 Царская грамота Максиму и Никите Строгановым датирована но- ябрем 1582 г., когда волжские атаманы вместе с Ермаком уже обживали Искер. 472 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
в путь. В этом смысле рать царевича Алея была в нужное время в нужном месте, когда 1 сентября грабила окрестности Чердыни и собиралась в обратный путь. А вот волжские атаманы оказались в конце лета явно не у дел в городках Строгановых. Судя по всему, они только что подошли с Волги, решив после грабежей на пере- праве убраться подальше от возмездия со стороны Москвы и Ногаев. Иван Кольцо со товарищи на этот раз явно перестарался: в Москве, обычно снисходительной к шалостям «окраинных лю- дей», показательно казнили нескольких воровских казаков; но- вый царский посланник в Ногаях П. Ф. Павлов получил приказ спешно ехать в орду, по пути разузнать, где находятся волжские атаманы, и тех «воров Ивашка Кольца и Барбоши» изловить и по- весить (Скрынников 1986:143, 181). Не исключено, что после грабежа на волжской переправе у «воровских казаков» состоялся круг, принявший решение об ухо- де в отдаленное поле. Известно, что казаки разделились пример- но поровну: одна половина во главе с Кольцом двинулась на Каму и Чусовую, другая во главе с Барбошей — на Яик. В дальнейшем обе ватаги по сходному сценарию и примерно равным числом (более 500 человек) ударили на Сибирь и на Яик. Казачий отряд, прибывший к Строгановым, сразу отправился в поход за Урал, почти без остановки, в неурочное осеннее время. Спешка объяснима разгоравшимся скандалом с участием воеводы Пелепелицына, и казаки со своей стороны не прочь были убраться подальше от царева ока. Атмосфера бегства с Волги передана Ремезовской летописью: казаки «здумали бежать в Сибирь разби- вать, обратя струги по Волге и по Каме вверх. И тот их государев указ в станах не застал, а коих схватили, тех и приказнили… [и ка- заки] бежали прочь. И сентября 26 день обмишенилися, не попали по Чюсовой в Сибирь и прогребли по Сылве вверх и в заморозок дошли до урочища, Ермаково городище ныне словет» (СЛ 1907:313). Таким образом, у Максима Строганова воровские атаманы по- бывали мимоходом, и тон их общения напоминает скорее кон- фликт, чем контракт. Казаки требовали у Максима провизии и вооружения, а самого хозяина «убити хотеша и жита его разгра- бить, дом его и при нем живущих разорити в конец и приступи к Максиму гызом», настаивая на пожалованиях без «кабалы» и угрожая расстрелять «по клоку». Глава 10. Уральская рапсодия 473
Полтысячи вольных казаков — угроза не только городку, но и государству. Вероятно, первоначальный расчет Строгановых со- стоял в запуске этого «казачьего катка» с Урала на восток. Теперь, из-за раздора с воеводой, эта армия грозила разбоем самому Строганову. Казаки на ходу разбирались и маневрировали в ме- няющихся обстоятельствах. Договорившись со Строгановым о походе за добычей, они могли и к нему отнестись как к добыче. Из текста летописи следует, что он откупался от казаков: «Максим же страхом одержим и с подданными своими отворил анбары хлебные, и по именом полковых писарей и весом успевающе, да- ющее день и нощь коемуждо по запросу числу на струги» (СЛ 1907:315). Как видно, в страхе и впопыхах Максим выпроводил буйных атаманов, толком не согласовав, куда и зачем они идут. Историки задаются вопросом, почему казачья армия Ермака не отразила набег царевича Алея, а двинулась своей дорогой на восток. При этом речь заходит о стратегических замыслах Строгановых и/или Ермака по взятию Сибири. Между тем для казачьих атаманов царские воеводы были в тот момент враждеб- нее сибирского хана — для Кольца встреча с Пелепелицыным грозила виселицей. И когда на Урал дошла царская грамота с требованием отдать казаков в распоряжение воеводы, Ермак со товарищи уже изучал окрестности Искера. Появление казаков обескуражило и сибирского хана, не ожидавшего непрошеных гостей в неурочное время. Погодинский летописец отметил, что Кучум «приходу на себя Ермакова не чаял, а чаяху, что он воро- титца назад на Чюсовую» (СЛ 1907:276). «Опальная грамота» не успела остановить казаков, но останови- ла Строгановых — они больше не поддерживали экспедицию, и ка- заки оказались предоставлены самим себе совсем неподалеку от строгановских городков. Впрочем, строгановский летописец убеж- дал, что о победе над Кучумом казаки сообщили прежде всего своим «хозяевам» Строгановым, а уж те известили царя, который пожало- вал им «за службу и раденье» новые городки на Волге и беспошлин- ный торг (СЛ 1907:29). С. В. Бахрушин считал, что экспедиция Ермака «была в сущности промышленным предприятием, органи- зованным Строгановыми в своих личных выгодах»; не случайно «вновь подчиненная земля выступает сначала с чертами строганов- ской вотчины» (Бахрушин 1955:102, 103). Строгановская летопись 474 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
повествует, что по взятии Сибири «начаша Семен и Максим и Никита [Строгановы] из городков и из острошков своих того ясашного ради збору по рекам в тотарские и в вогульские улусы людей своих посылати и ясак с них бусормен собирати и в Москву с людьми своими в Ноугородскую четь посылати» (СЛ 1907:45). Однако Сибирь не стала строгановской, как можно было ожидать еще в 1570-е гг., когда царь великодушно поощрял промышлен- ников в их движении на Иртыш, Обь «и на иные реки». Вскоре сбор ясака был передоверен воеводам; что же касается Строгановых, то, по свидетельству английского посла Д. Флетчера, «царь Федор был доволен их податью до тех пор, пока они не при- брали землю в Сибири… тут он насильно отнял у них все» (Флетчер 1906:70).
Казачьи маневры
За Иваном Грозным напрасно закрепилась репутация нена- вистника вольности; на свой лад он ее поощрял и лелеял, но не в Москве, а на украйнах, где лихая вольница играла роль агрес- сивной живой границы. Царь демонстративно гневался на каза- ков, грабивших торговые и посольские караваны, но не мог втайне не наслаждаться ужасом, который они наводили на не- когда грозных степняков. Например, в 1553 г., в ответ на жало- бы ногайских князей Юсуфа и Исмаила, Иван велел повесить нескольких казаков на виду у ногайских послов, а князьям от- писать, что он «из дружбы к ним Волгу от разбойников казаков очистил, а другим дал крепкую заповедь жить смирно». На сле- дующий год московские послы уверяли ногайцев, что «все злые казаки казнены, а на место их поставлены казаки добрые, в ко- торых воровства нет». Однако не прошло и трех лет, как «доб- рые казаки» устроили разбой и грабеж у Астрахани (Сухоруков 1903:21). В 1577 г. ногайский князь Тинахмет жаловался русско- му послу, что в Сарайчик (зимовище на устье Яика) «приходили государские люди и над его мертвым отцом изругались». В 1581 г. казаки снова напали на Сарайчик и, овладев им, пере- били обывателей, сожгли городок и разорили ногайские клад- бища. Ногайцы жаловались московскому царю, «что им самим и животине их от русских казаков на Яику и на Волге добре тес- но» (Любавский 1996:326). Глава 10. Уральская рапсодия 475
При синхронизации казачьих походов в разных краях Поля видно, что на 1570–1580-е гг. приходится пик казачьего разгула по всей украйне, в том числе на Волге, Яике и в Причерноморье, когда казаки громили и грабили разного рода сараи и ордобаза- ры. В конце XVI в. они представляли собой силу, сопоставимую с ордами степняков, и в политической «рулетке» вокруг Поля вез- ло тому, кто сноровистее их использовал. Правда, эта игра в каза- ки-разбойники была полна риска. Иван IV справлялся со стихи- ей Поля, но после его смерти казаки хлынули в Московию и наводнили ее лжецарями (см. гл. 8). В этом смысле покорение ка- заками Сибирского царства было разминкой перед покорением Московского царства. Противоречив русский контекст, в котором Ермак и другие атаманы называются «ворами», но исполняют волю царя. В этом плане особого внимания заслуживает рождение самой идеи по- корения страны за Камнем. К 1580-м гг. она была не нова — мос- ковский князь уже четверть века звался «всея Сибирской земли повелителем», а титулы «Югорский», «Кондинский» и «Обдор- ский» значились за ним без малого столетие. Независимо от сто- ящих за этими званиями реалий Сибирь рассматривалась как край прирастания Московии. Правда, северные (югорско-самоед- ские) земли учитывались, по еще живой новгородской традиции, отдельно от южных (татарских), и покорение Сибири в XVI в. оз- начало не переход за Югорский камень, а поражение сибирского хана. В этом отношении идея власти над Сибирью тоже давно укоренилась в московской идеологии стараниями Тайбугидов, а затем и самого Кучума, посылавшего дань «белому царю». На фоне московской экспансии Сибирское взятие выглядело судьбой или, по понятиям XVI в., божьим промыслом (в науке то же самое называется «исторической закономерностью»), и лихие казаки поневоле выступили орудием провидения. В случае с Сибирью религиозная окраска событий сгущалась тем, что Кучум совсем недавно подчинил Сибирский юрт под знаменем ислама, и его дуэль с Ермаком выглядела войной вер. Кроме того, по- скольку в России бог и царь трудноразличимы, олицетворением идеи Сибирского взятия оказался Иван IV. Москва приняла Сибирь как чудо и дар божий, что ярко передано Н. М. Карамзи- ным: в «Москве унылой» государь и народ воспрянули духом — 476 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
«новое царство послал Бог России!», «казалось, что Сибирь упала тогда с неба для россиян» (Карамзин 2 2003:373).14 Вероятно, казачьи походы лишь постфактум были причисле- ны к богоугодным подвигам во имя царя. Однако казаки на всех окраинах часто выдавали себя за «государевых людей», что за- трудняло московскую дипломатию, но облегчало грабеж от име- ни «белого царя». С этим гармонировала склонность казаков к самозванству и ряжению, особенно в сибирской тайге под грохот пищалей и пушек. В этом смысле не кажется анекдотичным и фантастичным рассказ Ремезовской летописи о присутствии в войске Ермака трех попов и команды музыкантов — трубачей, сурначей, литаврщиков, барабанщиков. В движении за Камень сошлись разные персонажи, чьи роли и сочетания (в соответствии с алгоритмами сукцессии и симбио- за) по ходу событий менялись. Головоломка — по чьей воле, Ивана Грозного, Строгановых или атамана Ермака, была взята Сибирь — заложена в разноголосице сибирских летописей, из ко- торой со временем выросла пышная историография (Скрынников 1986), в совокупности показывающая, что речь должна идти не о приоритетах, а о динамичной композиции мотивов, обстоя- тельств и действующих лиц. В предельно сжатой форме сценарий Сибирского взятия вклю- чает несколько ключевых эпизодов. Ватага вольных казаков, при содействии Строгановых, движется по восточному склону Урала в земли вогулов и татар, устремляясь сначала на Пелым, затем на Сибирь (Искер, Кашлык). Ермак покоряет одно селение за дру- гим, включая городок сибирского хана, а Кучум отходит со своей кочевой ставкой в степи. Расположившись на слиянии Иртыша и Тобола, казаки совершают речные рейды в разных направлени- ях, разбойничая и собирая дань с окрестных татар, вогулов и остяков. За три года казачьей власти ясачные походы достигают Оби и Ишима, Тавды и Вагая. В последнем походе атаман Ермак гибнет (5 августа 1585 г.), после чего остатки его дружины уходят на Русь северным чрезкаменным путем.
14 По остроумному замечанию Р. Г. Скрынникова, строгановский ле- тописец в угоду своим покровителям заменил концепцию «призвания богом» прагматической концепцией «призвания Ермака Строгановыми» (Скрынников 1986:33). Глава 10. Уральская рапсодия 477
В давнем споре о длительности похода противоборствуют две
версии: (1) длительная экспедиция с зимовкой или несколькими зимовками;15 (2) стремительный поход от Урала до Искера осенью (1 сентября — 26 октября) 1582 г. Первая утвердилась со времен Г. Ф. Миллера и Н. М. Карамзина, вторая обосновывается рядом современных авторов (Р. Г. Скрынников, А. Т. Шашков и др.). Путаница в подсчетах в немалой степени связана со сменой ка- лендаря при Петре I с сентябрьского на январский, из-за чего со- бытия августа/сентября ныне воспринимаются как внутригодо- вые, тогда как в свое время они приходились на рубеж лет. Реконструкции «стремительного похода» по-своему убедительны.
Флотилия Ермака двинулась в путь 1 сентября 1582 г. До на- ступления зимы и ледостава казаки заняли ставку Кучума, весной 1583 г. выслали гонцов в Москву. Иначе говоря, им по- надобилось два-три месяца, чтобы разгромить Сибирское «царство». Рассказы поздних летописей о трехлетних боях, выдержанных Ермаком на пути к Кашлыку, надо отбросить как недостоверные. На самом деле экспедиция Ермака была типичным казачьим набегом, стремительным и неодоли- мым… Сибирская экспедиция продолжалась не четыре «лета», как значилось в Синодике, а неполных три года — с 1582 по 1585 г. (Скрынников 1986:167, 206, 250). Так начался стремительный и дерзкий поход казачьего отряда Ермака Тимофеевича в Сибирь. Предшествовавшие ему собы- тия (погром ногайско-русского посольства на Волге, уход дру- жины Ермака с Яика через Иргиз, Волгу и Каму в Приуралье, зимовка на Сылве, приглашение ермаковцев Строгановыми на службу для обороны своих владений от вогульских набегов, подготовка пелымской экспедиции и, наконец, отпор, данный воинству Алея и Аблегирима на Чусовой) свидетельствуют о том, что главными инициаторами этого похода были не Строгановы и уж тем более не государство, а сами казаки, при- выкшие действовать по обстоятельствам. У них не было ни времени, ни возможности двигаться медленно, «с искусом», зимовать на Тагильском волоке или же на Туре. С самого нача- 15 Согласно Строгановской летописи, казаки прибыли 28 июня 1579 г. и пожили у Строгановых, защищая их от «агарян», 2 года и 2 месяца (СЛ 1907:9). В. И. Сергеев полагал, что Ермак оказался в вотчинах Строгановых уже в 1577 г.; в 1579 г. он зимовал на уральских перевалах, а затем три года пробивался с боями к столице Сибири (Сергеев 1959). 478 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
ла это был типичный разбойничий набег, который неожидан-
но для самих казаков привел к крушению грозного Сибирского
«царства» и в силу различных обстоятельств затянулся впо-
следствии на целых три года (Шашков 2000:114).
Р. Г. Скрынников и его сторонники «выпрямляют» экспеди- цию Ермака до нацеленного удара по Искеру. Однако «Сибирские летописи» пестрят подробностями «кривых» путей, зимовок, столкновений, свидетельствующих о сложной траектории ка- зачьего рейда. «Кривизна» начинается уже в городках Строга- новых, откуда атаманов спешно выпроводили в поход на восток. При этом о Кучуме и покорении его царства речь как будто не шла, и Ермак первоначально шел на Пелым, подыскивая стан, удобный для разведки и военно-грабительского промысла. Одно «ермаково городище» известно на Сылве, где казаки (по Ремезовской летописи) зимовали в свойственном им стиле:
По-за Камени вогулич воевали и обогатели, а хлебом корми-
лися от Максима Строганова. И в поход ходиша на вогуличей
300 человек и возвратишася с богатством в домы своя и на
подъем в Сибирь и к тому приправиша вдоволь легких струг с
припасы… И на Бую городище зимовали и кормилися вогули-
чами птицею, рыбою и зверем, якож и они. И многими бои
улусы их погромили и рухледи много взяли, и многие суды
легкие вновь доспели доволно (СЛ 1907:313, 314).
Возможно, подобных станов было несколько, и отряд Ермака рассредоточился для охвата окрестностей в пространстве ураль- ского водораздела. В этом случае упомянутые в летописях город- ки-зимовья (на Сылве, Серебрянке, Тагиле, Туре) можно считать сетью станов и станиц, на которые разбилось в движении казачье войско. И рассказ Ремезовской летописи о захвате казаками Чимги-Туры (Тюмени), зимовке в ней и переговорах с Кучумом через пленного Кутугая вполне реалистичен, как и сведения о последующей серии летних рейдов и стычек (на устье Туры, на Тоболе у Березового Яра и Караульного Яра и др.). В практике ка- заков была рассылка разведывательных отрядов-станиц для гра- бежа и предупреждения татарских облав. Таким образом, поход Ермака, по крайней мере до Тобола, представлял собой движение нескольких казачьих станиц по Туре и Тавде; затем начался об- Глава 10. Уральская рапсодия 479
щий караванный ход по Тоболу, где казаки, пробивая татарские заслоны, нацеленно шли на ханский городок. В ходе зимовки на уральском водоразделе выяснилось, что удобный для степных рейдов полутысячный отряд16 избыточен для таежных дебрей и «невоистых» (по выражению Ремезовской летописи) туземцев. Такой армии на Тавде и Туре попросту не хватало корма и ратных дел. Дружина Ермака даже ради соб- ственного выживания была обречена на завоевания и грабеж, а также на поиск угодий побогаче вогульских паулей. Не исключе- но, что зимой на Туре Ермак задумал поход на «царство», а окон- чательное решение принял после поимки «языка», — татарина Таузака, осведомленного о Кучуме (СЛ 1907:16, 317). Казаки научились у степняков не только быстрым маневрам, но и глубокой разведке, включающей подбор проводников, взя- тие «языков», заброску сторожей, выдвижение ертаулов. Глубокая разведка обеспечивала быстрый успех, а ее отсутствие — бы- стрый крах. Наивно, хотя и романтично, представлять Ермака первопроходцем, озирающим со стругов неведомые дали. На са- мом деле зыряне, «вожи» Ермака (СЛ 1907:313), давно и основа- тельно ведали пути, по которым прошла казачья дружина. В историографии захват Ермаком «столицы Сибири» пред- ставляется решающим событием. Однако власть в Сибири была не сидячей, а кочующей, предполагающей контроль над огромной территорией, а не скопление силы в одном месте. Имея дело с ко- чевниками, казаки понимали, что само по себе взятие Искера не означает победы над кочующим ханом, не говоря уже о том, что городок мог стать для них ловушкой. Как уже говорилось, Искер был не городом в обычном смысле, а северным «сараем-базаром». Не случайно он был пуст во всех случаях его захвата — Ермаком, Алеем, Сейдяком, после убийства Сейдяка. Р. Г. Скрынников до- пускает, что «городище Кашлык оказалось непригодным для того, чтобы пять казачьих сотен могли разбить в нем свой лагерь. Поэтому, заняв Кашлык, Ермак в дальнейшем перенес свое зимо- вье в Карачино городище на Тоболе» (Скрынников 1986:241). Остановка казаков в Искере грозила им не только пустыми желудками, но и превращением в мишень. Первое поражение 16 Прибывший к Строгановым отряд насчитывал 540 казаков (СЛ 1907:8). 480 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
они потерпели, когда расположились в городке и сменили пища- ли на промысловые снасти. 5 декабря 1582 г. отряд казаков есаула Брязги отправился под Абалак на рыбалку и был побит татарами Маметкула. По Есиповской летописи, казаки под Абалаком «по- ставиша стан свой и почиша бес стражи. Кучюма ж царь сын, ца- ревич Маметкул, пришед на них тайно со многими воинскими людми татары и поби их». И позднее ключевые события сибир- ской эпопеи были не открытыми ратями, а ночными маневрами в «сонной войне». В северном походе Богдан Брязга «на сонных удариша из ружья и убиша княжца Самару и с родом его»; по сходному сценарию был пленен на Вагае царевич Маметкул (на его стан казаки «нападоша нощию»); затем казаки напали на спящий лагерь Карачи в Саускане; наконец, на Вагае татары «на- падоша внезапу на спящих казаков» и погубили Ермака (СЛ 1907:205–221, 335). Ермак не хуже Кучума осознавал, что правление (и спасение) в Сибири достигается не сидением в Искере, а в походах, и между казаками и татарами развернулась дуэль маневров. Кочевья си- бирского хана охватывали огромное пространство долины Иртыша; он появлялся то на Вагае, то в Куларах, то в Тарханах, то у калмыков; сходным размахом характеризовались кочевья мурзы Карачи, который после потери татарами Искера легко ото- шел по Иртышу к Оми (СЛ 1907:141, 339). Ермак заимствовал та- тарский опыт, совершая из Искера протяженные военно-данни- ческие походы. Первый (северный) ясачный поход казаков — полусотни во главе с Богданом Брязгой — достиг Белогорья на Оби. При взятии городков казаки проявляли показную жестокость; например, в Аремзянах туземцев казнили и подвешивали за ногу, отчего «вси иноземцы ужаснулися и за страх грозы не смели не токмо руки поднять, ниже слова молвить во всей волости Надцынской»; в ка- честве шерти есаул Брязга велел им окровавленную саблю «це- ловати за государя царя, чтоб им служить и ясак платить по вся годы, а не изменить». В Нарымском городке при появлении каза- ков остяки «разыдошася», а «жены их и дети и от страха омерт- веша, плача, крыча и бегая»; казаки не тронули жен и детей, и остяки тут же «любезно данью и есаком поклонишася». Достигнув городка князя Самара у слияния Иртыша и Оби, где казаков под- Глава 10. Уральская рапсодия 481
жидали восемь остяцких князей, есаул Брязга исполнил класси- ческий ход колонизатора — убил князя Самара и поставил на его место своего союзника из местной элиты — кодского «большого князя» Алачея (СЛ 1907:333–336). Во втором (западном) ясачном походе на Тавду казаки взяли ряд волостей (Калымскую, Лабутану, Паченку, Кошуни, Чандырь, Табары), захватили кошунского есаула Ичимха и заставили кам- лать чандырского шамана (он предвещал Ермаку победу). Вогульские князья Роман Славный, Ишбердей и Суклем шерто- вали Ермаку, и казаки собрали ясак с Тавды. Однако западный поход, в отличие от северного, не достиг главной цели: Ермаку не удалось добраться до «пелымского княжца» Аблегирима и заме- стить его своим ставленником (Скрынников 1986:68, 244). Судьба казачьей экспедиции решалась на юге, где кочевал Кучум. Отнять у него власть можно было только через союз с другим татарским вождем. В отличие от вогулов и остяков, тата- ры не спешили с присягой, хотя сочувствующие встречались (на- пример, татарин Сейбохта, выдавший Ермаку местонахождение Маметкула). Надежда на раскол среди татар имела основания — от Кучума отошел Карача, и «со многими воинскими людми» го- товился к реваншу бек Сейдяк (сын убитого Кучумом Бекбулата) (СЛ 1907:28). Судя по всему, Ермак сделал ставку на союз с Карачой, а тот умело этим воспользовался в своей контригре. Однажды он запросил у атамана помощи не то от казахов, не то от ногаев, и Ермак, посовещавшись с кругом, направил к Караче свою гвардию.
В третие же лето по Сибирском взятье присылал нечестивый Корача, думчей царев, послов своих к Ермаку с товарыщи по люди, обороняти я от Казачьи орды. И по приговору всего то- варства, а повериша их нечестивому безверному шерстованию и отпустиша к тому Кораче с приговору отомана Ивана Кольца, а с ним 40 человек товарства. И предашеся неволне судом Божиим в руки нечестивых. Отоману Ивану Колцу, Владимеру, Василию 2, Лукияну и всей дружине их со всею дружиною своею, единокупно вси главы своя под меч положи- ша и живот свой скончаша в плену, вечная память большая (ПСРЛ Т. 36 1987:73). 482 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
После расправы над отрядом Ивана Кольца Карача двинулся к Искеру и осадил его; тем временем татары «начаша во многих ме- стех казаков побивати, где обретаемы бываху по волостем и по улу- сом» (СЛ 1907:145). В ответ Матвей Мещеряк ночью напал на стан Карачи в Саускане и убил двух его сыновей (СЛ 1907:35). Однако осада Искера показала, что казаки уступили инициативу, и что вернуть ее может только успешный поход на татар. Со своей сторо- ны Кучум, наученный опытом Карачи, спровоцировал Ермака на такой рейд классическим для степняков приемом западни. Третий (южный) поход Ермака лишь условно можно назвать «ясачным»; на самом деле в нем смешались последняя надежда казаков и реванш татар. Кучум выманил Ермака на свою терри- торию слухом о якобы задержанном бухарском караване. Для вольных атаманов купеческий караван — лучшая приманка и из- любленная добыча, и Ермак не устоял перед соблазном «помочь» бухарским купцам.17 В походе атамана с полусотней казаков по татарским волостям в поисках каравана немало проблесков уда- чи: взятие городка князя Бегиша со скатыванием двух пушек в Иртыш, бегство каурдакских татар «в темный ельник и болота», смирение князя Елыгая, предложившего Ермаку дары, ясак и красавицу дочь в жены. Но уже звучат ноты обреченности в «ца- рицыном плаче» с напевом яным, яным, биш казак, биш казак — о гибели пяти казаков в рукопашном бою в устье Ишима (СЛ 1907:341–343). Южный поход завершился 5 августа 1584 г. гибелью Ермака, прервавшей краткую историю вольной казачьей колонии в Сибири. Судя по летописям и фольклору, за три-четыре года власти и похо- дов в Сибири Ермак обрел прижизненный и посмертный культ.18 17 Р. Г. Скрынников убежден в спасательной миссии Ермака: «Казаки не жалели усилий, чтобы выручить бухарских купцов»; «можно считать установленным, что Ермак отправился вверх по Иртышу на выручку ка- равану бухарских купцов» (Скрынников 1986:254, 258). 18 По легендам, через неделю после гибели Ермака его кровоточащее не тронутое тленом тело было найдено туземцами, извлечено из воды и вознесено на высокий мыс. В течение шести последующих недель мерт- вый Ермак оставался невредим, и даже птицы не смели касаться его. Дух атамана являлся туземцам во снах, требуя погребения. Говорят, кто-то из очевидцев лишился рассудка, кто-то стал его именем божить- ся и клясться. Наконец Ермака похоронили под «кудрявой сосной» и за- резали в его честь тридцать быков и трех баранов. От его тела и одежды Глава 10. Уральская рапсодия 483
Сибирские казаки еще долго называли себя «ермаковыми», под- черкивая верность атаману, и в их среде сибирская одиссея прочно связывалась с его именем. Р. Г. Скрынников задается вопросом: что помешало Ермаку «учредить в Сибири порядок, отвечавший вековечной мечте наро- да о воле», и побудило его «править именем царя», облагая тузем- цев государевым ясаком? Ответ сводится к осознанию атаманом невозможности удержать Сибирь без поддержки государства, об- ращению к его прежнему опыту службы Москве (Скрынников 1986:223). Возможен и другой ответ: Ермаку и его казакам все-таки уда- лось устроить на Иртыше «сибирскую сечь», и казачий Искер вполне сопоставим с Хортицей на Днепре, Раздорами на Дону и Кошем на Яике. Правда, сибирская казачья колония оказалась недолговечной, поскольку здесь не было богатых разбойно-про- мысловых угодий и связей с другими казачьими гнездами для подпитки свежими силами. Ермак был первым и последним атаманом сибирской вольни- цы, и нет нужды видеть в нем кающегося разбойника, просящего царской милости в обмен на сибирский сеунч. Этот образ, как и версии «державного Ермака», «православного Ермака», создан летописцами,19 а затем перебрался в науку и публицистику — вплоть до объявления вольного атамана эталоном неволи,
продолжали исходить чудеса, над могилой его по ночам возносился ог- ненный столб. Значительную часть устных поэтических преданий о Ермаке составили былины, в которых он иногда предстает как богатырь князя Владимира и упоминается вместе с Ильей Муромцем и другими киевскими богатырями. В посвященных Ермаку исторических песнях атаман разгуливает со своими молодцами по Волге, а также покоряет Кучумово царство (СЛ 1907:346; Буганов 2010:190). 19 См., например, обращение Ермака к казакам в ремезовском «Описании Сибири»: «Братия моя милая, атаманы, козаки, постойте за веру християнскую и послужите царю православному Иоанну Васильевичю, всеа Росии самодержцу, и за свою вину страдничию, что мы пред ним, го- сударем своим, виноваты и пред всем Московским християнством; госу- дарскую казну и его государских подданных людей грабили и многую кровь християнскую пролили и многие души християнские осквернили; послужите, государи братцы, ныне верою и правдою. А когда мы винова- тые ему, государю своему царю, послужим и прибыль учиним, и он, госу- дарь наш царь, Иоанн Васильевич, за нашу службу пожалует нас, вину нашу страдничию отдаст» (СЛ 1907:373). 484 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
поскольку он-де «выбрал… царскую службу» (Иванов 2010:47, 185). Ермак выбрал именно волю (или, по-казачьи, волюшку), пе- рейдя ради нее с Волги на Иртыш через весь Урал. В его действи- ях нет и намека на подчинение ни царю московскому, ни царю сибирскому, за исключением путаного известия о сеунче Ермака к Ивану IV и ответном даре двух панцирей (под тяжестью кото- рых Ермак утонул). Однако эпизод этот, как не раз говорилось, вымышлен, и более адекватен погодинский летописец: «Ермаку указал государь быть в Москве, и Ермак в тое пору убит, покамест сеунщики ездили к Москве» (СЛ 1907:283). К тому же сеунч не означал верноподданства и посылался как союзникам, так и со- перникам (например, Москва направила в Литву сеунч о взятии Астрахани в 1554 г.). Отношение казаков к царской власти видно по неудачам вое- вод в Сибири. В 1584 г., после получения ермакова сеунча, царь отрядил в Сибирь дружину князя Семена Болховского с голова- ми Иваном Киреевым и Иваном Глуховым с пятью (по ремезов- ской «Истории») или тремя (по Погодинской летописи) сотнями бойцов, а также велел Строгановым заготовить под эту рать 15 стругов «со всем струговым запасом» (Бахрушин 1955:103; Скрынников 1986:50). Подобное войско могло еще раз покорить Сибирь, но с ним случилось нечто странное: «Все присылные люди, казанские и свияжские стрельцы и пермские и вяцкие люди, померли в старой Сибири з голоду, а осталось толко ерма- ковских казаков девяносто человек» (СЛ 1907:284). Примечательно, что еды не хватило даже князю Болховскому, тогда как казаки уцелели (остался невредим и пленный царевич Маметкул, зимо- вавший в Искере). И позднее атаманы избегали встреч с воевода- ми — при подходе рати Ивана Мансурова остававшиеся в Искере казаки под началом атамана Матвея Мещеряка спешно удали- лись прочь, причем двинулись не навстречу воеводе, а на север к Оби и далее через Урал Печорским путем. Вряд ли точна оценка Б. Э. Нольде: «экспедиция Ермака несомненно закончилась полным провалом» (2013:280). Главные герои действительно сошли со сцены: атаман Ермак погиб, Строгановы попали в опалу и свернули свои планы на востоке, царь Иван умер, престарелый хан Кучум ослаб и почти ослеп. Однако взятие Сибири все же состоялось, даже два взятия — Глава 10. Уральская рапсодия 485
казачье и царское.20 Исторически первое было мгновенным, вто- рое — долговременным. Из таких ступеней, в том числе «отделя- ющихся», и состоит колонизация. Нечто похожее случилось на Яике, где в те же 1580-е гг. воль- ные казаки взяли ногайский Сарайчик, а затем в 1584 г. (или 1586 г.), поставили свой город и «содержали ногайцев во всегдаш- нем страхе, нападали на улусы, разоряли и уводили пленных». При этом командовал ими атаман Богдан Барбоша, соратник Ивана Кольца по волжским разбоям; и пришли они с той же Волги тем же числом в шесть-семь сотен (Сухоруков 1903:37; Скрынников 1986:145, 146). Трудно сказать, были ли походы Ермака (Кольца) и Барбоши связаны одним умыслом, но вместе они создали эффект тотальной агрессии «живой границы». Не ис- ключено, что спор на кругу о том, куда уходить с Волги, который Кольцо и Барбоша решили по-разному, включал и заклад на успех в выводе новой казачьей колонии. Походы Ермака в Сибирь и Барбоши на Яик сходны и почти синхронны (см. рис. 11). Как сибирский хан Кучум отступил перед Ермаком, так ногайский бий Урус — перед Барбошей. В обоих слу- чаях Москва попыталась присвоить победы вольных казаков, и вое- воды одновременно двинулись в Сибирь и на Южный Урал: в 1586 г. была основана Тюмень, и тогда же царь известил князя Уруса о на- мерении построить крепости «на Уфе, да на Увеке, да на Самаре, да на Белой Воложке». По словам Р. Г. Скрынникова, «выстроив кре- пость Уфу на среднем течении р. Белой (Белой Воложке) и еще одну — в ее устье (неподалеку от р. Яик), основав город в устье Самары и в окрестностях Увека (будущий Саратов), правительство рассчитывало взять под свой контроль все пути с Волги на Яик». Правда, на Яике воеводы задержались недолго: срубив в 1595 г. острог на устье, они вскоре отступили назад на Волгу, а атаман Барбоша с 250 казаками решительно отклонили предложение о найме на государеву службу на условии «прощения прежних вин» (Скрынников 1986:146, 149, 183). Впрочем это были уже годы Смуты, когда казаки и государи запутались в правах прощать и повелевать.
20 В наказах 1589–1590 гг. московским послам в Грузии «взятие» приобрело новый вид: «Сибирское царство искони вечная вотчина госу- дарей наших, а взял Сибир великий государь царь и великий княз Иван Васильевич всеа Русии» (Нольде 2013:281). 486 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Колония вольных казаков, созданная Ермаком в Сибири, ока- залась недолговечной, а созданная Барбошей на Южном Урале просуществовала два века, до пугачевского бунта. Их судьбы ра- зошлись из-за случайностей (например, гибели Кольца и Ермака), а также потому, что Сибирь была менее удобной для казачьего промысла, чем Южный Урал и Каспий. Сыграла свою роль и бли- зость Яика к Волге и Дону, обеспечивавшая связь между казачьи- ми колониями (в отличие от отдаленной Сибири). Наконец, каза- чью вольницу в Сибири просто накрыла хлынувшая через Урал лавина российской колонизации.
***
Казаки были первыми, кто прошел Урал вдоль и поперек, с юга на север и с запада на восток. Возможно, до них это удавалось каким-то древним уральцам в каменном веке, но в средние века миграции от Волги до Оби и от Великой степи до Студеного моря с пересечением экологических, этнических и государственных границ были по силам только казакам. При взгляде из Москвы казачья жизнь выглядит пограничными метаниями, однако на окраине она обнаруживает самобытные пространственно-времен- ные ритмы и очертания. Для Москвы действия вольных казаков видятся в черно-белых тонах союза/вражды, верности/измены, победы/поражения, тогда как для самих казаков они имеют смысл самостийности, боеспособности, промысла. Жителям Москвы, в том числе исследователям, свойственно предубеждение о всеобщем и неизменном стремлении в Москву. На самом деле во все времена были люди, которые уходили по- дальше от столицы вовсе не для того, чтобы с добычей или три- умфом туда вернуться, а с намерением держаться подальше от политики и тирании; к их числу относились и вольные казаки, осознанно рвавшие связи со столицей и ее порядками. Для них миром и стихией была украйна, а главными ценностями — уда- лая вольная жизнь и пространство этой воли. Н. М. Карамзин называл Ермака «российским Пизарро» (Карамзин 2 2003:367), американские историки Ланцев и Пирс — «русским Кортесом» (Lantseff, Pierce 1973:93). В обоих сравнениях подразумеваются жестокая и решительная конкиста. Мне ближе сравнение Ермака с Дрейком — и по синхронности походов, и по Глава 10. Уральская рапсодия 487
сложным отношениям с властью (даже легенда о посвящении ко- ролевой Дрейка в рыцари сродни легенде о царских дарах Ермаку), и по общему характеру пиратства, хотя один разбойни- чал на море, а другой на суше, а главное — по сходной роли кор- саров и казаков в колонизации. И те и другие пробивали пути, преодолевали границы и вдохновляли своих соотечественников на небывалые свершения, но в обустройстве колоний они не пре- успели. В антропологическом измерении колонизация Урала, включая Сибирское взятие — многоголосие, в котором соучаствовали, по- мимо Ермака и Строгановых, сибирские царевичи и мурзы, во- гульские и остяцкие князья, мятежные черемисы и зырянские торговцы-проводники. Они действовали не по воле одного дири- жера, а вразнобой, хотя и сплетались в один событийный поток, как сливаются в рапсодии разнородные мелодии. На Урале «на- родные темы» звучали разнообразно, подчас даже противоречи- во: например, русские здесь были представлены московской вла- стью, казачьей вольницей, новгородской промышленностью, ордынцы — ногаями и казахами, башкирами и татарами, враж- дебными друг другу Чингисидами и Тайбугидами (чьи противо- речия доходили до свирепой резни: так, Сейдяк убил семерых из десяти сыновей Кучума). К началу 1580-х гг. эти силы пребывали в разных состояниях: русские Севера приспосабливались к нор- мам Москвы; династия в лице Ивана IV впечатляла внешним мо- гуществом, но доживала предпоследние дни; казачья стихия раз- двигала границы России, но угрожала ей самой; татарские элиты конкурировали за власть в «ордынском поясе»; вогульские кня- зья пытались сдержать русский ход на восток; зырянские торгов- цы и промысловики использовали русскую колонизацию в своем продвижении в Приобье. В колонизации Урала по-своему развер- нулись все три магистрали Руси: нордизм — в промышленной практике Строгановых, ордизм — в завоевательных стратегиях царств и казачьих отрядов, понтизм — в миссионерстве Стефана Пермского и его последователей. Глава 11. Рывок на восток Наказ князю Горчакову: инструкция по колонизации. Воеводы и остроги. Гулящие и служилые. Попутчики. Непокорные кочевники. Frontier и украйна Отечественные и зарубежные историки и геополитики то с восхищением, то с недоумением обсуждают стремительное про- движение русских от Урала до Тихого океана в XVII в. Какая же сила влекла в Восточную Сибирь казаков-разведчи- ков, заставляя их претерпевать холод, голод, неимоверные труды и лишения? <…> Казацкие экспедиции в Восточную Сибирь предпринимались в сущности для грабежа, как и экс- педиции казаков на Волгу, на Каспийское море, на Азовское и Черное, с той только разницей, что в Сибири им покровитель- ствовало государство (Любавский 1996:447). Эпоха Тюдоров, увидевшая экспансию Западной Европы на морских просторах, лицезрела и то, как Русское государство продвигалось от Москвы в сторону Сибири. Бросок всадников через всю Азию на восток был событием, в той же самой мере чреватым политическими последствиями, как и преодоление мыса Доброй Надежды, хотя оба эти события долгое время не соотносили друг с другом (Макиндер 2003:24–25).
Начиная с 1620-х годов русские служилые люди, идя по следам промышленников, в неимоверно короткое время обошли все об- ширные пространства земель к востоку от Енисея до Восточного океана. На Лену и дальше на Восток ринулись искатели добычи и приключений отовсюду, из всех углов русской Сибири — из Мангазеи, из Енисейска, из Тобольска, даже из Томска: служи- лых людей охватила какая-то горячка — шли вперед, на свой риск, в погоне за наживой. Поиски «новых землиц» производи- лись без всякой системы, небольшими партиями служилых лю- дей, иной раз в несколько человек; «вожами» в эти «далекие от века неведомые земли» являлись промышленные люди, при не- посредственном участии которых совершались наиболее риско- ванные предприятия (Бахрушин 1955:152). Людские ресурсы, которыми Москва располагала для покоре- ния Урала и Западной Сибири, были крайне невелики. Удивительно, как при этом Русскому государству удалось за 489
какие-то сто лет присоединить к себе эти земли (Нольде 2013:292).
Почему русским удалось в баснословно короткое время прой- ти вдоль северной анэйкумены через Сибирь и достичь Тихого океана, создать громадное имперское образование, которое проникло в американское пространство вплоть до бухты Сан- Франциско и лишь под сильным нажимом англосаксов, а поз- же китайцев и японцев, вынуждено было отступить назад? Решающим был все же тот факт, что продвигавшийся в Северную Америку русский не считал эти пространства неза- селенными и поэтому проникал туда, в то время как другие крупные народы мира, в том числе восточноазиатские, с чьим жизненным пространством он скоро соприкоснулся, считали их непригодными для жизни, не имеющим ценности про- странственным владением… Перед китайцами лежали земли на Амуре, которые они считали непригодными для жилья, не представляющими ценности для огосударствления. Они сто- яли на Амуре, как Древний Рим — на Дунае и Рейне, наблю- дая за рекой, но ничего не организуя там (Хаусхофер 2001:60).
Русские землепроходцы добрались в 1643 г. до бассейна Амура, в 1696 г. они обследовали огромный полуостров Камчатку, а в следующем столетии достигли Аляски, где русские колонисты обосновались в 1799 г. Это было быстрое, хотя и хрупкое — но оттого тем более заслуживающее восхищения — мирное завое- вание (Бродель 1986:114).
Как чудовищный каток, империя, подминая под себя десятки сибирских племен и народов, тысячами своих активных членов докатилась до побережья Тихого океана и, толком даже не заме- тив его, перевалилась в Северную Америку (Кызласов 1996:55).
Если англичанам понадобилось 125 лет, чтобы пройти Америку поперек от Атлантики до Тихого океана, и 225 лет — с севера на юг, то русские вдоль всей Сибири от Урала до Тихого океана «пробежали» за каких-то 75 лет, а к границам современной России в Азии — за 120–130 лет (Резун, Шиловский 2005:121).
Русское движение «встречь солнцу», поражающее своей стре- мительностью, было вызвано поиском земель, богатых пуш- ным зверем, прежде всего соболем, который в XVII в. выпол- 490 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
нял в России роль важнейшего товара («мягкого золота»). Погоня за соболем сыграла главнейшую роль в продвижении за Урал, она же стимулировала дальнейшее движение до бе- регов Тихого океана (Зуев 2009:34). Было ли русское движение «встречь солнцу» на самом деле дви- жением встречь соболю? Высказывания историков о «пушной ли- хорадке» (fur fever) дополняются размышлениями о ее сходстве с золотой лихорадкой в Америке, о персональном участии в меховой торговле царя — «первого бизнесмена России» (Любавский 1996:448; Fisher 1943:28, 142–145; Forsyth 1992:40, 41). Воздействие пушной торговли было столь велико, что она «ввела новую систему отношений в циркумполярном мире, которую правильнее всего на- звать доиндустриальным колониализмом» (Southcott 2010:30, 31). Последний из цитируемых авторов, Крис Саускотт, узнав, что я пишу эту книгу, сказал мне в тоне дружеского напутствия: «Конечно, ты покажешь, как русских влекли меха», и был озадачен моим от- ветом: «Что меха в сравнении с волей? К тому же русские — не са- мые искусные торговцы, и чем дальше они углублялись в Сибирь, тем реже возвращались назад». В приведенных выше цитатах упоминается «империя», однако на самом деле не империя осуществляла экспансию, а экспансия рождала империю. Колониальная гонка развернулась в самой, ка- залось бы, неподходящей обстановке, когда пораженное Смутой Московское царство само едва не превратилось в колонию. Эта историко-антропологическая загадка имеет отгадкой обширность и устойчивость России.
Наказ князю Горчакову: инструкция по колонизации
Борис Годунов стяжал славу виртуозного колонизатора уже в бытность свою правителем при Федоре Ивановиче, когда он со сво- ими подручными, прежде всего дьяком Андреем Щелкаловым, скрупулезно выверял каждый шаг продвижения на юг и восток. Разработанный под его контролем наказ воеводе кн. Петру Горчакову 1592 г. о походе на Пелымское княжество, к которому дважды безуспешно подступал Ермак, выглядит образцовым посо- бием по колонизации (текст наказа см: РИБ 2 1875:103–120; Миллер 1 2005:339–346). Глава 11. Рывок на восток 491
Главные роли в походе отводятся воеводам кн. Петру Горчакову и Никите Траханиотову, а первым действием опреде- ляется поиск поддержки среди туземцев-вогулов. Горчакову предписывается по прибытии в Пермь разослать приехавших с ним из Москвы детей боярских к вогулам на реки Ляля и Вишера, причем в сопровождении людей, «которые бы умели по-вогуль- ски говорить», с задачей собрать на государеву службу полсотни вогулов (по 26 с Ляли и Вишеры) во главе с сотниками. Тем вре- менем Горчаков, переместившись с «нарядом» в Лозьвинский го- родок, встречает собранный вогульский отряд. Туземцев уверяют в том, что московский государь к ним благоволит, обещает им легкую дань, а ныне жалует деньгами и хлебом: вогулы получа- ют деньги (по два рубля — сотники, по рублю — рядовые) и муку (по чети на человека). Наказ содержит точную калькуляцию «го- сударева жалованья» (52 чети муки и 54 рубля), которое везет с собой на Лозьву князь Петр. Этот ход мотивирован не только и не столько нуждой пополнения войска, сколько задачей раскола стана пелымского князя Аблегирима. Методы привлечения вогу- лов, в том числе уговоры на родном языке, «государево жало- ванье» и включение в московскую рать, позволяют использовать (отныне) «служилых» вогулов в качестве проводников и залож- ников, а также искушать их примером других туземцев, держа князя Аблегирима в напряжении и неопределенности. Второй приоритет состоит в «государевом судовом деле». Наказ предусматривает заблаговременную подготовку Иваном Нагим «больших судов, малых судов и стругов гребных». Воеводам же вменяется тщательный досмотр и опись судов, включая старые, новые и прибывшие с государевой казной из Сибири. При выявле- нии недоделок им предписывается «тотчас велети суды делать и конопатить наспех неотступно день и ночь», отрядив на это всех людей, чтобы к весне, когда сойдет лед, флотилия была укомплек- тована. Дотошность составителей наказа кажется избыточной, ког- да речь заходит о росписи судов по людям и о сбережении прови- анта и вооружения от дождя — «хлебные запасы и наряд и пушечные запасы в суды покласти и укрыти гораздо, чтобы госу- дарева запасу не подмочило». В этой рачительности выражен не только стиль московских бюрократов, но и опыт речных походов — стратегического средства русской колонизации. 492 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Третье по последовательности действие состоит в устройстве
острога (городка). Горчакову следует «присмотреть под город мес- то, где пригоже», и, согласовав выбор с Траханиотовым, «на чер- теж начертити и всякие крепости выписать». При этом рассматри- ваются варианты занятия старого вогульского городка или постройки нового (в этом случае старый надлежит «разорити, чтоб у тоборовских людей города не было»). В начале строительства следует «всею ратью лесу припасти»: служилым казакам —загото- вить по 5-ти бревен, а пермичам, вымичам и усольцам — по 15-ти (или по 10, «как будет пригоже»). Первым делом нужно наскоро срубить острог из «легкого леса», а затем «город обложити всеми людьми вместе». Воеводе Траханиотову с ратью надлежит стоять «туто с неделю, покамест острог укрепят», а после его ухода в Тобольск Горчакову «велено быти в Тоборах и город доделывать наспех, чтоб город зделати вскоре». К строительству привлекаются и вогулы — прибывшая с русской ратью полусотня (под началом уже не своего сотника, а сына боярского), а также «тутошние люди пелымские вогуличи», собранные «с 3-х луков по человеку с топо- ры» (каждый третий мужчина). Однако вогулов рекомендуется «беречься» и использовать только на лесоповале и доставке леса к острогу, а в город «не пущать», «и им дати место возле острогу, а с русскими людьми бы им не быть». Четвертое действие — поимка и ликвидация непокорного во- гульского князя и его приближенных в течение недели (или десяти дней). Воеводе Траханиотову следует «приманить Пелымскаго кня- зя Аблегирима, да сына его большаго Тагая, да племянников его да внучат Пелымскаго, тех всех приманив, извести, и лутчих его лю- дей пяти-шести, которые самые пущие, от которых смута была, про тех сыскав, переимав их, извести». Инструкция обращается повтор- но к теме «приманивания», предлагая воеводам сочетать напор и лукавство: «А будет Пелымской князь Аблегирим слышит ратных людей и к воеводам не приявитца, а почнет бегать, и воеводам Микифору Васильевичю с товарыщи, став против Пелымки на ста- ром городище, послать ратных людей в малых судех ото всех воевод искать Аблегирима Пелымскаго, и жоны и дети их и люди воевать и побивать, и городок его жечи». Пока Траханиотов занят рассыл- кой поисковых групп, Горчаков должен убеждать вогулов в том, чтобы они «пошли без боязни ко государевым воеводам и Глава 11. Рывок на восток 493
Пелымского князя привели, а государь их пожалует, и Пелымскому князю ничего не будет. А будет Пелымской князь и дети его придут к воеводам, и их обнадежить, чтоб их всех приманити». Но даже в случае добровольной явки пелымского князя приговор наказа неу- молим: «А приманя князя Пелымского Аблегирима и детей его по тому ж, самого князя и сына большего казнить, да с ним 5–6 чело- век пущих, сыскав, казнить». Милость предусмотрена лишь для младшего княжича и простолюдинов: «А меньшего сына Таутия и з женою и з детьми отпустить с Микифором в Тобольской город ко князю Федору к Лобанову… А черных людей всех примолыти и об- надежить, чтоб жили по своим юртам и в город приходили». В на- казе заложен выверенный годами опыт оперативного расчленения и подчинения элит, что было едва ли не самым эффективным ме- тодом военно-административной колонизации. Пятое действие — обустройство колонистов-кормильцев, кото- рых наказ называет «жилецкими людьми» или просто «жильца- ми». Князю Горчакову с помощью Семена Ушакова следует «жи- лецких пашенных людей… устроить по городу, людей оставить и хлебные запасы… и велети житницы делати плотником в ту же пору тотчас, как город почнут делать… и места под дворы роздава- ти жилецким людем и казаком». В числе поселенцев значатся «ве- денцы» — приведенные воеводами жилецкие люди из Каргополя (9 человек), с Вятки (20) и Перми (20). По инструкции, «веденцы» берут с собой из дома лошадей (хотя бы одну на четверых), скот, сохи («хоти немного, чтоб им пашни вскоре завести»), семенную рожь «на завод 10 чет». Жен и детей пермским веденцам велено пока не брать, а съездить за ними только на следующий год, после того «как они устроятся… дворы себе поставят и пашню распашут» (вятским веденцам, за отдаленностью их края, дозволяется сразу ехать с семьями). Предусматривается, что «жильцами» станут и некоторые ратные люди: «А которые захотят в жильцы туто изо всяких из ратных людей, и князю Петру их переписати. А устроить туто 50 человек конных, тем и земли пометив роздавать. А жало- ванья годового сулить им польским казаком по 7-ми рублев, а ата- ману 10 рублев, а хлеба по 7-ми чети муки, а овса потому ж… А зем- ли бы им всем давати, чтоб вперед всякой был хлебопашец, и хлеба не возить». Близ города велено устраивать слободы «в кото- ром месте пригоже, и земли на пашни высмотреть лутчие, и у 494 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
крепостей подавать пашни на государя пахать всяким людем. А лутчие места пашенные выбрав оставить под государев обиход до трех сот чети, а вперед та земля пахать на государя жилецким лю- дем, которых устроят на житье». К пашне привлекаются и туземцы из Тоборов и Кошуков, которых следует переселить к городу «со всеми семьями и с лошадьми и посадить туто на пашне в Тоборах, где город станет, и пашни пахати велети на государя. И на Тоборы и на Кошуки на тутошные люди положить хлебом оброк, чтоб с них не имать никакого оброку, ни соболей, а имать бы хлебом». Шестым действием следует доставить в новый город «образы, и книги, и колокола и все церковное строенье; а попа в тот новой город в Тоборы… взять из Перми Углетцкого, а дьякона, едучи в Сибирь, взять в Ростове, которого владыка велел выбрать, и под- могу тому дьякону взяти в Сибирь с попов с посадских и с уезду 40 рублев… А приехав в Тоборы, как город обложат и почнут де- лать, и в ту пору велети князю Петру и церковь поставить всею ратью, Рождество Христово, да в приделе Никола Чудотворец, и церковное строение велети устроить, и церковь освящати велети. Да с ним же со князем Петром послано с Москвы 2 фунта ладану, 2 фунта темьяну, да пуд воску, да ведро вина церковнаго». Этот пункт (со ссылкой на волю царя Федора Ивановича) венчает купо- лом храма проект обустройства колониального форпоста. Попутно в наказ вписана «память», обнаруживающая руку распорядителя. Одно из поручений Горчакову касается разбоев, устроенных по дороге в Сибирь атаманом Еустратом и его попут- чиками. Выяснилось, что «они, едучи, воровали по дороге: боя- рина Дмитрея Ивановича Годунова в вотчине крестьян били и грабили, и жены их крестьянские соромотили, и убили в деревне в Заболотье ис пищали крестьянина, у иных у многих крестьян животину, коровы и свиньи, побили и платье грабили». По этому случаю воеводе предписывалось прибывших на Лозьву «детей боярских бить батогами, а атаманов и казаков, пущих воров, бить кнутьем. А Еустрата атамана бить кнутом». В этом примечании к наказу видна особая забота о чести и имуществе Дмитрия Годунова, дяди правителя Московского царства. Судя по всему, инструкция была исполнена с надлежащим тща- нием: Пелымский острог был поставлен, князь Аблегирим устра- нен, его младший сын Таутий пленен. Г. Ф. Миллер нашел в пелым- Глава 11. Рывок на восток 495
ском архиве сведения о том, что в 1597 г. Таутий и внук Аблегирима по имени Учет содержались в Москве под караулом. На следующий год Учет был, вероятно, крещен под именем Александра. Какие-то потомки Аблегирима, числившиеся князьями пелымскими, жили сначала в Пелыме, потом служили в Верхотурье и были пожалова- ны в тобольские дворяне (Миллер 1 2005:276). Наказ кн. Андрею Елецкому 1593–1594 гг. по постройке Тары был составлен по пелымскому шаблону, со своей детализацией. В нем ставятся сходные задачи: двумя ратями, судовой и конной, «идти города ставить вверх по Иртышу, на Тару реку, где бы госу- дарю было впредь прибыльнее, чтоб пашню завести, и Кучюма царя истеснить, и соль устроить». Высланным вперед из Тобольска детям боярским, казакам и служилым татарам следует убеждать ясашных татар-двоеданцев (плативших дань московскому царю и Кучум-хану) в расположении к ним царя и облегчении ясака при условии их присоединения к московской рати в походе на Кучума и ногаев. На Таре, как и на Пелыме, нужно «острог на чертеж на- чертить» и «делать город и возить лес всею ратью», а местных татар, как и вогулов на Пелыме, привлекать к строительству, но опасаться и в город не пускать, дозволяя лишь к стенам лес во- зить. Тем временем воеводе предписывается «береженье накреп- ко от Кучюма царя держати», а переговоры начать с уловки, что- де государь московский «Кучюма царя хочет держать под своею царскою рукою, и сына к нему Облагаира [плененного ранее Абул-Хайра] и людей, вперед пожаловав своим царским жалова- ньем, отпустит». При этом надлежит «над Кучюмом и над его же- нами и над детьми промыслить и извоевати их накрепко», а тем временем уговорами отлучить от Кучума его людей, «чтоб ехали к государю служить; а ссылались бы с ними тобольские служи- вые татарове. А которые от царя придут, и тех жаловать, и сукна давать, и хлебца невелика давать» (Миллер 1 2005:347–352). Борис Годунов и думный дьяк Андрей Щелкалов, ведший пере- писку с воеводами, в восточной стратегии, как в шахматах, вдум- чиво расставляли на карте Сибири фигуры воевод и острогов. Их инструкция — не только строгий приказ с персональной ответст- венностью и точными сроками, но и сценарий с пошаговой кон- центрацией на ключевых действиях. Применявшаяся в московской военно-административной колонизации «сумка с трюками» — 496 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
переговоры, подарки, лесть, ниспровержение сильных и патро- наж слабых (Pierce 1960:17) — не народное творчество, а пункты инструкции. Благодаря школе Годунова−Щелкалова сибирские воеводы и головы сохраняли дееспособность даже в период Смуты, действуя по старым наказам царя Бориса. Эффект инструкции со- стоял и в узаконении московского права вершить судьбы тузем- ной знати и рубить остроги на чужих землях.
Воеводы и остроги
Инструкция Годунова−Щелкалова выросла из опыта «острож- ной колонизации» Поля и Поволжья. В 1586 г. были построены Самара, Уфа (в статусе города) и Тюмень. Далее самарская цепь острогов потянулась на юг, перекрывая ногайские переправы (Царицын на Переволоке появился в 1589 г., Саратов на устье Б. Иргиза — 1590 г.), а уфимско-тюменская цепь — на восток, охва- тывая владения Кучума (строительство Уфы мотивировалось обо- роной от сибирского хана и прокладыванием пути в Сибирь). Шаг за шагом ордынский пояс был рассечен цепью острогов. После за- крепления на линии Уфа–Тюмень–Тобольск, в 1593–1594 гг., мос- ковские стратеги делают «царский ход» сразу в четырех направле- ниях — на Пелым (1593), Березов (1593), Тару (1594), Сургут (1594). «Острожная колонизация» идет тотально и быстро, напоминая ор- дынские походы: еще не просохли строения Пелыма, а оттуда уже направляется отряд (в составе рати Елецкого) на Тару; одновремен- но воевода Траханиотов движется на Березов. Вскоре цепи острогов вытягиваются по северу таежного пояса Зауралья (Березов, Обдорск, Мангазея, Туруханск) и по его югу (Тюмень, Тобольск, Пелым, Верхотурье, Сургут, Нарым, Томск) (см. рис. 12). В каждом шаге «острожной колонизации» просматривается следующий ход: «А мочно из того из нового города [Тары] полем и в Пегую орду по ясак посылать, и посылки конные и пешие для войны» (Миллер I 2005:353). Наказ 1604 г. о строительстве Томска содержит план: «а до Чат де будет от того города 10 дней; а до кир- гиского князька до Немчи 7 ден, а людей у него 1000 человек; а до Ород, до князца до Бинея, до ближнего кочевья 10 ден, а до даль- него кочевья 4 недели, а людей у него 10000 человек; а до телеут дальнее кочевье 5 ден; а князек в телеутах Обак, а людей у него 1000 человек; а до умацкого князца до Чити дальнее кочевье Глава 11. Рывок на восток 497
14 дней, а людей у него 300 человек. А как де в Томи город станет, и тех де городков кочевные волости все будут под государевой цар- скою высокою рукою и ясак с них имати мочно» (РИБ 2 1875:159). По наблюдениям М. К. Любавского, покорение Сибири «на первых порах носило характер военной оккупации и выражалось в построении в землях туземцев русских городов, городков и острогов. В этих пунктах поселялись прежде всего казаки, стрельцы, различные иноземцы и другие служилые люди; одно- временно с ними или несколько позже селилось духовенство, а затем уже в Западной Сибири пашенные крестьяне и посадские люди» (Любавский 1996:455). Остроги окружались слободами «веденцев» и других пашенных людей, воля которых учитыва- лась лишь в той мере, в какой она соответствовала администра- тивным наказам. В 1599 г. Борис Годунов тобольскому воеводе Семену Сабурову наказывал:
…пашенных и посадских людей призывать из Перми и с Вятки из Солей на льготу охочих людей от отца сына и от брата и от дяди племянника и от сусед суседов. А льгота им давати, смот ря по тамошнему делу, насколько лет пригож… и на под- могу им давати из государевой казны деньги и хлеб, смотря по тамошнему делу, и угодья им давати на кормление, чем бы им мочно прокормитца… искати государю прибыли, чтоб прибыль учинить (Шунков 1946:22).
Если воля пашенных людей с наказом не совпадала, приходи- лось прибегать к мольбе, как это выразили в челобитной 1599 г. пелымские вогулы и татары, просившие царя вернуть их от зем- лепашества к ясаку:
Милосердый царь государь, пощади сирот своих, вели свою государеву пашню отставити, и не вели сиротам своим впредь своей государевы пашни пахати, и вели, государь, с нас свой государев ясак соболми имати (РИБ 2 1875:147).
Принудительное переселение пашенных людей,1 сопровождав- шее строительство городов, ямов (первая русская ямская слобода 1 Б. Э. Нольде полагает, что последний принудительный перевод дворцовых крестьян в Сибирь состоялся в 1621 г. и ему на смену пришла стихийная колонизация. Однако принудительное переселение людей в Сибирь сохранилось в виде ссылки (Нольде 2013:294). 498 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
возникла в Тюмени в 1601 г.) и застав (на Собском, Сымском и других волоках), укрепило колониальный каркас и создало опору для дальнейшего движения на восток. Под защитой Тобольска и других городов в XVII в. сформировался земледельческий пояс по рекам Вагай, Иртыш, Тавда, Тура, Пышма, Тобол. Большая часть слобод в Сибири возникла при острогах, выстроенных по «южной оборонительной линии» и подведомственных Тобольску, а к само- му Тобольску в конце XVII в. было приписано более полусотни слобод. Полоса от Верхотурья до Тобольска стала «житницей Сибири», и в 1685 г. были отменены хлебные поставки в Сибирь из Поморья — отныне «земледельческий пояс» обеспечивал про- визией не только себя, но и северные остроги. Слаженность действий воевод в годы правления Годунова сме- нилась разладом в период Смуты. Вряд ли при Годунове было воз- можно то, что происходило в междуречье Оби и Енисея в 1610 г.: к остякам рек Сым и Кас повадились ходить за ясаком сборщики из Кетска и Мангазеи. Воеводы обоих острогов знали об этом дво- еданстве (кетские сборщики требовали по 12 соболей с человека, а мангазейские — наполовину меньше) и писали в Москву жалобы друг на друга от имени одних и тех же остяков. В ответ от короле- вича Владислава последовал указ 1611 г., который в лучших тра- дициях тогдашнего польского народовластия предлагал воеводам и остякам самим согласовать, кому куда платить. Вместо согласо- вания последовали новые челобитные, уже кн. Дмитрию Трубец- кому и атаману Ивану Заруцкому, которым было явно не до остя- ков Сыма и Каса. Наряду с русскими воеводами, намерение собирать ясак с остяков междуречья Оби и Енисея изъявили тун- гусы. Собранный в 1618 г. пелымско-тобольский отряд под нача- лом Петра Албычева и Черкаса Рукина двинулся на Енисей стро- ить Тунгусский (Енисейский) острог, но по пути основал, без указа из Москвы, Маковский острог на Кети. Бедствовавшие все это время остяки Сыма и Каса были, наконец, приписаны к осно- ванному в 1619 г. Енисейску (Миллер 2 2000:28, 29, 50) За Енисеем (географически) и за Смутой (хронологически) по- следовал разгул колонизации, в котором смешались наказы и ка- призы воевод, своеволие и «воровство» казаков, сопротивление енисейских кыргызов и прибайкальских бурят, у которых были свои виды на власть и свои данники-кыштымы. Впрочем иногда Глава 11. Рывок на восток 499
вспоминались и инструкции. Пройдя в 1624 г. разведкой вверх по Енисею, Андрей Дубенский составил чертеж расположения буду- щего Красноярского острога и для его строительства собрал по си- бирским городам отряд в 300 казаков. Инструкция воеводе Дубенскому напоминает своей обстоятельностью наказы Щелка- лова, хотя составляли ее не московские, а тобольские дьяки (от лица воевод кн. Андрея Хованского и Ивана Волынского). В ней прописан маршрут по Оби, Кети и Енисею с остановками в Маковском и Енисейском острогах, распорядок доставки вооруже- ния и провианта, проведения разведки, обустройства острога на Красном Яру и приведения жителей соседних «землиц» под госуда- реву высокую руку (с особенным вниманием к «киргиским лю- дям»). Кроме того, наказ содержит специальное поручение воеводе следить за тем, чтобы служилые люди «меж собя не дрались, и гра- бежу никакого не чинили, и зернью и карты не играли, и государе- ва денежного и хлебного жалования не проигрывали, и никаким воровством не воровали, и насильства и продажи никому не чини- ли, да в посылках, как их для государева ясаку пошлют, ясашных людей не грабили и не побивали… чтоб однолично в них никакова воровства, и зерни, и блядни, и душегубства не было» (Миллер 2 2000:60, 384–388). Список запрещений впечатляет обстоятельно- стью и не оставляет сомнений в том, что тобольские дьяки знали, о чем пишут. Как бы то ни было, 15 октября 1628 г. от Дубенского пришла в Тобольск отписка о том, что острог на Красном Яру по- строен согласно наказу. Стихия смуты надолго задержалась в Сибири, охватив не толь- ко казаков и служивых, но и воевод, что видно на примере затяж- ной склоки 1629–1631 гг. между воеводами Мангазеи Григорием Кокоревым и Андреем Палицыным. Их противостояние включало массовые потасовки и даже сражения, разделившие жителей Мангазеи и окрестностей на враждебные лагеря со своими вой- сками, резиденциями и союзниками. Одним из действующих лиц «мангазейской смуты» был Ерофей Хабаров, вскоре проявивший себя и в даурских походах (Бахрушин 1955:179–185). Н. И. Никитин подметил, что Енисей стал рубежом между раз- личными по своему характеру этапами «присоединения». Если в Западной Сибири «его направления почти целиком определялись московским правительством, которое тщательно вырабатывало 500 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
план присоединения той или иной “землицы”, вручая воеводам подробнейшие инструкции, а для выполнения конкретных воен- но-политических задач часто высылало за Урал войска из Европейской России», то в Восточной Сибири ввиду отдаленности, гигантских размеров территории и низкой плотности населения, «инициатива все полнее переходила в руки местной администра- ции, получавшей из Москвы предписания поступать “смотря по та- мошнему делу”. Оперативность управления при этом значительно возрастала, однако у представителей государственной власти очень часто терялась согласованность действий. Движение на восток ста- новилось не только стремительным, но и все более стихийным, не- редко хаотичным» (Никитин 1987:26). Впрочем, Западную Сибирь в свое время тоже открыли «гулящие люди» и казаки, а москов- ское правительство в лице распорядительного Годунова и его дья- ков лишь догоняло ушедшую вперед вольницу; за Енисеем карти- на повторилась, но в другом темпе.
Гулящие и служилые
Если поступь «острожной» колонизации отмечена городками и документами, то хождения северных «гулящих», «промышлен- ных» и «торговых» людей, равно как и южных вольных казаков (даже если они переходили в разряд служилых), скрывались от властей или самими властями, поскольку письменных инструк- ций поморам и казакам никто не составлял. По документальной истории «гулящие люди» бродят как тени и предстают чуть ли не досадной помехой действиям чиновников. Так, наказ 1601 г. мангазейским воеводам Василию Мосальскому и Савлуку Пушкину испещрен ссылками на «воровство» торговых людей. А будет пустозерцы, и вымичи, и зыряне, и пермичи или иных которых городов торговые люди учнут воровати по прежнему и мангазейской и енисейской самояди учнут говорить, чтоб го- судареву острогу у них в Мангазее впредь не быть, чтоб торго- вать им в Мангазее и в Енисее всякими заповедными товары с самоядью по прежнему, и князю Василью и Савлуку против во- ров умышленья сыскивать допряма, а сыскав отсылать их на Березов, а с Березова в Тобольск, и животы их имати на госу- даря царя и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии, чтоб неповадно было впредь иным воровати в таком в дальном в новом месте смуту чинить (РИБ 2 1875:824). Глава 11. Рывок на восток 501
Как и другие историки, опиравшиеся на чиновничьи записи, М. К. Любавский был убежден, что «с наступлением Смутной эпо- хи распространение русской колонизации в Сибири приостанови- лось. Москве было не до Сибири; посылки туда новых партий рус- ских людей прекратились. Оставшиеся в Сибири заняты были не столько приискиванием новых ясачных людей московскому госу- дарю, сколько борьбой с покоренными уже инородцами, которые, как только началась Смута, повсеместно восстали против русских. Поступательное движение русской колонизации возобновилось только с окончанием Смуты» (Любавский 1996:446). На самом деле в первое десятилетие XVII в. русские промыш- ленные люди прошли из Мангазеи на Енисей и в 1607 г. основали в устье р. Турухан Новую Мангазею (Туруханск). Все сведения о дальних «землицах», вошедшие позднее в отписки чиновников, были разведаны не ими. Смута остановила не русское движение на восток, а растерявшихся на время воевод. В вольнонародном пото- ке не всегда различимо соотношение промышленников и казаков. М. К. Любавский подчеркивает роль казаков: «Обыкновенно новые землицы и новых плательщиков ясака отыскивали московскому го- сударю партии служилых людей, преимущественно казаков, от- правлявшихся под предводительством “опытовщиков” на свой страх и риск на лодках и на лыжах за тысячи верст по рекам Восточной Сибири… В какие-нибудь 20 лет казаки прошли таким образом всю Сибирь до Охотского моря. За казаками или вместе с ними ходили с теми же целями промышленные люди, также ста- вившие острожки и зимовья. По их следам шла уже правитель- ственная колонизация, строились более или менее значительные города и остроги, поселялись на постоянное жительство служилые люди, окончательно приводились в покорность туземцы» (Любавский 1996:447). С. В. Бахрушин отдает первенство промыш- ленникам: «Впереди идут промышленные люди… По следам про- мышленников, часто на свой страх и риск, небольшими партиями в несколько человек, идут служилые люди сибирских городов для сбора ясака с новооткрываемых “немирных иноземцев”» (1955:149). Пути промышленных людей и казаков на сибирской «украйне» пересеклись и переплелись. Трудно сказать, в ком из них, северя- нах или южанах, был ярче выражен дух подвижничества и грани- чащей с авантюризмом предприимчивости. Северяне делали 502 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
ставку на мирную торговлю, южане — на военную силу. Со вре- менем те и другие подчинились державной воле Москвы, кото- рую по-своему не слишком жаловали. Их встречи на просторах Сибири не всегда завершались дружескими объятиями. Напри- мер, в 1628 г. на Оби неподалеку от Нарыма повстречались слу- жилые люди Якова Хрипунова и промышленные люди с пушни- ной; служилые тут же ограбили промышленных, но те выкупили назад свою пушнину, причем остались довольны умеренной це- ной (Миллер 3 2005:44). На севере Сибири пионерами открытий были торговые и про- мышленные люди, тогда как на юге (например, при основании Красноярска в 1628 г.) воеводы и казаки нередко обходились соб- ственными силами. По этому поводу Г. Ф. Миллер рассуждал: «Город Красноярск никогда не достиг[ал] большого развития. Причиной этого была отчасти его удаленность от большой дороги, которая в прежние времена всегда, сухим путем или водою, прохо- дила через Енисейск, отчасти же то, что тамошние дети боярские и служилые люди не принимали в свою среду настоящих торговых людей». Казаки на свой лад добывали провизию и утоляли голод. Когда в 1629 г. атаман Иван Кольцов вернулся из Тобольска в Красноярск с деньгами для раздачи жалованья, но без хлеба, его убили, а тело бросили в Качу. После этого служилые люди обрати- лись к воеводе Дубенскому с просьбой отпустить их в поход на бу- рят. Чуя неладное, воевода запер город и посадил нескольких смутьянов в тюрьму, но казаки все же двинулись на бурят и захва- тили добычу, в том числе женщин (Миллер 2 2000:61, 62). Этот эпизод иллюстрирует не только старую истину, что ущерб- ность торговли оборачивается разбоем, но и нравы казаков, о ко- торых воевода Яков Тухачевский писал царю: если казаков не «нять, то они и всех воевод из Сибири вышибут» (Резун, Шиловский 2005:74). Из официальных донесений может сложиться впечатле- ние, что казаки и служилые люди были озабочены исключительно сбором ясака в казну, а туземцев — под государеву руку. На самом деле они рвались в походы не столько ради государевой прибыли, сколько в азарте дозволенных под видом ясака разбоев и не в по- следнюю очередь ради добычи пленниц. «Женский вопрос» был одним из главных мотивов их поисков и походов. Острота его озаботила тобольского архиепископа Глава 11. Рывок на восток 503
Киприана, упрекавшего служилых людей в том, что в поездках в Москву они соблазняют женщин и увозят их в Сибирь. В 1630 г. дворянин Григорий Шестаков согласно царскому указу специаль- но «прибрал» в северных городах России 50 женщин для Сибири, главным образом Енисейска, хотя этого недоставало даже для одновременно прибранных им 500 служилых людей. В том же году казаки промышляли женщин на Ангаре (Верхней Тунгуске) и пленили знатных буряток; правда, енисейский воевода Семен Шаховской отнял добычу с намереньем вернуть женщин бурят- ским князьям для умиротворения (Миллер 2 2000:101; 3 2005:46). По подсчетам М. К. Любавского, этот промысел достиг демогра- фического выражения; например, к 1641 г. потери женщин у ту- земцев Тарского уезда были столь значительными, что, судя по учету умерших ясачных плательщиков, только у 5 из 147 остались жены и дети (Любавский 1996:462). Первыми, еще в XVI в., на Енисей вышли северные «гулящие люди», и первым был освоен обско-енисейский волок с Таза на Турухан (их сходящиеся вершинами притоки не случайно назы- ваются Волочанками); лишь в XVII в. были разведаны южные во- локи по Ваху–Елогую, Кети, Тыму–Сыму. Северный (тазовско-ту- руханский) волок был по-своему комфортно обустроен: на нем стояли волоковая баня с буфетом, где продавались кислый квас и сусло, и дом для игры в зернь, в «картяные» и «всякие закладные игры» (Бахрушин 1955:120). Эта атмосфера уюта была особенным настроением северной колонизации: «гулящие люди» шли сюда не на каторгу, а на волю, и выпадавшие на их долю испытания перемежались с состояниями благополучия. Северные «гулящие люди» первыми увлеклись слухами о бо- гатствах «великой реки» за Енисеем и двинулись на Лену. По преданию, путь туда в начале 1620-х гг. проложил промышлен- ный человек Пантелей Пенда, который с партией в 40 человек прошел по Нижней Тунгуске, ставя зимовья, занимаясь соболи- ной охотой и отбиваясь от тунгусов. На исходе трехлетнего похо- да он добрался через Чечуйский волок до средней Лены, а затем вернулся через Ангару в Енисейск. За ним последовали другие: о наплыве на правобережье Енисея промышленных людей можно судить по отписке из Туруханска о том, что в 1626 г. на Нижнюю Тунгуску отправилось 28 каюков с 189 промышленными людьми, 504 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
а на Подкаменную Тунгуску — 44 каюка с 312 промышленными людьми. От них и узнали о якутах служилые из Енисейска, Мангазеи и Тобольска. Енисейский атаман Иван Галкин в 1631 г. прошел по верхней Лене и Алдану, объясачив несколько якут- ских родов. Следом, в 1632 г., сотник Петр Бекетов с отрядом в 30 человек добрался до центральной Якутии и срубил Ленский острог, взяв ясак с окрестных якутов (Миллер 3 2005:53–60; Алексеев 1996:10). Однако вскоре поступь колонизации утратила легкость из-за конфликтов колонистов с туземцами и эха смуты в Сибири. «Колонией Смуты» стала Мангазея, где разгорелась склока между воеводами Кокоревым и Палицыным. По случаю там ока- зался шляхтич Павел (Бальцер) Хмелевский, который уже в мо- сковской Смуте проявил себя экстравагантно, сражаясь против поляков под знаменами Трубецкого и Пожарского. Сосланный в Тобольск, он пробился в чиновники и занялся выгодной торгов- лей: отправившись в 1622 г. с ревизией в Мангазею, он захватил с собою четыре бочки вина и котлы для винокурения. Государева кабака там не было, и торговля вином принесла Хмелевскому из- рядную прибыль (он вывез из командировки добра на сумму 1 140 руб., в том числе 15 сороков соболей). Правда, по возвраще- нии в Тобольск он был «бит кнутом нещадно» и лишен «рухля- ди», но в 1630 г. Хмелевский вновь едет в Мангазею с государевы- ми хлебными запасами. Угодив в пекло мангазейской свары, он принял сторону Палицына, попутно собрав вокруг себя ссыль- ных поляков и черкас. После зимовки Хмелевский отбыл в Туруханск (Новую Мангазею) в сопровождении черкас и с изряд- ным запасом вина и меду. На Турухане он тоже ставил «братчи- ны медовые», продавал вино по полушке за скляницу, а мед — по 5 и 6 руб. за бочку (выручка составила 10 сороков соболей). «Молясь и торгуя вином», Хмелевский переписывался с Пали- цыным, а когда в Мангазее вспыхнула открытая война, послал ему на помощь полсотни казаков (Бахрушин 1955:164–170). Пока в Мангазее кипели страсти, на Турухане бражничали черкасы. Именно отсюда в 1633 г. повел отряд на Лену и Алдан черкас Стефан Корытов. Он принялся собирать ясак с якутов, ко- торые уже заплатили его енисейским казакам. Возмущенные якуты убили пятерых посланцев Корытова, а затем встретили Глава 11. Рывок на восток 505
войной атамана Ивана Галкина, который в благодушном настрое- нии зимой 1633 г. разослал по якутским наслегам известие о сво- ем возвращении, но «все они вдруг отказались ему повиновать- ся». Покладистые еще недавно якуты собрались в большое войско во главе с кангаласскими тойонами и осадили Якутск (при этом тойон Тынья и его сын Откурай преследовали и убивали тех, кто платил ясак русским). Пока Галкин в осажденном Якутске отби- вал атаки кангаласцев, Корытов отсиживался на реке Амге, а ког- да после снятия двухмесячной осады Галкин призвал его к отве- ту, дело дошло до рукопашной схватки. В «казачьей войне», сопровождавшейся погонями и убийствами, одолел Галкин: Корытов лишился собранного ясака и был выслан через Енисейск в Мангазею. Однако ему на помощь из Мангазеи и Туруханска уже спешил отряд во главе с черкасом Остафьем Коловым, кото- рый в свою очередь сшибся на Вилюе с тобольским отрядом сына боярского Воина Шахова (Миллер 3 2005:65–71). Сибирские группировки казаков и служилых людей — манга- зейская, енисейская, томская, тобольская — открыто и скрыто, с ведома и без ведома воевод конкурировали за «ясачные угодья». В 1636 г. томский атаман Дмитрий Копылов с полусотней служи- лых людей прошел из Томска мимо Енисейска, несмотря на про- тесты енисейских властей, затем мимо Якутска на Алдан без со- гласия якутских властей. Уйдя за пределы владений «енисейцев», Копылов поставил в устье реки Маи Бутальское зимовье, откуда в 1639 г. отправил отряд Ивана Москвитина к Тихому океану. Пройдя разведкой по Охотскому взморью, томские казаки полу- чили сведения даже об Амуре. Правда, на обратном пути перво- проходцы Пацифики были остановлены на Анге отрядом служи- лых людей Якутска во главе с сыном боярским Парфеном Ходыревым. У томских казаков были отняты 300 лошадей и 300 коров, а 30 якутов, сопровождавших томский отряд, были зарублены (Миллер 3 2005:77–80; Бахрушин 1955:152). Сквозной рейд Копылова и Москвитина через всю Восточную Сибирь де- монстрирует не только размах хождений сибирских казаков, но и реквизит походов, напоминающих кочевье: облик томской экспе- диции наводит на размышление о том, что казаки были готовы в удобном месте не только собрать ясак и перезимовать, но и осно- вательно осесть. 506 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Сибирские воеводства и города порой напоминали враждую- щие княжества. В 1645 г. енисейские воеводы Василий Пушкин и Кирилл Супонев послали лихого атамана (в ту пору уже сына бо- ярского) Ивана Галкина в Якутск освободить арестованных вое- водой Петром Головиным енисейских служилых и промышлен- ных людей. Преодолев в очередной раз путь от Енисейска до Якутска, Галкин отворил тюрьмы и выпустил заключенных. Очередной «воеводский скандал» закончился в 1648 г. отзывом Головина в Москву (ДАИ 3 1848:33–35, 139). Восточная Сибирь превратилась в «дикий восток», где делили угодья разные партии любителей «ничейных землиц» и ясака: «меж себя у тех тобольских и у енисейских, и у мангазейских слу- жилых людей для тое своей бездельные корысти бывают бои; друг друга и промышленных людей, которые на той реке Лене соболи промышляют, побивают до смерти, а новым ясачным лю- дям чинят сумнение, тесноту и смуту и от государя их прочь от- гоняют» (Бахрушин 1955:152–153). Если на первых порах тузем- цы встречали русских с миром, то позднее, насмотревшись на их склоки и растерявшись от обилия сборщиков «государева ясака», сменили милость на гнев. С Лены колониальная лихорадка распространилась на юго-восток и северо-восток Сибири. На Яне, Индигирке, Колыме, Анадыре пересекались маршруты отрядов, шедших с Лены «ко- чами и коньми». В 1634 г. енисейский служилый человек Илья Перфильев, а затем сменивший его десятник Елисей Буза освои- ли путь «кочами» (по морю) от Лены до Оленека и Яны, объяса- чив янских юкагиров. Одновременно Посник Иванов во главе от- ряда казаков перешел «коньми» (по суше) с Яны на Индигирку, построив Индигирское зимовье и наложив дань на юкагиров. Примечательно, что людей на кочах юкагиры встретили мирно, а на конных ополчились, тогда как якуты, наоборот, приветили конных казаков (Миллер 3 2005:74, 84; Бахрушин 1955:125; Алексеев 1996:12). За Индигиркой последовали Алазея и Колыма, где в 1643 г. Михаил Стадухин поставил три укрепленных зимовья. По его наб- людениям, у кочующих за Колымой чукчей «соболя нет, потому что живут на тундре у моря, а доброй де самой соболь все по Колыме», зато у них много «моржового зуба» (ДАИ 3 1848:100). Глава 11. Рывок на восток 507
Промышленных людей не смутила переориентация с «рухляди» на «зуб», и из устья Колымы они двинулись морем на восток. В 1646 г. мезенец Исай Игнатьев достиг Чаунской губы, на следу- ющий год партия холмогорца Федота Алексеева вышла в том же направлении, но уперлась во льды, а год спустя, в июне 1648 г., тот же Федот Алексеев повел из устья Колымы шесть кочей, од- ним из которых правил Семен Дежнев, тобольский казак родом с Русского Севера. После трехмесячного плавания и встреч с «чух- чами» и «зубатыми людьми» (эскимосами) кочи достигли Большого Каменного носа (мыса Дежнева), где буря раскидала их. «Неволею» коч Дежнева унесло далеко к югу, где он, «прошед Анадырское устье», оказался на восточном берегу Чукотки (Бахру- шин 1955:153). Однако и это открытие было омрачено ссорой меж- ду Дежневым и подошедшим к Анадырю сухим путем Стадухиным: «встреча соотечественников на далекой Чукотке получилась не теплой — между отрядами едва не произошло кровавое столкно- вение из-за ясака, и Дежнев поспешил удалиться на судах обратно в море» (Любавский 1996:451, 452). Одновременно на южном краю восточной экспансии разыгра- лась драма, главными героями которой стали Василий Поярков и Ерофей Хабаров. Письменный голова Поярков в 1643 г. вышел из Якутска и в 1646 г. вернулся обратно, очертив дугу по Алдану, Зее, Амуру, Охотскому морю, Улье и Мае. Поярков шел на Амур вое- вать — с пушкой и войском свыше сотни служилых людей. С пер- вых шагов он брал аманатов и ясак, разорял туземные селения и требовал покорности. На лобовую агрессию амурские туземцы (дауры, дючеры, шунгалы) ответили взаимностью, окружив при- шельцев враждой. Русские пришли в изобильный край «сидячих хлебных людей», но «питалися всю зиму и весну сосною и коре- ньями», и померло голодной смертью сорок служилых людей, а иные «служилые люди, не хотя напрасною смертию помереть, съели многих мертвых иноземцов и служилых людей, которые с голоду примерли, приели человек с пятьдесят», а иных служи- лых людей из своего отряда Поярков «своими руками прибил до смерти», и «всего он Василей потерял государевых служилых лю- дей человек со сто» (правда, на дознании Поярков уверял, что в походе погибло не 100, а 80 человек) (ДАИ 3 1848:50–60). Как бы то ни было, рейд Пояркова ознаменовался не только открытием 508 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
новых «землиц», но и разладом с туземцами, раздором среди са- мих служилых людей, распространением их образа «людоедов»; а острог, поставленный на Зее, стал для них моровой западней. Этот поход иллюстрирует стиль «выжженной земли», причем в буквальном смысле — в вину Пояркову его недоброжелатели вме- няли приказ выжечь луг, где голодные служилые люди копали коренья. Де-факто Поярков бежал с Амура, уходя морем к охот- скому берегу и оставив по себе недобрую память. Впрочем вскоре в Якутске нашлись новые охотники искать удачи на Амуре. Их возглавил Ерофей Хабаров — промышленный человек из Сольвычегодска, поучаствовавший в свое время в ман- газейской «войне воевод». Он первым устроил соляную варницу в Усть-Кутском остроге, завел пашню, мельницу, занялся торговлей и извозом. Хабаров сочетал в себе предприимчивость своих зем- ляков Строгановых и удаль своего современника атамана Ивана Галкина, которого С. В. Бахрушин назвал смелым исследователем и завоевателем «новых землиц», типичным русским Пизарро (1955:153). Замысел Хабарова был его частной инициативой и как будто обещал вылиться в основательное освоение «землицы» на Амуре. Между походами Пояркова и Хабарова произошли события, изменившие отношение якутских властей к туземцам. На воевод- ство в Якутск вместо отозванного Головина в 1649 г. прибыл Дмитрий Францбеков, которому вскоре пришлось разбираться с убийством «гулящим человеком» Федулом Абакумовым тунгус- ского князя Ковыри. По разъяснениям Федула, тунгусский князь посетил стан промышленных людей на реке Мае, а затем вернул- ся в свои юрты и «учал говорить тунгусам своим по-тунгусски». Тут Федулу «послышалось» (толмача не было), будто князь гово- рит о сыне, который «из аманатов ушел». Опасаясь расправы, Федул застрелил князя из пищали. На беду Ковыря оказался не только самым влиятельным человеком в округе, но и отцом дю- жины сыновей, один из которых сидел в аманатах в Якутске (ве- роятно, напугавший Федула уход аманата был обычной заменой одного заложника-сына на другого — Юманея на Турченея). Остальные сыновья убитого князя подняли соплеменников и принялись бить русских. От якутского воеводы они требовали повесить Федула в присутствии тунгусов или «отдать его убить» Глава 11. Рывок на восток 509
им самим. Францбеков оказался в ситуации, когда тунгусы, пусть и в настроении мятежа, все же обратились к нему как к верхов- ной власти; вместе с тем ему надлежало сохранить лицо в конф- ликте, грозящем перерасти в войну. Царская грамота (скорее все- го, по подсказке самого воеводы) содержала сдержанное решение: в присутствии Турченея (аманата, сына убитого Ковыри) Федула следовало «бити на козле кнутом нещадно» и посадить в тюрьму, но не выдавать на растерзание. А Турченею растолковать, что меж тунгусами тоже «неумышленные смертные убойства быва- ют, и убойцов они из рода в род не выдают»; кроме того, жажда мести тунгусов уже утолена расправой над одиннадцатью рус- скими. Примечателен миротворческий тон грамоты, предписы- вающей говорить с Турченеем «ласкою, а не жесточью», и ясак на Охотском побережье отныне собирать «ласкою и приветом, с ве- ликим радением» (ДАИ 3 1848:175, 176). Воевода Францбеков поощрял затею Хабарова и даже в част- ном порядке ссудил его деньгами. Казалось, все идет к тому, что новый поход во главе с промышленником (и при участии многих промышленных людей) изменит характер русского присутствия на Амуре. Однако след Пояркова оказался глубок: появление Хабарова с отрядом казаков и промышленных людей (первона- чально в 70 человек) на Амуре в 1649 г. вызвало опустошитель- ный ужас: прослышав о казаках, жители Амура оставляли свои дома и уходили прочь с женами и детьми. Сыграл свою роль и сопровождавший все казачьи походы «вирус смуты»: незадолго до прихода Хабарова проворный казак Ивашко Квашнин ездил по амурским улусам и, собирая ясак, пугал дауров приближаю- щимся русским войском в 500 человек, которые хотят-де даур- ских людей «побить и животы пограбить, а жен и детей в полон поимать». Хабаров прошел Амур от верховьев, где он стоял в городке Албазин (по имени даурского князя Албазы), до низовьев, где ка- заки срубили Ачанский острог. Его описания впечатляют не ла- дом с туземцами, а казачьей бравадой: «улусы громили, все улу- сы»; «дауров в пень порубили»; «и от нашего бою побежались врознь», «и тут все живут дючеры, и все то место пахотное и скот- ное, и мы их в пень рубили, а жен их и детей имали и скот»; «и яз Ярофейко тех аманатов пытал и жог, и они одно говорят, что де 510 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
отсеките наши головы, уже де однако мы к вам на смерть доста- лись». В одном из городков было взято «бабья поголовно старых и молодых 243 человека, да мелкого ясырю ребенков 118 человек, да коневья поголовья взяли мы у них дауров больших и малых 237 лошадей, да у них же взяли рогатого скота 113 скотин» (ДАИ 3 1848: 360–364). В обычае казаков было начинать переговоры с взятия заложников, а захваченного языка сначала опрашивать без пытки, потом с пыткой (например, «жечь огнем»), после чего сопоставлять показания. Настал день (24 марта 1652 г.), когда разгулу казаков был по- ложен конец — под стены их острога-зимовья в низовьях Амура подступила маньчжурская армия богдыхана («богдойского царя Шамшакана») с пушками и конницей. Казаки выстояли и, по их версии, даже победили, но вскоре покинули острог. Примечательно, что, несмотря на военные потери, их число выросло за счет воль- ных и служилых казаков с 70 до 348 (из них 212 вернулись с Хабаровым в Якутск, а 136 продолжили грабежи). Среди пополне- ния оказались и «новоприборные даурские казаки» (ДАИ 3 1848:368, 370). Трудно сказать, насколько итог экспедиции соответствовал за- мыслу, но с «лаской и приветом» у Хабарова не сложилось. Составляя на Амуре «земли чертеж», он размышлял: «Даурская земля будет прибыльнее Лены… и против всей Сибири будет ме- сто в том украшено и изобильно» (ДАИ 3 1848:258–261). Однако не с сохой пришел на Амур Хабаров, а с пушками (хотя Годунов в свое время учил брать и то и другое), и в отчете своем, ничуть не смущаясь, похвалялся жестокостью. Создается впечатление, что обстоятельства вынудили предприимчивого земляка Строгановых предпочесть казачий стиль освоения земель промышленному. По оценке скупого на похвалы Г. Ф. Миллера, Хабаров — «че- ловек, принесший столько пользы, заслуживает, чтобы его имя было увековечено» (Миллер 3 2005:85). С. В. Бахрушин назвал амурский поход «головокружительным успехом частного пред- приятия Хабарова», сопоставив его с экспедицией Ермака (Бахрушин 1955:155). В каком-то смысле рейд действительно был «головокружительным», но тяжела доля «украйн» на стыке дер- жав: если внутренние колонии оберегают, то к пограничным не- редко относятся как к заграничным и грабят как в последний раз. Глава 11. Рывок на восток 511
Вместе с тем именно украйна влечет казака и промышленни- ка своей волей, а удобством амурской украйны было пограничье с Китаем. Воеводы остановились перед лицом империи, зато ка- заки разглядели в буферной зоне убежище. На Амур потек воль- ный люд, причем настолько резво, что якутская администрация в 1656 г. поставила на Олекме заставу «для побегу в Дауры слу- жилых и промышленных и всяких людей и пашенных крестьян» (Бахрушин 1955:131), а два года спустя был основан Нерчинский острог. На далеком Амуре сбылась наконец мечта казаков (не сбывша- яся на Иртыше) о создании за Уралом вольной казачьей сечи. В 1665 г. на месте разрушенного городка Албазы беглые казаки во главе с поляком Никифором Черниговским срубили Албазинский «воровской острог». На Амуре «возникла своеобразная казацкая республика, лишь номинально признававшая власть нерчинских воевод, которая на свой риск распространяла русское господство по Амуру и его притокам». Укрепив Албазин, «воровские казаки» построили еще несколько острогов на Зее и Селинбе (Бахрушин 1955:155). Причастность к этим событиям ссыльного поляка Черниговского вполне объяснима: с одной стороны, в ходе служ- бы на Чечуйском волоке и устроенной Хабаровым Усть-Кутской солеварне он узнал о путях на Амур, с другой — был настроен на «своезаконие», подобно Хмелевскому, Корытову и другим вы- сланным в Сибирь полякам и черкасам. Его побег с 84 казаками на Амур связан с убийством илимского воеводы Лаврентия Обухова, изнасиловавшего не то жену, не то сестру Черниговского. Колонизация обильна криминалом, и нередко вождями вольных походов выступают иноземцы, охотно нарушающие шерть, пренебрегающие царской и воеводской властью.2 Соперничество между разными казачьими и гулящими вата- гами было едва ли не главным ускорителем колонизационного рывка. Самые дальние и рискованные походы — Стадухина и Федота Алексеева на Колыме и Чукотке, Хабарова на Амуре — за- тевались по частной инициативе. Лихорадка захвата «новых зем- лиц» стала массовой, и развернувшаяся гонка (чего стоит только
2 Например, в 1621 г. отряд, посланный из Тобольска за солью к Ямышеву озеру, столкнулся с калмыками, и участвовавшие в походе черкасы тут же перебежали к калмыкам (Миллер 2 2000:109). 512 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
рейд томских казаков к Тихому океану) наращивала темп и азарт движения, в том числе воевод, пытавшихся или вынужденных конкурировать друг с другом и контролировать казачьи захваты. При этом материальная нажива, обычно (в стиле западной по- литэкономии) рассматриваемая как ведущий мотив походов, в русском варианте выглядела лишь сопровождением (к тому же ценность ясака определялась не только стоимостью соболя, но и причастностью к власти). Риски и мучения походов стоили того, чтобы обрести собственную «землицу» — пусть на время и под видом государевой службы. Для русской вольницы и полуволь- ницы этот образ жизни стал чем-то вроде кочевания с его при- ключениями, страданиями, страстями и трофеями.
Попутчики
Когда в 1586 г. воеводы Василий Сукин и Иван Мясной стави- ли Тюмень на месте старой Чимги-туры, а письменный голова Данила Чулков направлялся рубить острог в устье Тобола, город- ком Сибирью на Иртыше владели татары, будто и не было похода Ермака; правда, очередным хозяином городка был не хан Кучум, а его неприятель князь Сейдяк. Коварное пленение Сейдяка и Карачи, которых Чулков пригласил на трапезу во вновь отстроен- ный острог и, перебив их свиту, пленил и отправил в Москву, на- долго впечатлила сибирскую знать. Не случайно ни Аблегирим, ни Кучум до конца своих дней не поддавались на уговоры пого- стить у царских воевод; избегали городов и калмыцкие тайши, приносившие шерть через послов. Трудно сказать, сыграл ли свою роль случай (замысел поквитаться за Ивана Кольца и Ермака мог прийти в голову не Чулкову, а участвовавшему в по- ходе ермаковскому атаману Матвею Мещеряку) или новая сибир- ская власть намеренно жестоко избавлялась от местной знати, но «охота на князей» стала традицией, вошедшей в инструкции. Тарский воевода Андрей Воейков в 1598 г. с гордостью сообщал: И пришел, государь, я холоп твой на Кучюма царя августа в 20 день, на солночном восходе, и бился с Кучюмом царем до пол- день; и Божиим милосердием и твоим государевым царевым и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии счастьем, Кучюма царя побил, и детей его царевичев и цариц его пои- мал, и брата Кучюмова Илитен царевича, да сына Кучюмова Глава 11. Рывок на восток 513
Каная царевича, да дву царевичев, Алей царевича детей, на бою убили, да живых взяли кучюмовых детей, пять царевичев Асманака, Шаима, Бибадша, Моллу, Кумыша, да восмь цариц кучюмовых жон, восмь царевых дочерей, да Осмей царевича… с сыном да с дочерью, да Чюрай царевича… Уруса князя на- гайского дочь, с двема дочерми, да лутчих людей Кучюмовых взяли на бою, князей и мурз пять человек, Байтеряк мурзу с товарыщи, да убили на бою шесть князей, князя Моймурата с товарыщи, да десять мурзъ, Ахита мурзу с товарыщи, да пять аталыков, Чегей аталыка, Кучюмова тестя, с товарыщи, да полтораста человек служивых людей; да со сто, государь, че- ловек потопло на Оби на реке, как они поплыли за Обь реку, и твои государевы царевы и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии люди их побивали, с берегу, из пищалей и из лу- ков; да с пятдесят, государь, человек служивых людей взяли живых, и я холоп твой велел их побить, а иных перевешать (Нольде 2013:284). Обсуждая высказывание С. В. Бахрушина о безболезненном переходе туземной знати на царскую службу, Б. Э. Нольде наста- ивал: «только одна часть знати, загнанная в угол и благодаря удивительно гибкой политике русских, охотно принимавших ее в свои ряды и забывших прежние обиды, стала сотрудничать со своими покорителями, а другая часть поднялась на борьбу с завое- вателями… Инородческая аристократия или погибла в сражениях с русскими, или была вывезена в Россию. Если же она заключала союз с победителями, то пополняла московские силы в Сибири. Став “служилыми людьми”, князья и мирзы вместе с другими инородцами участвовали в завоевании своей родины» (Нольде 2013:306, 308). Русский путь на восток обернулся для некоторых сибирских царевичей (Маметкула, Абул-Хайра, Алтаная и др.) дорогой на запад. На русской службе оказались и другие высоко- родные туземцы, например татарские мурзы Кульмаметевы и тунгусские князья Гантимуровы. Покорению Сибири сопутствовали удачные альянсы. Глав- ными партнерами русских в движении на восток и противобор- стве с татарами были… татары. И не впервые: силами служилых татарских царевичей и мурз ранее были подавлены или замире- ны Казанское и Астраханское ханства, Ногайская орда; помощь ногайского мирзы Исмаила обеспечила русским поддержку 514 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
сибирских татар. Русский арсенал методов наступления (глубо- кая разведка, нагнетание страха, подавление элиты) был хорошо знаком татарам, потому что у них он и был заимствован: в свое время теми же средствами татары подчиняли русские княжества. Поиск и обретение партнеров среди покоряемого населения обычно облегчался туземными распрями и готовностью части местной элиты призвать иноземцев для наказания соседа-врага. В действительности часто сталкивались не народы, а враждую- щие фракции их элит, и этнографически единый народ дробился на союзников и противников пришельцев. Воевода кн. Андрей Елецкий в 1594 г. вел на Кучума отряд, состоявший больше чем наполовину из татар. Помимо стрельцов и казаков, ставить Тарский острог шли: сотня казанских и сви- яжских татар, три сотни башкир, полсотни тюменских татар, сот- ня тобольских служилых татар, три сотни тобольских ясачных татар и полторы сотни ясачных татар для судовых работ. Удивляясь «тому, как решились взять такое большое количество татар для отправки в опасные татарские места, где постоянно можно было ожидать враждебного нападения хана Кучума», Г. Ф. Миллер полагал, что опора на служилых татар была продол- жением татарской дипломатии Ермака (Миллер 2 2005:282, 351). В этом смысле примечательно, если не трогательно, известие о том, что тобольскими татарами командовал в походе атаман Черкас Александров — сподвижник Ермака. Отряд успешно справился с правительственным наказом и построил на Таре новый город, чтобы Кучума-царя «истеснить». В наказе проявлена особая забота о призванных в поход казан- ских татарах и башкирах, которых предписывалось поскорее от- править домой (не то ради их благополучия, не то во избежание задержки на Иртыше): «А как над Кучумом царем промыслят и его извоюют, и их изтеснят, и воеводе князю Ондрею с товарыщи отпустить казанских и свияжских и башкирцов назад к себе, чтоб им поспеть к себе до заморозков и с голоду б им не поме- реть» (Миллер 1 2005:349). Между тем это был один из первых походов казанских татар за Урал (если не учитывать древнюю булгарскую торговлю); с тех пор волжские и сибирские татары оказались в одном административном поле, и делами Сибири на рубеже XVI–XVII вв. ведал Казанский дворец. Так, попутно с Глава 11. Рывок на восток 515
русской колонизацией началась миграция на Урал и в Сибирь волжских татар. Русские обретали союзников по всему «татарскому поясу», на- пример в лице еуштинского князя Тояна, изъявившего желание быть «под государевою царскою высокою рукою» и платить ясак, а также сказывать о непослушниках в округе. В 1609 г. Тоян бил челом государю о строительстве в его вотчине острога, а затем по поручению воевод привлек в Томск телеутского князя Абака и даже остался у телеутов3 в заложниках на время поездки их кня- зя к воеводам. Сходным образом в 1629 г. князец камасинцев Байга «сразу же изъявил покорность и для начала дал 40 соболей ясаку» служилым людям Красноярска (РИБ 2 1875:159, 160, 195– 199; Миллер 2 2000:65). На севере в роли проводников и попутчиков выступили ко- ми-зыряне — торговцы и промысловики. Как уже говорилось в предыдущей главе (сюжете о Стефане и Паме), пермяне/зыряне ходили за Камень с XII в., и топонимия Зауралья подтверждает их присутствие названиями на -кар («городок» — Войкар, Шурышкар, Карымкар и др.) и -ва («река» — Сосьва, Лозьва и др.) (Европеус 1874). Зыряне пришли со Строгановыми из Сольвычегодска для освоения Урала; зырянские «вожи» вели Ермака в Сибирь; чрез- каменный путь на Сосьву не случайно назывался «Зырянской до- рогой»; на зырянских крытых лодках (каюках) передвигались по сибирским рекам и волокам, и кетский воевода с татарским име- нем Чеботай Челищев в 1609 г. измерял путь от Оби до Енисея ходом на зырянских каюках (Миллер 1 2005:210; 2 2000:49). После неудачи Мирона Шаховского в 1600 г. воеводам Василию Мосальскому и Савлуку Пушкину предписывалось взять в поход на Мангазею «в вожи зырян торговых людей и вымич на все суды, сколько человек пригоже, которые б Мангазейский и Енисейский ход знали и толмачить умели» (РИБ 2 1875:817). «Вож» может показаться вспомогательной фигурой, если не учитывать, что в Сибири воевали не числом, а маневрами, и от проводника зависела судьба похода. «Вож» не только вел, но и планировал движение и оснащение отряда, а его роль толмача была по существу дипломатической миссией. Правда, по мере 3 Русские звали телеутов (теленгутов) белыми калмыками (Функ 2006:177). 516 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
движения на восток туземные связи и знания коми проводников иссякали, зато в совместных походах укреплялся альянс с русски- ми, особенно с северными промышленными и гулящими людьми. По ходу колонизации русские и зыряне смешались настолько, что в документах XVII в. их не различали, и лишь по прозвищам и фа- милиям можно уловить их коми корни (и то с долей условности, потому что Зыряновыми и Пермяковыми могли прозываться и русские выходцы из Приуралья). Многие коми записывались в ка- заки и относились к числу торговых, промышленных и гулящих людей. Л. Н. Жеребцов полагает, что коми могли быть участники восточносибирских походов Федор Чукичев, Дмитрий Зырян, Богдан Зырянов, Федор Чуркин; в экипаже Дежнева значились Иван Зырянин и Фома Пермяк, в отряде Хабарова — Тренька Зыренин и Калинка Зырянин (Жеребцов 1982:102, 103; см. также: Повод 2006:31–39). По наблюдениям И. Л. Жеребцова, миграции коми за пределы своего края были как добровольными (исходя- щими из экономических интересов), так и принудительными (по правительственной мобилизации на военную службу, строитель- ство новых городов и освоение новых землиц) (1996:238–240). Пермским посредничеством объясняется особое расположе- ние к русским остяцких князей Коды. Связанные корнями с Пермью Вычегодской, они стали союзниками Ермака, а затем московских воевод. Кодский князь Алач, поставленный казаками (Брязгой) главным над обскими остяками, возглавил «служилых остяков», ставших новой туземной элитой и сопровождавших рус- ских в походах (не случайно, по легенде, один из панцирей Ермака достался князю Алачу). Сын Алача, Игичей, вместе с двоюродным братом Онжей, громил вместе с русскими селькупскую Пегую орду князя Вони, союзника Кучума. Кодские остяки строили Сургут, Томск, Енисейск, Кетский и Маковский остроги, а позднее составили компанию русским в походах за Енисей «в тунгусы»: в 1628 г. на Нижнюю Тунгуску ходило 40 кодских остяков (Миллер 3 2005:61). В 1594 г. царь Федор пожаловал князю Коды Игичею волость Лену на Вычегде (откуда вышли предки княжеского рода), а также две остяцкие волости на Оби, Васпалукук и Колпукулук (в них насчитывалось всего 11 ясачных душ). Вскоре привилегии Коды стали воеводам досаждать. Кодские князья устроили на соседней Конде нечто вроде угодья для добычи Глава 11. Рывок на восток 517
ясыря. В 1595 г. березовскому воеводе Василию Волынскому при- шлось разбираться с одним из трофеев князя Игичея — «дев- кой-княжной», взятой в полон у князя Большой Конды. Со своей добычей Игичей по неосторожности прибыл в Березов, где воеводы Траханиотов и Благой девку у него отняли и отдали березовским остякам (возможно, из благих побуждений вернуть ее в отчие юрты). Игичей бил челом царю Федору, а тот в грамоте отписал воеводе Волынскому, чтоб «тое девку сыскали у березовских остя- ков, кондинского князя дочь, а взяв отдали ему князю Игичею тот- час». Несколько лет спустя, в 1600 г., история с полоном повтори- лась, но на этот раз челом царю Борису били вогулы Конды, жалуясь на Игичея за погромы и увод полона: «И нынеча деи князь Игичеевы люди приходят к ним в Конду, их побивают, и жены их и дети и людей емлют к себе в юрты попрежнему в холопи, и юрты деи их пустошат; и они деи от князь Игичея и от его людей от убий- ства и от насильства живут бегаючи». Вердикт Годунова содержал угрозу князю Коды: «А которые учнут вперед воровати, Большие Конды вогуличам насильство и обиду чинити, и жон их и детей и людей имать насильством, а опосле про то сыщется, и им быть от нас в великой опале» (Миллер 1 2005:363, 378). С годами нужда в остяцкой кодской гвардии шла на убыль — сибирская украйна отодвигалась все дальше на восток. Потомков Алача крестили, в их вотчине построили две церкви; в 1628 г. в Коде была проведена перепись, и князя Михаила Алачева за утайку 260 ясачных душ вызвали в Тобольск. Он предпочел ис- кать правды в Москве и на время отстоял свои права. Его наслед- нику Дмитрию пришлось труднее: кодские служилые остяки за- теяли против него бунт. В 1636 г. они отказались идти за солью на Ямыш-озеро, взяли Дмитрия в осаду и принялись писать на него жалобы: «бьет и мучает, и в тюрьму сажает», рыбные ловли и рухлядь отнимает, жен и дочерей «насильством на постель себе емлет». Тобольские воеводы Григорий Куракин и Михаил Гагарин охотно внимали множащимся доносам на кодского кня- зя, обвиняемого и в поклонении шайтану, и в том, что не дает остякам черпать воду в проруби. Князь Дмитрий не понимал, что дело не в грехах, а в политике, и пытался тягаться с воеводами, заявляя: «Наперед сего в Тобольску и не такие воеводы бывали, а его де князя Дмитрия не бесчестили». Финал был близок: в 518 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
1644 г. Кода и другие сибирские владения Алачевых были отпи- саны «на государя», а Дмитрию в утешение оставили ту самую «на Вычегде реке волость, зовомую Лена», откуда пришли на Обь его предки. Вскоре Кодский городок пришел в запустение, а за- тем стал заселяться русскими (Перевалова 2004:45–64). Так по- ток колонизации смыл некогда важный ее форпост. Попутчиками русской колонизации оказались и другие груп- пы туземцев, не столь явственно, как кодские остяки, выражав- шие свои союзнические или служебные намерения. Известно, что предки селькупов были потеснены кодскими остяками из Среднего Приобья, однако и они по-своему воспользовались хо- дом событий. Г. П. Визгалов и С. Г. Пархимович предполагают, что расселение селькупов в XVII в. на север, в бассейн Таза и Турухана, связано с русской колонизацией: «Закрепиться в бас- сейне Таза селькупам помогли русские: в противовес ненцам — пуровской юракской самояди, представители которых периоди- чески совершали нападения на промышленников, санные поезда и караваны кочей. Дальнейшее расселение селькупов происходи- ло строго по территории, в большей степени контролировавшей- ся русскими: река Таз до Мангазеи и пути русских волоков на Енисей» (Визгалов, Пархимович 2007:27). По ходу русской коло- низации в освоении Засаянского края (Тувы) участвовали хакасы (Дацышен 2003:45–48), в казачьих походах на бурятские «земли- цы» — «канские люди» и верхнеленские тунгусы (Миллер 2 2000:64; 3 2005:55), в заселении севера Ленского края — якуты (Боякова 2001:23). Отношение якутов к экспансии русских неоднозначно и из- менчиво. С одной стороны, они восприняли появление в 1632 г. небольшого отряда енисейского сотника Петра Бекетова с пора- зившим еще Г. Ф. Миллера хладнокровием: «одинаково кажется невероятным, как русские на это отважились и почему якуты остались при этом спокойными. Во всяком случае, последние были либо приучены уже к покорности многочисленными про- мышленными и отдельными служилыми людьми, которые быва- ли у них, либо же не верили, что такое небольшое число служи- лых людей может причинить им какой-нибудь вред и что им необходимо сопротивляться». Более того, якуты, как и тунгусы, способствовали продвижению русских хотя бы тем, что «распро- Глава 11. Рывок на восток 519
страняли среди других народов слух о непреодолимом могуще- стве русских, так что всюду, где только показывались русские служилые люди, хотя бы в самом небольшом числе, им редко кто осмеливался сопротивляться». С другой стороны, три года спу- стя, в 1635 г., из-за поднятой черкасом Корытовым смуты якуты, прежде всего знатные кангаласские тойоны Откурай и Богейко, решительно выступили против русских, стянув к Якутску полу- тысячное войско. При этом особенно пострадали союзные рус- ским якуты: кангаласцы захватили их имущество, и «их жесто- кость дошла до того, что они не оставили в живых даже женщин и детей» (Миллер 3 2005:56, 64, 73, 74). По мнению Г. В. Ксенофонтова, первоначальный успех Беке- това объясняется тем, что якутские тойоны были ошеломлены неожиданным приходом казаков, и если бы они проявили хоть десятую долю «той энергии и смелости, с которой они позже под- нимали упорные восстания, то Петр Бекетов со своими 30-ю во- инами мог быть и легко уничтожен. Его спасло лишь то обстоя- тельство, что якуты, переселившиеся с юга в глухой Ленский край, где кроме малочисленных тунгусов не было сильных про- тивников, давным давно утратили свою древнюю воинствен- ность, не имея никакой боевой практики» (Ксенофонтов 1 1992:234, 235). На мой взгляд, первоначальная благожелательность якутов, в том числе воинственной кангаласской элиты, к Бекетову связана с двумя обстоятельствами. Во-первых, они воспринимали рус- ских по опыту прежних контактов с «гулящими» русскими севе- рянами, которые со всеми туземцами Севера находили общий язык. Во-вторых, сами якуты как недавние мигранты на средней Лене находились далеко не в мирном тунгусском окружении и могли увидеть в русских подспорье в укреплении своих позиций. К приходу русских якуты жили в основном в районе будущего Ленского острога и на реке Амге. По словам В. Серошевского,
Не подлежит сомнению, что как северные, так и южные, запад- ные и восточные окраины якутских поселений суть новейшего происхождения, и предания прямо указывают на окрестности Якутска и на Амгино-Ленское плоскогорье, как на метрополию этих колоний. Здесь застали их русские. На Вилюе и Олекме их не было, или было очень мало (Серошевский 1896:219). 520 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
Массовое расселение якутов на огромном пространстве вплоть до Арктики происходило при русских, и вряд ли их миграции были только бегством от ясака. Среди якутов нашлись сторонни- ки и участники русских походов. Например, в 1636 г. на верхней Яне якуты приветили Посника Иванова, «надеясь на помощь ка- заков в противостоянии юкагирам. Объединившись с якутами, Посник Иванов и Иван Ерастов ходили в поход на юкагиров и привели их в русское подданство» (Алексеев 1996:12). Отношение туземцев к русским менялось ситуативно. По на- блюдениям О. В. Бураевой, на первых порах бурятские князья благосклонно приняли русских, поскольку усмотрели в них сред- ство избавления от господства монголов. При этом буряты допу- скали, что «проникновение русских закончится установлением обычных кыштымских отношений. Но русские пошли дальше монголов: не ограничиваясь периодическими наездами для сбо- ра дани, они строят остроги и прочно обосновываются в Прибайкалье» (Бураева 2005:8). В 1631 г. буряты отказались да- вать ясак в Братский острог, заявив, что и раньше они вносили не ясак, а выкуп за пленников (Миллер 3 2005:48).4 Как заметил историк колонизации М. К. Любавский, рус- ско-туземные альянсы сказались на облике старожилов Сибири: «В результате получилось широкое и повсеместное смешение русского населения с инородческими племенами. В бывших Березовском и Сургутском уездах русские старожилы напомина- ют остяков своими скуластыми лицами и узким разрезом глаз. В Барабе и приалтайских местностях русскими восприняты та- тарские и киргизские черты. В Восточной Сибири многие потом- ки русских старожилов приняли почти инородческое обличье… На Лене и ее притоках иные русские объякутились и наружно и внутренне, хорошо говорят по-якутски и плохо по-русски» (Любавский 1996:462). Н. Н. Дьяконова несколько иначе коммен- тирует «объякучивание»: «Русское население Якутии из катего- рии “чужих” довольно быстро переходило в категорию “своих”, усваивая язык, обычаи и культуру якутов» (Дьяконова 2002:21).
4
Неприятие ясака как принудительной дани и готовность давать его
в виде обмена дарами — позиция, свойственная многим народам Сибири, например тунгусам (Slezkine 1994:19, 20) и чукчам (Зуев 2009:351). Глава 11. Рывок на восток 521
Непокорные кочевники
Самыми неудобными для завоевания и колонизации были и остаются кочевники — как степные, так и тундровые. Дело не только в том, что за ними трудно угнаться, но и в том, что они не склонны покоряться. Им гораздо менее, чем людям оседлым, свойственна потребность в сторонней защите и покладистость в отношении власти; они сами выступают в роли «пастырей» и умеют охранять свои стада и своих людей. Для кочевников с их обостренным инстинктом власти вторжение чужаков, претенду- ющих на господство, равносильно объявлению войны. Поскольку для Москвы вопрос власти тоже всегда был главным,5 конфликт растущей империи и кочевников был неизбежен. Как выяснилось позднее, в этой дуэли компромиссы возможны, но первоначаль- ные сражения — неизбежны. Кучум не склонил головы даже после ряда тяжелых поражений. Ослепший и оглохший, он неумолимо отклонял мирные предложе- ния царя, превосходно осознавая, что переговоры ведутся не о мире, а о господстве. Чем больше дряхлел Кучум, тем тверже в нем проступал инстинкт власти. Сибирский хан всю жизнь, «по обык- новению степных кочевников, кочевал с места на место в кибитках, как об этом устно рассказывают тобольские татары» (Миллер 1 2005:227), однако после русского вторжения, несмотря на потерю орды, его кочевья расширились, и он превратился, по наблюдению В. В. Трепавлова, в царя-казака (Трепавлов 2012:10–31). Кочевник реагирует на опасность усилением кочевания. Подъем мобильности сопровождается рейдами, разбоями, захва- тами чужих стад и женщин, но мотив этой агрессии — не нажива, а маневренная самозащита. Как оседлый человек, волнуясь, хо- дит по комнате, так кочевник носится по степям, не всегда точно выбирая цель. Последняя траектория Кучума напоминает коче- вую агонию, уходящую в никуда — смерть настигает его не то у
5
Примечательны сведения, собранные посольством Василия Тюменца
в ставке монгольского Алтын-хана в 1616 г. Первая часть посольского от- чета посвящена соотношению титулов и статусов царей («золотого», «желтого», «белого»). Вторая содержит описание царств, но внимание уделяется не товарам или диковинам, а тому, какой у царей «бой» (луч- ной или «пищали да пушки»), из чего сделаны дома («холстяные» или «кирпишные») и как до них добраться (Андриевич 1889:207–210). 522 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
калмыков, не то у ногаев, не то у башкир, не то у каракалпаков около 1600 г.6 «Бесследность» кончины Кучума — своего рода по- смертное кочевье. Кучумовичи тоже всеми силами избегали зависимости: в 1601 г. посланцы уфимского и тюменского воевод звали старших царевичей Алея (унаследовавшего статус «царя Сибири») и Каная «ехать на государево царское имя и быть под его высокою цар- скою рукою в его царском жалованье». Оба отказались от русско- го подданства, как впрочем и от бухарского княжения (РИБ 2 1875:274–283). Зато они пошли на союз с калмыками, появивши- мися в 1620 г. в степях Прииртышья явно не без участия Кучумовичей: царевич Ишим не случайно взял в жены дочь кал- мыцкого тайши Урлюка и стал кочевать со своим тестем (Миллер 2 2000:109). Правда, калмыки сами находились в состоянии ко- чевого шока после поражения от монгольского алтын-хана (Шолой Убаши), ударов со стороны казахов и бегства через Алтай. Как отметил М. М. Батмаев, начало XVII в. было для калмыков «временем интенсивных передвижений, пережидания неблаго- получных обстоятельств, без ясного и очевидного намерения по- селиться в пределах России» (Батмаев 1993:32, 33). Московские воеводы заперли иртышские кочевья с севера ли- нией острогов от Уфы до Томска: к 1631 г. были возведены Каурдацкий, Тебендинский, Ишимский, Вагайский и Тарханский остроги, в которых ежегодно сменявшиеся служилые люди из Тобольска стерегли калмыков и Кучумовичей (Миллер 2 2000:97). В 1630–1650-е гг. калмыки перекочевали с Иртыша на Волгу, но Кучумовичи продолжали набеги на российские владения и до 1660-х гг. не упускали случая возглавить восстания башкир, чере- мис или вогулов (Трепавлов 2012:112). Менее агрессивно, но не более лояльно к российской власти были настроены телеуты во главе с князем Абаком. В 1609 г. уда- лось зазвать его в Томск и добиться от него заявления о готовно- сти «служить и прямить государю», кочевать близ Томска и цар- ских «непослушников воевать» (РИБ 2 1875:195–199). Однако приближение телеутов к городу отозвалось тем, что они приня- лись томских людей «по землям и по пашням побивать». Вскоре 6 По татарской версии, смерть настигла Кучума у башкир, по баш- кирской — у каракалпаков (Трепавлов 2012:16, 19). Глава 11. Рывок на восток 523
князь Абак «отпал» от России, а затем снова шертовал на вер- ность. По этому поводу Г. Ф. Миллер не удержался от эмоций: Но не было ничего более непостоянного и более неверного, чем обещания и торжественные шерти на верность народов, подобных теленгутам. Они жили в степи, кочуя с места на ме- сто, и знали, что до них нелегко добраться. Они тогда показы- вали покорность, когда под давлением других врагов своих были вынуждены приближаться к русским пределам или ког- да могли опасаться нападения со стороны русских. Но как только проходила опасность, данная ими шерть переставала беспокоить их совесть… если они могли рассчитывать на без- наказанность, то никакие рассуждения не могли удержать их от грабежа (Миллер 2 2000:107).
Ожесточенно сопротивлялись русским князья енисейских кыр- гызов (хакасов), которые слышать не хотели о ясаке, а посланных к ним служилых людей избили плетьми и чуть не уморили голо- дом (впрочем и среди них нашлись соглашатели, например князь Номча, пославший в Томск ясак в 1609 г.). В 1614 г. кыргызы оса- дили Томск, склонив на свою сторону ясачных людей и служилых татар. Окрестности города были опустошены, несколько человек убито, «хлеб на поле был сожжен или потоптан, и весь скот, при- надлежавший русским, достался неприятелю». В ответ из Томска в 1616 г. выступил карательный отряд и взял приступом три кыр- гызских городка: «людей порубили, жен и детей побрали в плен, а от оставшихся в живых взяли аманатов». Сопротивление кыргы- зов временно пошло на убыль, князь Исек принес шерть и ясак, однако в 1620 г. они приняли сторону алтын-хана, отказавшись от ясака и побудив к тому же сагайских татар, саянов, аринцев, тубин- цев, маторцев, матов, братов (Миллер 1 2005:317, 318; 2 2000:61, 68). Енисейские кыргызы отказывались подчиниться русским до начала XVIII в., когда они были уведены со своих земель джунга- рами (Бутанаев 2007). Не менее напряженно складывались отношения русских с ко- чевниками тундры. У русских Севера в свое время наладился партнерский диалог с самоедами (ненцами), приблизившими свои кочевья к русским селениям: в XIV в. «самоядь и лопяне» соседствовали у берегов Онежского озера с монахами Муромского монастыря (Лашук 1958:60). Как отметил Б. О. Долгих, движение 524 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
ненцев на запад до бассейна Онеги было связано «с установлени- ем добрососедских отношений с местным русским и другим насе- лением», когда ненцы «получили возможность мирно осваивать пространства лесов и лесотундр между редкими поселениями русских, потому что последние были заинтересованы в земель- ных угодьях совсем другого характера, чем оленеводы-ненцы» (Долгих 1970:26; см. также: Васильев 1979:76). Московский военно-ясачный стиль колонизации вызвал у нен- цев отторжение. Погром самоедами войска Мирона Шаховского на пути к Мангазее в 1600 г. был тревожным сигналом для Москвы, и отправка в 1601 г. новой усиленной рати Мосальского и Пушкина сопровождалась наказом в стиле Годунова-Щелкалова, предписывавшим воеводам не только карать, но и прельщать се- верных кочевников. Воеводам следовало встретить самоедов в остроге «в цветном платье» и сказать «государево жалованное слово» с обещанием «от торговых и от всяких людей и ото всяких обид беречи». Однако тут же рекомендовалось «лучших людей» у самоедов поймать и держать в остроге, а непослушников повое- вать и в в тюрьму посадить, пока не станут государю бить челом и ясак платить. И лишь тех из самоедов отпускать (да еще «суконца давати»), кто будет государю служить и надлежащий пример со- племенникам подавать (РИБ 2 1875:819–824). Укрепление русской власти в Обдорске и Мангазее отозвалось в тундре кочевой лихорадкой. Как заметил С. В. Бахрушин, само- еды «легко меняли места своих стойбищ и необычайно быстро пе- ребрасывались с одного конца тундр к другому. Малейший по- вод — и они снимаются с места, как стая птиц, спугнутая человеком. Попробовала березовская администрация захватить несколько са- моедов в аманаты, и тотчас “которые были в Карачее самоеди, ко- чевные людишка, разбрелись врозь в Мангазею и на Енисей и в Пясиду и в иные сторонние реки”» (Бахрушин 1955:5). С 1640-х гг. последовала серия набегов самоедов на Пустозерск и Мангазею. В 1642 г. две сотни Карачеев во главе с князцом Хулеем в течение месяца опустошали окрестности Пустозерска: «образы кололи, людей грабили, а иных били и пытали и животину имали и нево- ды и сети и лодки и ветки и котлы и якори и парусы поимали ж и свезли, и кочи посекли, и воевав отошли в тундру». Самоеды ро- дов Айваседа и Аседа грабили караваны русских кочей на Глава 11. Рывок на восток 525
Тазовской губе и осаждали Мангазею (Вершинин 2003:12, 13). Русские документы тех лет, упоминающие самоядь, пестрят эпите- тами «немирная», «воровская», «кровавая». Экспансия российской власти вызвала рост подвижности и отход самоедов в отдаленные тундры — «бегство в оленеводы». Одновременно вспыхнула «оленная лихорадка», вылившаяся в грабительские рейды и захват оленей у соседей. Независимость в тундре достигается только движением, и кочевник стремится к ней путем наращивания стада и маневренности, что приводит к концентрации оленей у вождей и становлению крупностадного оленеводства. Так в ненецкой тундре произошла «оленеводче- ская революция»; впрочем, в качестве метафоры можно исполь- зовать и слово «мобилизация», поскольку в действиях кочевни- ков олени служили военно-стратегическим ресурсом в борьбе за независимость и господство в тундре. Главным очагом накопле- ния оленей и последующей экспансии оленеводов стала область кочевий «каменных самоедов» (обитателей Полярного Урала), в частности многочисленного и элитного рода Харючи (в архивных источниках Карачеи). Ветви этого рода под красноречивыми на- званиями Окотэта (Многооленные) и Сэротэта (Белооленные) проложили кочевья от границ тайги до арктических берегов, от Таймыра до Большеземельской тундры. Вожди Каменных самое- дов (Хулей, Пось, позднее Пайгол) собрали вокруг себя Кара- чейскую «орду», ставшую в это тревожное время ядром общно- сти ненцев-кочевников. Новая волна конфликтов в начале XVIII в. была вызвана раз- вернутой «сибирским апостолом» Филофеем Лещинским кампа- нией массового крещения сибирских иноверцев. Кочевники- ненцы восприняли ее как религиозную войну, в разгаре которой Карачеи свирепо расправлялись с крещеными соседями-остяка- ми: в 1720-е гг. Ану-Карачеи во главе с «народным злодеем» Пунзы Тыровым устроили погром в Подгородной волости (княз- ца Никифора Еурова «во многих местах копьями изранили и над телом делали поругания»), а на Куновате убили нескольких остя- ков «с обычными поруганиями и варварством». После того как Пунзы и его сообщники были пойманы казаками и развешены на столбах в Обдорском, Казымском и Ляпинском городках, кара- чейский старшина Тынжа Енисеев вновь «взбунтовал» две сотни 526 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
своих сородичей (Головнёв 1995:102–105, 127). Напряжение спало лишь в середине XIX в. благодаря смягчению позиций власти и согласительной дипломатии обдорских чиновников, прежде все- го Юрия Кушелевского (Golovnev, Osherenko 1999:64–67; Лёзова 2000:201–205). Не менее остро драма колонизации развернулась на другом краю Арктики — на Чукотке, где вспыхнула «столетняя война» между русскими и чукчами.7 Как отметил А. С. Зуев, если «сопро- тивление кыргызов поддерживалось сначала монгольским госу- дарством алтын-ханов, затем Джунгарией», то народы крайнего северо-востока Сибири «сами по себе смогли оказать длительное вооруженное сопротивление Московскому царству — Российской империи» (Зуев 2009:4). Составитель первого этнографического свода России И. Г. Георги так характеризовал чукчей на исходе XVIII в.:
Они наравне с страною своею крайне дики, суровы, необуз- данны и жесточае всех сибирских народов; у них нет ни гра- моты, ни учения, и потому они еще и по сие время совершен- но не покорены… Они несколько крат побеждаемы были российским оружием, но паки сотрясали с себя власть и от- нюдь не хотят терпеть принуждения… они гораздо дичае, су- ровее, гордее, необузданнее, смелее, вороватее, лукавее и мстительнее кочевых коряков: словом сказать они с природы толико же злые и опасные люди, колико тунгузы добры. Двадцать чукчей прогонят верно пятьдесят человек коряков, и они бы их всех перевели, если бы российские остроги их не обуздывали. Самые ближние к ним остроги всегда в опасно- сти (Георги 3 1799:74).
Подобно самоедам, чукчи ревниво отнеслись к вторжению ка- заков, ясаку, аманатству и острогам. Особенно решительно пове- ли себя «каменные чукчи» — кочевники Чукотского нагорья (сов- падение названий «каменных» самоедов и чукчей как активной части кочевников не случайно: именно «арктические горцы» были собирателями тундровых орд). Первый же контакт русских с чукчами на Алазее в 1642 г. вылился в вооруженную стычку. С тех пор за полвека (до конца XVII в.), по подсчетам А. С. Зуева, 7 А. К. Нефёдкин называет ее «типичной колониальной войной» (Нефёдкин 2003:20). Глава 11. Рывок на восток 527
произошло 19 нападений колымских чукчей и русских друг на друга, причем 8 раз атаковали русские и 11 — чукчи (8 раз они осаждали Нижнеколымский острог). К началу XVIII в. русским удалось установить контроль лишь над алазейско-колымской тундрой, и то только потому, что чукчи ее покинули (Зуев 2009:40, 46). Организация в 1727 г. на уровне Сената Анадырской партии во главе с казачьим головой Афанасием Шестаковым и капитаном Дмитрием Павлуцким была обусловлена геополитической стра- тегией подчинения Чукотки для контроля над коммуникациями с Китаем, Японией и Америкой. Однако высокий статус Анадырской партии и решительность действий командиров не дали искомого результата, вернее вызвали обратный эффект. В 1730 г. ополчение чукчей разгромило отряд Шестакова, причем казачий голова погиб, а знамя и огнестрельное оружие было за- хвачено кочевниками. На смену Шестакову поспешил кадровый офицер Павлуцкий, приведший в 1731 г. на Чукотку внушитель- ный по численности отряд в 435 человек. Длительный рейд в 2 тыс. км и шесть ничего не решивших боев с чукчами показали «бессилие русских в отношении чукчей», спровоцировав «ша- тость» и «измену» соседей (коряков, юкагиров, ительменов), плативших ясак и полагавшихся на защиту русских. Потери в боях не только не ослабили, но, наоборот, повысили боевитость кочевников, сплотив оленных и морских чукчей (сражаться с «капитаном» отправились даже жители острова Ратманова). После отлучки Павлуцкий вернулся на Чукотку уже майором, с инструкцией искоренять немирных чукчей и с огромным по тундровым меркам войском в 646 человек. В восьмимесячном по- ходе 1744 г. эта армия съела все на своем пути, затем на зимовке в Анадырске чуть не вымерла от голода, но чукчей не покорила. В 1747 г. Павлуцкий пал в бою с чукчами в числе 52 убитых рус- ских; кочевники вновь захватили знамя, пушку, 40 ружей, а глав- ное — славу победителей русских и их «худоубивающего» (так чукчи прозвали Павлуцкого) командира (Зуев 2009:57, 69, 73–75, 78, 81, 85, 119–123, 127). Военные успехи чукчей не были случайностью. В открытой тундре они превосходили русских стремительностью бега и мас- терством мобилизации (Головнёв 2015). Их не гипнотизировал 528 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
«огненный бой», и сразу после залпа они бросались на противни- ка, не давая перезарядить ружья (так погиб казачий голова Шестаков). Их самоотверженность граничила с фанатизмом: мужчины не сдавались в бою, захваченные заложники кончали жизнь самоубийством, женщины при угрозе плена убивали сво- их детей: например, в 1746 г. чаунские чукчи при подходе отряда Павлуцкого «сами себя в юртах исприрезались, не хотя идти в по- корность, тако ж де жен и детей своих прикололи ж и привешали». Столь же решительно чукчи отказывались платить ясак и выру- чать своих аманатов (Зуев 2009:68, 125). Разное понимание свобо- ды, жизни и смерти, казалось, исключало возможность взаимопо- нимания между русскими и чукчами (ко всему прочему чукчи свирепо громили коряков и юкагиров за их служение русским). Перемена в позиции непримиримых чукчей произошла нео- жиданно, как стихает ураган. И причина решающего поворота проста, как открытие двери в нужную сторону. Чукчи добились своего: русские в лице вновь назначенного анадырского «коман- дира» майора Ивана Шмалева стали относиться к ним с опаской и почтением. Примечательна сцена переговоров в 1756 г., когда войска русских и чукчей стояли друг против друга, а на прине- сенный чукчами ясак в виде 98 красных лисиц и 45 песцов рус- ские ответили подарками на сумму 221 руб. 15,5 1/8 коп., суще- ственно превышающую стоимость ясака. Чукотские тойоны Мего, Менигытьев, Тегрувья согласились на ясак и шерть, а май- ор Шмалев — на устную клятву «солнца не видать» и условие не брать заложников (Зуев 2009:157–167).8 Вряд ли кто-то глубже Г. Ф. Миллера проник в сюжеты сибир- ской колонизации (он был их свидетелем), но явно не к чукчам обращено его размышление: «Некультурные народы не умеют различать причины мягкого с ними обращения; они не знают, происходит ли оно от великодушия или от страха. Они скорее
8 В последней главе своей содержательной книги о колонизации Чукотки А. С. Зуев высказался по поводу моего объяснения кочевой вой- ны-экспансии как ответа на давление империи: «Оно вполне применимо в отношении чукчей, но полностью опровергается историей русско-ко- рякских отношений» (Зуев 2009:370). Думаю, и к корякам это объясне- ние применимо с поправкой на то, что их ответ (в частности союз с рус- скими) был не прямой, а отраженной реакцией на русских как на «врага моего врага» (т. е. чукчей). Глава 11. Рывок на восток 529
склонны предполагать последнее, и их нельзя держать в повино- вении иначе, как справедливым принуждением» (Миллер 2 2000:42). Чукчи по сей день говорят, что поддались только на до- брое отношение русских, изрядно к тому же сдобренное водкой. В перемене отношений русских и чукчей велика персональная роль Ивана Шмалева, как в случае с самоедами — Юрия Куше- левского, и в целом этот сдвиг от насилия к партнерству показал: то, что в течение века не решила война, было достигнуто путем переговоров и взаимных уступок.
Frontier и украйна
Со времен Карамзина, назвавшего Сибирь «вторым новым ми-
ром для Европы», популярно сопоставление колонизации Америки и Сибири. Недавно отечественные историки заимствовали амери- канский термин frontier (граница), перенеся вместе с ним на рос- сийскую почву заокеанскую историческую матрицу. Американский бросок на запад действительно напоминает российский рывок на восток, а автор концепции фронтира Ф. Дж. Тёрнер, как и В. О. Ключевский относительно России, полагал, что «американская история вплоть до наших дней в значительной мере была историей колонизации Великого Запада» (Turner 1893; Тёрнер 2009:13). Frontier — движущийся рубеж и в то же время стык цивилиза- ции и дикости. Frontiersman («человек фронтира», прибывший в Новый Свет европеец) сначала окунается в дикость и адаптирует- ся к ней, а затем «шаг за шагом он преобразует дикую местность» и создает новую Америку. «Это вечное возрождение, эта текучесть американской жизни, эта экспансия на запад с ее новыми воз- можностями и непрекращающимся соприкосновением с просто- той примитивного общества — все это порождает силы, домини- рующие в американском национальном характере». Волны людей фронтира одна за другой неслись через континент: «Встаньте у перевала Камберленд и понаблюдайте за ходом цивилизации, представители которой вереницей пройдут перед вами, сменяя друг друга — бизон, скачущий по тропе к соленым ручьям; инде- ец; торговец мехами и охотник, скотовод, пионер-фермер — и вот перед вами прошел весь фронтир». Вопрос, «почему так получи- лось, что люди, торговавшие с индейцами, столь быстро пе- ресекли континент?» звучит у Тёрнера риторически: «Все они 530 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
отправлялись за мехами… товарообмен с индейцами открывал маршруты следования по руслам рек… В этом и заключается объ- яснение силы торговца и быстроты его продвижения» (впрочем во французской колонизации доминировал торговый фронтир, в английской — фермерский). «Общая опасность на границах засе- ленной полосы приводила к сплочению в единых оборонитель- ных действиях», и фронтир «способствовал формированию аме- риканского народа смешанного национального состава», а также «развитию национализма». «Но самым важным влиянием фрон- тира оказалось его содействие развитию демократии» на основе индивидуализма (Тёрнер 2009:14, 19, 20–22, 28, 34, 35, 52). Концепт Тёрнера вскоре был применен к истории России и ко- лонизации Сибири там, где это было уместно, — в исследованиях американцев, писавших на английском языке для своих читате- лей, в той или иной мере разделявших американский взгляд на мировую, в том числе российскую, историю. Например, frontier как понятие подвижной границы используется в работах предста- вителей калифорнийской школы (Р. Дж. Кернер, Дж. Ланцев, А. Малоземов, Р. Пирс, Дж. Харрисон, Р. Фишер, Б. Самнер, Дж. Гибсон, Б. Дмитришин), изучавших колонизацию Сибири на фоне колонизации Америки. По наблюдениям Т. В. Воробьевой, эти параллели не лишены оснований ввиду сопоставимости мас- штабов, целей и «духа продвижения» с его ощущениями свободы, «большого неба», риска и опасностей; при этом главным мотивом колонизации в обоих случаях называется добыча пушнины. Сходство обнаруживается и в том, что «приграничье подсказало формирование сложной национальности» и что «слабые комму- никации, природа вовлеченных в это людей и отставание в учреж- дении центрального контроля благоприятствовали пригранично- му беззаконию, так характерному для обеих стран». Однако в Америке преобладало то, чего недоставало России: индивидуа- лизм и чувство неограниченных возможностей, договоры приоб- ретения земли (наряду с беззаконными аннексиями), индустриа- лизация за счет объединения капиталов и труда, притока внутреннего и иностранного капитала (Воробьева 2012:22, 23, 67, 77, 117, 186, 188). В постсоветское время слово «фронтир» в числе прочих бы- стрых заимствований обрело в российской науке благодатную Глава 11. Рывок на восток 531
почву и дало буйные всходы в условиях поиска новых подходов и свежих концепций. А. Т. Шашкову оно приглянулось как обозна- чение подвижной границы (в советской традиции «граница» нес- ла в себе смысл незыблемости и статики).
Фронтир — это создание цепи или отдельно быстро сооружа- емых и легковооруженных военных пунктов (остроги, слобо- ды, форпосты, пасы, погосты, укрепленные деревни и заим- ки), которые всегда выдвинуты в пограничные земли и отдалены от основных административно-хозяйственных цент ров (городов) относительно большим расстоянием. Границы сибирского фронтира были весьма подвижны и не совпадали с официальными границами Русского государства в Сибири. Так, если в конце 1580-х годов фронтир начинался сразу же за городской чертой первых русских городов — Тюмени и Тары, то с каждым последующим десятилетием его рубежи стремительно двигались на восток и в глубь Азии и к 1649 г. достигли Тихого океана (Шашков 2010:70). Д. Я. Резун и М. В. Шиловский принялись за разработку ново- го для российской историографии понятия всерьез. Для них фронтир — встреча и контакт двух культур разного уровня циви- лизационного развития; «именно такой была встреча белой и ин- дейской цивилизаций в Северной Америке, испанской и индей- ской в Южной Америке, русской и аборигенной — в Сибири». В колонизации Сибири обнаруживаются три вида фронтира: внешний — по отношению к территориям и этносам, не вошед- шим в «огораживающее поле» колонизации; внутренний — по отношению к народам, оказавшимся внутри него; внутрициви- лизационный — между старожилами и переселенцами. «Человеку фронтира» в Америке и в Сибири одинаково присущ низкий уро- вень духовной культуры и религиозности. Основное различие американского и сибирского фронтиров состоит в том, что в Америке менталитет формировался в условиях рыночной эконо- мики и политических свобод, а в Сибири — в условиях тотально- го вмешательства государства в повседневную, прежде всего эко- номическую, жизнь. Предприимчивость здесь сдерживалась отсутствием спроса на производимую продукцию из-за малочис- ленности городского населения и отсутствия дорог, что вело к со- четанию трудолюбия, упорства, энергичности с ленью, малопод- 532 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
вижностью, ограниченностью потребностей. Если для Америки век колонизации — это эпоха обретения независимости, то для Сибири — время подавления «гражданских» порядков абсолютиз- мом. Освоение Северной Америки началось как сугубо мирная акция переселения колонистов из метрополии с последующим занятием их сельскохозяйственным трудом и промыслами; при- соединение Сибири началось и продолжалось как чисто военная акция и первыми здесь появились служилые люди (Шиловский 2003:101; Резун 2005:3; Резун, Шиловский 2005:16, 138–141, 164). И. В. Побережников считает концепцию фронтира «удобным познавательным инструментом для изучения стран, в истории которых существенную роль играла колонизация, континенталь- ная экспансия, имелись “свободные земли”, были свои “запад” и “восток”». Из «фронтиров освоения», которыми, по его мнению, буквально окружена Россия, важнейшими «являлись северный, восточный и южный», а Сибирь стала пространством «фронтир- ной модернизации» в условиях незавершенного освоения (Побережников 2011:191, 192). Симптоматично, что во всех случаях понятие «фронтир» при- менительно к России и Сибири нуждается в разъяснении и срав- нении. Если в американских построениях frontier представляет собой определенность (как опыт собственной страны), то в рос- сийских фронтир напоминает чужой костюм, который не очень ладно сидит, но моден. Единственное, что оправдывает вторже- ние «фронтира» в отечественную историографию — уподобление российской колонизации американскому образцу. Тёрнер рассматривал frontier как американский код. В рус- ской традиции сходное понятие с летописных времен (XII в.) обо- значается словом «окраина» или «украйна» (например, в 1626 г. А. Дубенский получил приказ идти на «украйну сибирской зем- лицы» и поставить Красноярский острог). Принципиальное раз- личие между американским frontier и русской украйной состоит в том, что первый — новообразование эпохи трансатлантических завоеваний, а вторая — старая, как евразийский мир, формула контактов давних соседей. В Евразии и России это пограничное пространство было не местом знакомства и противоборства раз- ных цивилизаций, а ареной обновления прежних связей и пере- распределения власти между стареющими и новоявленными Глава 11. Рывок на восток 533
мет рополиями. Мне представляется, что понятие «украйна» со- держит в себе целый спектр значений (от географического до по- литического), базовых для историко-антропологического изуче- ния реалий российской колонизации, и в первую очередь следует осмыслить ее русский облик, а уже затем, если хочется, сравни- вать русскую «украйну» и американский “frontier”. Концептуальное значение украйны в русской истории заметил исследователь, которого трудно заподозрить в верхоглядстве, — С. М. Соловьев. Его последняя статья «Начала русской истории», не оконченная из-за смерти автора в 1879 г. (кстати, за десяток лет до выхода в свет книги Тёрнера), звучит как завещание человека, пропустившего через себя всю отечественную историю. Именно в ней С. М. Соловьев использует понятие «украйна» как концепту- альное: «Россия есть государство пограничное, есть европейская окраина, или украйна со стороны Азии. Это украинное положе- ние, разумеется, должно иметь решительное влияние на ее исто- рию» (Соловьев 17 1988:709). На мой взгляд, ключ к пониманию российской колонизации XVI–XVII вв. дает не поиск удобного слова из набора «завоева- ние», «присоединение», «вхождение» или «освоение», а русское понимание «украйны» с ее притяжением, напряжением, страте- гией, мифологией. Украйны, без которой не может жить Центр, в которой есть место лихим казакам и цепким чиновникам, тузем- цам и каторжанам, язычникам и священникам. Российская украйна предстает «живой границей», сочетающей в себе проек- цию столицы и самобытность, умножаемую полиэтничностью. В главе «Окраинные люди» речь уже шла об украйне с ее вольностью и шаткостью, с противоречивой, но неизменной вза- имной тягой между окраиной и столицей (российская украйна — одновременно клон и антипод столицы). Примечательно, что мо- сковская автократия даже в самом деспотическом ее облике времен Ивана IV не только плодила окраинную вольницу, но и успешно с ней взаимодействовала. Именно в этом парадоксаль- ном, на первый взгляд, состоянии притяжения–отталкивания кроется источник энергии, раскинувшей Россию на огромное пространство Евразии. В конкуренции и гонке вольницы и деспо- тии состоял и механизм стремительной колонизации Сибири. 534 Феномен колонизации. Часть III. Прирастание России
***
Двадцать лет назад я различал в российской колонизации Западной Сибири этапы-захваты: военный (XVI–XVII вв.), кон- фессиональный (XVIII в.) и правовой (XIX в.) (Головнёв 1995:90). Сегодня меня больше интересуют мотивы, диалоги, действия лю- дей в их переплетениях и проявлениях, подчас неожиданных. И чем детальнее выстраивается картина событий, тем менее оче- видны в ней «чистые» этапы, типы и законы. Этапы в истории, как слои в археологии, образуются из «отложений» деятельности людей, которые и не помышляли об этапах, а руководствовались собственными нуждами и склонностями. Один человек может оказаться целым букетом разных типов и этапов. Например, Борис Годунов являет собой энциклопедию колонизации: он — воплощение ордизма, стратег острожной экс- пансии, учредитель крепостного права, невольный провокатор Смуты. Эти ипостаси задают разные импульсы колонизации, со- единяясь в сценарий с участием широкого круга действующих лиц: дьяка Щелкалова, воеводы Траханиотова, князей Абле- гирима и Игичея, казаков, служилых татар, кочевников-самое- дов. Такая же персона-энциклопедия — хан Кучум, который ко- лонизовал Сибирский юрт с помощью сартов, используя приемы военного и конфессионального завоевания, а затем испытал внешнюю колонизацию на себе, но предпочел не подчинение, а изгойскую долю хана-казака. При синхронизации сценария с его участием на арену колонизации выступают царь Иван Грозный, промышленники Строгановы, бий Исмаил, английские куп- цы-искатели, атаманы Ермак и Барбоша. Российский рывок на восток осуществлен силами промыш- ленных людей, казаков и воевод. На старте (Урале) эти три силы сошлись из разных очагов — севера, юга и центра европейской России, а в финале (у Тихого океана) они перераспределились в смешанные группы. Преимуществом первых было мастерство су- довождения и торгово-промыслового партнерства, вторых — во- инская удаль и огнестрельное оружие, третьих — эгида «белого царя», власть и остроги. В общем потоке «скольжение» северян, «удары» казаков и «твердость» воевод создавали пеструю карти- ну движения: в авангарде торили пути «гулящие» северные сле- допыты, за ними шли в набеги казаки, а следом столбили землю Глава 11. Рывок на восток 535
острогами воеводы. Динамику лавине колонизации задавало притяжение-отталкивание этих сил в поиске и освоении новых «землиц», ясака, пушнины, женщин, убежищ. Эта гонка (иногда представляющаяся игрой в убегалки-догонялки) прочертила сеть путей и крепостей, на которую впоследствии наросла плоть нового народонаселения — российской Сибири. На ритм и аритмию движения оказывали влияние встречные действия туземных элит, которые в разных амплуа (проводников, противников, союзников, служилых, ясачных плательщиков) участвовали в колонизации. Опорную роль в начале сибирской экспансии сыграли татары и зыряне, с которыми русские вступи- ли в отношения, характеризуемые в теории колонизации как симбиоз. Многоликость и разноголосица колонизации стали сре- дой взаимной адаптации и преобразовались в сложный «этноце- ноз», до сих пор сохраняющий потенциал устойчивости. Эпилог: колонизация вспять «Украйна возвращается», — так в старорусской манере можно озаглавить это послесловие, имея в виду не то проклятье, не то очищение метрополий, на которые обрушиваются обратные вол- ны колонизации. В каком-то смысле это омовение даже гигие- нично. Наверное, ни один завоеватель, собираясь в свое время в поход, не задумывался всерьез о том, что он отворяет ворота в собственную страну. Между тем любое завоевание (колонизация, миграция) несет в себе эффект бумеранга, потому что проклады- вает путь, по которому почти сразу начинается встречное движе- ние (например, в виде пленных), а позднее разворачивается «ко- лонизация метрополии». Эта судьба выпадает на долю всех метрополий, независимо от стиля их экспансии. Колонизация всегда — дорога с двусторонним движением, и со временем ме- трополии и колонии могут меняться ролями, как когда-то Мидия и Персия, Греция и Рим, Орда и Москва. Но и на встречной волне колонизация не замирает: Синопа была колонизована греками трижды (и одновременно сама выступала метрополией); в сред- ние века изменчивый политический ветер гонял встречные коло- низационные волны через Ла-Манш; после Второй мировой вой- ны евреи в очередной раз колонизовали Землю обетованную. Если считать, что первой метрополией человечества была се- веро-восточная Африка, то первой колонией стала Евразия; и всякое последующее вторжение в Африку арабов и европейцев (мусульман и христиан) можно оценить как колонизацию вспять. Очередной обратной волной колонизации выглядит и нынешнее освоение Европы выходцами из африканских и азиатских коло- ний. Обозреватели, несмотря на деликатность темы, уже приме- няют термины «колония» и «колонизация» в описаниях заселе- ния Европы мигрантами из бывших колоний (например: Leiken 2012). Политики и общественные деятели из разряда «пра- вых» рисуют мрачные картины будущего, когда из-за наплы- ва африканцев и азиатов коренные европейцы (например, французы) окажутся в своей стране на положении изолятов, и «останется лишь воспоминание об исчезнувшем виде, который назывался французами и погиб в результате неведомой генети- ческой метаморфозы» (Филиппова 2007:215, 216). 537
Колонизацией вспять стала в XVI в. экспансия Москвы во вла-
дения своей бывшей метрополии Орды, когда «собирание татар- ских земель» придало Российской державе континентальный раз- мах. Позднее, будто фильм на обратной перемотке, колонизованная Москвой северная Евразия начала собираться в свою метрополию, и нынешняя огромная и непрерывно растущая «многонациональ- ная Москва» — портрет империи и пример обратной колонизации. Самый впечатляющий случай колонизации вспять — мировое господство США. Недавняя колония взяла реванш на всех направ- лениях, откуда шло заселение Нового Света. При этом Америка продолжает колонизоваться, превратив иммиграцию в индустрию накопления человеческого потенциала и капитала. По существу крупнейшие североамериканские доктрины современности — «плавильный котел» США, мультикультурализм Канады (Тишков 2003:237–246) — вариации на тему колонизации. Технологии трансграничных коммуникаций (включая обращение идей, людей и капитала), которые обусловили и поддерживают лидерство США, происходят из арсенала средств колонизации. Если оставить в стороне нервную политическую риторику и вернуться к спокойному тону антропологии, колонизация ока- жется не грехом прошлого и не угрозой будущего, а повседневно- стью человечества, естественной его динамикой на протяжении всей праистории и истории. Из-за вездесущности и многогранно- сти этот феномен нелегко представить обобщенно, но пора это сделать хотя бы эскизно. Хронологически в колонизации условно обозначаются эпохи: праисторическая, античная, «великое переселение народов», за- кат кочевников, европейская экспансия (включая русскую), коло- ниальный раздел мира, деколонизация, постколонизация. Гео- графически выделяются крупнейшие очаги метрополий: Африка (в палеолите и эпоху египетской цивилизации), Ближний Восток, Европа, Китай с прилегающей Монголией, Центральная Америка (до европейской экспансии). По политическому формату среди ко- лоний различаются: (1) периферии империй (Персидская держава, Рим, Великий Монгольский улус, Омейядский халифат, Византия, Османская империя, Россия и др.); (2) дочерние полисы в обшир- ной торгово-политической сети (Финикия, Эллада, норманнские «гарды», Новгородская земля), (3) колонии-«домены» с инозем- 538 Феномен колонизации
ной элитой и подчиненным местным населением (Спарта, Египет Гиксосов, Англосаксонская Британия, Норманнская Англия, Варяжская Русь, Южная Родезия и др.); (4) колонии переселенцев, массово потеснивших туземцев и создавших свои страны (Венгрия, США, Канада, Австралия, Новая Зеландия и др.); (5) заморские ко- лонии-владения европейских держав (в Африке, Океании, Азии, Южной Америке); (6) колонии-«фактории», выросшие из резиден- ций иноземных торговцев и промышленников (Гонконг, Малакка, Сингапур, Русская Америка и др.), (7) метис-колонии со смешан- ным туземно-иноземным населением (Латинская Америка, Трансвааль); (8) колонии-«плантации» с преобладанием подне- вольных переселенцев эпохи индустриального рабства (Сан- Доминго, Ямайка, Барбадос); (9) колонии-диаспоры переселен- цев-иноземцев (еврейские гетто, греческие, армянские, китайские, турецкие и другие, в том числе конфессиональные, анклавы и об- щины мигрантов). Эта типология условна, поскольку колонизация динамична и одни и те же страны в разные эпохи попадают сразу в несколько категорий (например, Англия и Россия). Не менее условны типоло- гии колонизации на уровне одной страны, например различение в российской колонизации княжеской, боярской, землевладельче- ской, монастырской, казацкой, крестьянской и государственной ко- лонизации (Любавский 1996), как и неутихающие споры о том, как удобнее называть колонизацию Сибири — «освоением», «присое- динением», «завоеванием», «взятием», «вхождением». Наблюде- ния за стратегией и механизмами колонизации сводятся в ряд столь же условных обобщений: • Колонизация — изначальное и всеобщее свойство живой материи (от бактерий до человечества) распространяться по планете; в этом движении действуют общие для приро- ды и общества механизмы адаптации, конкуренции, сим- биоза, сукцессии; • Человек более других живых существ преуспел в колониза- ции, освоив всю планету и сохранив при этом свое биоло- гическое единство; • Создание (выведение) нового поселения — лишь эпизод об- щей стратегии движения, основанной на мобильности и власти над пространством; Эпилог: колонизация вспять 539
• Колонизация — дорога с встречным движением, и колонии по-своему колонизуют свои метрополии (через пленников, элиту, наемных солдат и рабочих), благодаря чему возни- кает эффект колонизации вспять; • Пересекая границы, колонизация вызывает прямой кон- такт народов и культур, в котором происходят социокуль- турные взаимодействия в конкурентном и нередко продук- тивном диалоге; • Всем странам довелось быть колониями, и в ряде случаев происходила «миграция метрополий» и рокировка ролей колонии и метрополии; • Колонизация часто устанавливает отношений иерархии (господства и подчинения) между народами в виде импе- рий, торгово-промышленных сетей и других форм зависи- мости; при этом колонистами могут выступать как пред- ставители элиты, так и зависимые сословия (особенно часто крестьяне, ремесленники, рабы, рабочие); • Есть два вида колонизации — локальная (освоение экониш с их биоресурсами) и магистральная (охват больших про- странств с их социальными ресурсами); в их взаимодей- ствии (альянсе, симбиозе) магистральная культура играет роль несущей, локальная — укореняющейся; • В магистральной колонизации обнаруживается три стиля: кочевой, силовой и сетевой; первый подразумевает мобиль- ную власть над пространством зависимых народов и стран; второй — военно-административное подчинение (нередко в виде имперского порядка), третий — торгово-промышлен- ную паутину отношений с элементами партнерства; • В кочевой колонизации метрополией выступает движуща- яся орда, а колонизуемой периферией — оседлые сообще- ства; кочевник не живет в оседлых колониях, а контроли- рует их и заселяет оседлыми колонистами; сообщества кочевников (орды) жестко соперничают за власть над про- странством, а вторжение конкурентов встречают мобили- зацией, войнами, разбоями, захватами табунов; кочевое общество наименее податливо внешнему административ- ному (государственному) подчинению; • Облик границы — limes в Риме, chángchéng (長城) в Китае, украйна в России, frontier в Северной Америке — определяет 540 Феномен колонизации.
отношение метрополии к колонизации: римский лимес и
китайская стена ограждали империю, американский фрон-
тир был фронтом наступления европейцев на туземцев,
русская украйна (живая граница) конкурировала и взаи-
модействовала с державным центром в пространственной
экспансии;
• В беспрецедентной по скорости и размаху российской ко- лонизации Сибири сплелись мотивы и ресурсы трио — се- верных промышленных людей, южных казаков и воевод центра; • Колонизацию сопровождает мифология (оракулы, мифы о диковинных землях), теополитика (духовная реконкиста, заветы богоизбранности, покорения и просвещения невер- ных), идеология (доктрины превосходства как основание колониализма, неоколониализма, постколониализма), специальные знания (логография, картография, геополи- тика); • Колониализм в его негативной ипостаси — теория и прак- тика использования инструментария колонизации для утверждения господства мировой метрополии (в недавнем прошлом — Западной Европы, затем Северной Америки); • Колонизация многолика: вольно или невольно в ней уча- ствуют разнохарактерные персонажи от нищего скитальца до строителя империи; мотивы и механизмы этого есте- ственного для человека движения проявляются в потоке обыденности (например, новый руководитель «колонизу- ет» место работы своей командой, а дети даже в играх «ко- лонизуют» доступное пространство дома и улицы); и в этом выражается не размытость, а всеобщность феномена колонизации.
«Вспять» означает не только обратные потоки мигрантов в масштабах стран и континентов, но и бесконечное возвращение мотива колонизации. Сегодня впору размышлять над кибер-ко- лонизацией, в которой участвуют все те же политики, кочевники, пираты и торговцы, хотя и скрытые за аватарами. Иногда с огляд- кой в прошлое удобнее оглядываться по сторонам. Литература ААЭ 1836 — Акты археографической экспедиции. Т. 1. СПб., 1836. Абрамов Н. А. 1857. Описание Березовского края // Зап. РГО. СПб. Кн. 12. С. 327–448. Абрамович Г. В. 1975. Поместная система и поместное хозяйство в России в последней четверти XV и XVI в.: дисс. докт. ист. наук. Л. Абусеитова М. Х. 1985. Казахское ханство во второй половине XVI века. Алма-Ата: «Наука». 104 с. Аверин И. А. 2003. Казачество // Русские. М.: Наука. С. 118–123. Алексеев А. Н. 1996. Первые русские поселения XVII–XVIII вв. на северо- востоке Якутии. Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН. 152 с. Алексеев М. П. 1941. Сибирь в известиях иностранных путешественников и писателей. Иркутск. 609 с. Алексеев Ю. Г. 1989. Освобождение Руси от ордынского ига. Л.: Наука. 220 с. Андерсон Б. 2001. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Канон-пресс-Ц, Кучково поле. 288 с. Андриевич В. К. 1889. История Сибири. Ч. 1. СПб. Аникович М. В., Анисюткин Н. К., Платонова Н. И. 2010. Человек и мамонт в Восточной Европе: подходы и гипотезы // Неандертальцы: альтернативное человечество. Stratum plus. № 1. С. 99–136. Анимица Е. Г. 2003. Греки в судьбе России. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. экон. ун-та. 302 с. Артемьева Н. Г. 2008. Происхождение и эвоюция традиционной системы отопления (канн и ондоль) народов Дальнего Востока // Ойкумена. № 1. С. 38–45. Багалей Д. И. 1886. Материалы для истории колонизации и быта степной окраины Московского государства. Харьков. Т. 1. Багалей Д. И. 1886а. К истории заселения степной окраины Московского государства // ЖМНП. № 5–6 (чч. I–II, III–IV). С. 87–105; 250–287. Бартольд В. В. 1968. Сочинения. М.: Наука. Т. 6. Батмаев М. М. 1993. Калмыки в XVII–XVIII веках. События, люди, быт. Т. 1. Элиста: Калм. кн. изд-во. Бахрушин С. В. 1955. Научные труды. Т. 3, ч. 1. М.: АН СССР. С. 13–160. Бахтин А. Г. 2008. Образование Казанского и Касимовского ханств. Йошкар-Ола: МарГУ. 252 с. Белавин А. М. 1986. Городищенское городище на р. Усолке // Приуралье в древности и средние века. Ижевск (Устинов). С. 13–142. Белавин А. М. 2000. Камский торговый путь. Средневековое Предуралье в его экономических и этнокультурных связях. Пермь: Изд-во ПГПУ. 200 с. 542 Феномен колонизации
Белов М. И., Овсянников О. В., Старков В. Ф. 1980. Мангазея. Мангазейский морской ход. Ч. 1. Л.: Гидрометеоиздат. 164 с. Беляев Е. А. 1965. Арабы, ислам и арабский халифат в раннем средневековье. М.: Наука. Бенцианов М. М. 2000. Дети боярские «Наугородские помещики». Новгородская служилая корпорация в конце XV — середине XVI в. // Проблемы истории России. Вып. 3. Екатеринбург: УрГУ. С. 241–277. Бердяев Н. А. 2004. Русская идея. М.: АСТ; Фолио. 615 с. Бернштам Т. А. 1983. Русская народная культура Поморья в XIX — начале XX в. Л.: Наука. 233 с. Берх В. Н. 1821. Путешествие в города Чердынь и Соликамск для изыскания древностей. СПб. Бичурин Н. Я. 1950. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.; Л. Благова Г. Ф. 1970. Исторические взаимоотношения слов «казак и «казах» // Этнонимы. М.: Наука. Блэк Д. 2008. История Британских островов. Пер. с англ. С. В. Иванова. СПб.: Евразия. 540 с. Богданов В. 1912. Рец. на кн.: Mikkola J. Altfi uiskoi fährbot. F.-U. F., B. XIII // ЭО. № 3–4. Боднарский М. С. 1926. Великий Северный морской путь: Историко- географический очерк открытия Северо-восточного прохода. М.; Л.: Государственное издательство. 256 с. Боднарский М. С. 1947. Очерки по истории русского землеведения. М.: АН СССР. 292 с. Бокщанин А. А. 2002. Китай во второй половине XIV — XV вв. (Империя Мин) // История Востока. Т. II. Восток в средние века. М.: Восточная литература. С. 528–546. Болье Л. 1877. Колонизация у новейших народов. СПб. Боплан Г. де. 1832. Описание Украйны. СПб.: Типография Карла Крайя. Борисов Н. С. 1999. Полики московских князей: конец XIII — начало XIV века. М. Борухович В. Г. 2002. Научное и литературное значение труда Геродота // Геродот. История. Пер. и прим. Г. А. Стратановского. М.: Ладомир. С. 585–623. Ботор Т. 2009. Обоснование теории «Москва — Третий Рим» в зеркале новейшей литературы // Государство и нация в России и центрально- восточной Европе. Budapest: Russica Pannonicana. С. 78–90. Боякова С. И. 2001. Освоение Арктики и народы Северо-Востока Азии (XIX в. — 1917 г.). Новосибирск: Наука. Бояршинова З. Я. 1957. К вопросу о присоединении Западной Сибири к русскому государству // Труды ТГУ. Т. 136. Томск. С. 147–156. Литература 543
Браун Т.-Ф.-Р.-Г. 2007. Греки в Египте // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н.э. М.: Ладомир. С. 47–74. Бродель Ф. 1986. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Прогресс. 624 с. Бродель Ф. 1988. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 2. Игры обмена. М.: Прогресс. 632 с. Бродель Ф. 1992. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 3. Время мира. М.: Прогресс. 680 с. Бродянский Д. Л. 1985. Кроуновско-хуннские параллели // Древнее Забайкалье и его культурные связи. Новосибирск: Наука. Буганов А. В. 2010. Самозванчество и социально-утопические представления русских // Самозванцы и самозванчество в Московии. Будапешт: Russica Pannonicana. С. 185–198. Буганов В. И. 1986. Очерки истории классовой борьбы в России XI– XVIII вв. М.: Просвещение. Буданова В. П. 1990. Готы в эпоху Великого переселения народов. М.: Наука. 232 с. Бужилова А. П. 2005. Инфекции в истории цивилизаций // Труды ОИФН. 2005. Ред. А. П. Деревянко. М.: Наука. С. 452–461. Булатов В. Н. 1997. Русский Север. Кн. 1: Заволочье (IX–XVI вв.). Архангельск: Изд-во Поморского ун-та. 352 с. Булгаков М. 1995. История Руской церкви. Кн. 3, т. 4. М.: Изд-во Спасо- Преображенского Валаамского монастыря. Бураева О. В. 2005. Этнокультурное взаимодействие народов Байкаль- ского региона в XVII — начале ХХ в. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН. 212 с. Буссов К. 1961. Московская хроника. 1584–1613. М.; Л: Изд-во АН СССР. 400 с. Бутанаев В. Я. 2007. История вхождения Хакасии (Хонгорая) в состав России. Абакан: Изд-во Хакас.гос. ун-та. 296 с. Буцинский П. Н. 2003. К истории Сибири. Тюмень: «Мандрика». 368 с. Вайман А. А. 1974. Обозначение рабов и рабынь в протошумерской письменности // ВИ. № 2. С. 138–148. Вайнштейн С. И. 1991. Мир кочевников центра Азии. М.: Наука. 296 с. Варенов А. Б. 1997. Карельские древности в Новгороде (опыт топогра- фирования) // Новгород и Новгородская земля. История и археология. Вып. 11. Новгород: Новгородский музей-заповедник. С. 94–105. Варьяш О. И., Черных А. П. 1990. Португалия: дороги истории. М.: Наука. 544 Феномен колонизации
Васильев В. И. 1979. Проблемы формирования северосамодийских народностей. М.: Наука. 243 с. Васильев С. В. 1999. Дифференциация плейстоценовых гоминид. М.: Изд-во УРАО. Васильев Ю. С. 1976. К вопросу о двинских боярах XIV–XVI веков // Материалы XV сессии симпозиума по проблемам аграрной истории СССР. Вып. 1. Вологда. С. 5–21. Введенский А. А. 1962. Дом Строгановых в XVI–XVI веках. М.: Соцэкгиз. 308 с. Величко А. А. 1997. Глобальное инициальное расселение как часть проблемы коэволюции человека и окружающей среды // Человек заселяет планету Земля. Глобальное расселение гоминид. М. С. 255–275. Вельяминов-Зернов В. В. 1863. Исследование о касимовских царях и царевичах. Ч. 1. СПб. Велувенкамп Я. В. 2006. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России. 1550–1785. М.: РОССПЭН. 312 с. Вернадский Г. В. 1997. Монголы и Русь. Тверь: Леан, М.: Аграф. Вернадский Г. В. 2001. Россия в средние века. Тверь: Леан, Москва: Аграф. 352 с. Вершинин Е. В. 2003. Русская власть и сибирские самоеды в XVI–XVII вв. // Вестник НГУ. Сер. История, филология. Т. 2, вып. 2. История. Новосибирск: НГУ. С. 5–21. Визгалов Г. П., Пархимович С. Г. 2007. Мангазея — первый русский город в Сибирском Заполярье. Нефтеюганск; Екатеринбург: «Баско». 320 с. Виллетс Р.-Ф. 2007. Критские законы и общественный строй // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н. э. М.: Ладомир. С. 280–296. Витсен Н. 2010. Северная и восточная Тартария. Пер. с голл. В. Г. Трисман. Т. I–III. Амстердам: Pegasus. 1225 с. (I–II тт.), 579 с. (III т.). Вишняцкий Л. Б. 2008. Культурная динамика в середине позднего плейстоцена и причины верхнепалеолитической революции. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета. 251 с. Вишняцкий Л. Б. 2010. Неандертальцы: какими они были, и почему их не стало // Неандертальцы: альтернативное человечество. Stratum plus. № 1. С. 25–95. Власова И. В. 2001. Этническая история и формирование населения Русского Севера // Русский Север: этническая история и народная культура. XII–XX века. М.: Наука. С. 16–36. Воробьева Т. В. 2012. Калифорнийская историческая школа о расширении территории Российского государства. Петропавловск-Камчатский: КамГУ. 223 с. Литература 545
ВВЛ 1989 — Вычегодско-Вымская (Мисаило-Евтихиевская) летопись. 1989 // Родники Пармы. Сыктывкар: Коми кн. изд-во. С. 23–34. Гаврилин М. Л. 2002. Из истории российского предпринимательства: династия Строгановых. М.: РАН ИНИОН. 136 с. Гальперин Ч. 2001. Идеология молчания: предвзятость и прагматизм на средневековой религиозной границе // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси. Антология. Самара: «Самарский университет». С. 65–97. Георги И. Г. 1776. Описание всех в Российском государстве обитающих народов. Ч. I. СПб. Георги И. Г. 1799. Описание всех в Российском государстве обитающих народов. Ч. III. СПб. Герберштейн С. 1908. Записки о московитских делах. СПб.: Издание А. С. Суворина. 382 с. Герберштейн С. 2008. Московия. М.: АСТ, Астрель; Владимир: ВКТ. 703 с. Геродот. 2002. История. Пер. и прим. Г. А. Стратановского. М.: Ладомир. 740 с. Гиппиус А. А. 2006. Скандинавский след в истории новгородского боярства (в развитие гипотезы А. А. Молчанова о происхождении посадничьего рода Гюрятиничей-Роговичей) // Slavica Helsingiensia 27. Helsinki. С. 93–108. Глазырина Г. В. 1996. Исландские викингские саги о Северной Руси. М.: Ладомир. 240 с. Гоббс Т. 1991. Сочинения в 2 томах. Т. 2. М.: Мысль. Головнёв А. В. 1993. Историческая типология хозяйства народов Северо- Западной Сибири. Новосибирск: НГУ. 204 с. Головнёв А. В. 1995. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. Екатеринбург: УрО РАН. 607 с. Головнёв А. В. 2004. Кочевники тундры: ненцы и их фольклор. Екатеринбург: УрО РАН. 344 с. Головнёв А. В. 2009. Антропология движения (древности Северной Евразии). Екатеринбург: УрО РАН; «Волот». 496 с. Головнёв А. В. 2010. Колонизация в древности // III Северный археологический конгресс. Доклады. Екатеринбург: «ИздатНаука Сервис». С. 210–235. Головнёв А. В. 2013. Sapiens-колонизация: природные основания и потенциал движения // Фундаментальные проблемы археологии, антропологии и этнографии Евразии. К 70-летию академика А. П. Деревянко. Новосибирск: Изд-во ИАЭ СО РАН. С. 511–522. Голубева Л. А. 1973. Весь и славяне на Белом озере. X–XIII вв. М.: Наука. 213 с. Горский А. А. 2001. «Повесть о убиении Батыя» и русская литература 70-х гг. XV века // Средневековая Русь. Вып. 3. М. С. 191–221. 546 Феномен колонизации
Горский А. А. 2005. Москва и Орда. М.: Наука. 214 с. Готье Ю. В. 1938. Английские путешественники в Московское государство в XVI в. М.: Соцэкгиз. Грамоты Великого Новгорода и Пскова. 1949. М.; Л.: АН СССР. Гранберг Ю. 2006. Вече в древнерусских письменных источниках: функции и терминология // Древнейшие государства Восточной Европы. Политические институты Древней Руси. М.: Восточная литература РАН. С. 3–163. Грант М. 1998. Греческий мир в доклассическую эпоху. М. Грейвс Р. 1992. Мифы Древней Греции. Пер. с англ. К. П. Лукьяненко. Ред. и послесл. А. А. Тахо-Годи. М.: Прогресс. 620 с. Греков Б. Д. 1929. Революция в Новгороде Великом в XII веке // Уч. зап. Ин-та истории РАНИОН. Т. 4. С. 13–21. Грин Дж. Р. 2007. История Англии и английского народа. 2-е изд. М.: Кучково поле; Гиперборея. 888 с. Грушевский М. С. 1995. Исторя Украни-Руси: в 11 т. Т. 8. 856 с. Грэхэм А.-Дж. 2007. Колониальная экспансия Греции // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н. э. М.: Ладомир. С. 103–195. Гумилев Л. Н. 1990. Этногенез и биосфера Земли. Л.: Гидрометеоиздат. Гумилев Л. Н. 1993. Хунну. СПб.: Тайм-Аут–Компасс. 224 с. Гумилев Л. Н. 1997. Поиски вымышленного царства. М.: «Институт ДИ– ДИК». 480 с. Гумплович Л. 1895. Социология и политика. М. Гуссаковский Л. П. 1962. Археологические исследования в с. Никульчино Кировской области // ВАУ. Свердловск. Давидан О. И. 1971. К вопросу о контактах древней Ладоги со Скандинавией (по материалам нижнего слоя Староладожского городища) // Скандинавский сборник. Вып. XVI. Таллин. С. 134–146. Давыдова А. В. 1985. Иволгинский комплекс (городище и могильник) — памятники хунну в Забайкалье. Л.: ЛГУ. Давыдова А. В. 1995. Иволгинский археологический комплекс. Т. 1: Иволгинское городище. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение». Данилевский И. Н. 2005. Александр Невский: Парадоксы исторической памяти // «Цепь времен»: Проблемы исторического сознания. М.: ИВИ РАН. С. 119–132. Данилов С. В. 2004. Города в кочевых обществах Центральной Азии. Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН. 202 с. Данилова Л. В. 1955. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле в XV–XVI вв. М. Дания и Россия — 500 лет. Юбилейный сборник. М.: Международные отношения, 1996. Литература 547
Дацышен В. Г. 2003. Участие хакасов в русском освоении Засаянского края // Этнография Алтая и сопредельных территорий. Вып. 5. Барнаул. С. 45–48. Демкин А. В. 1994. Западноевропейское купечество в России в XVII в. М.: ИРИ РАН. 110 с. Деревянко А. П. 2005. Две основных миграционных волны древних популяций человека в Азию // Труды ОИФН. 2005. С. 105–115. Деревянко А. П. 2012. Новые археологические открытия на Алтае и проблема формирования Homo sapiens. Новосибирск: ИАЭТ СО РАН. 132 с. Деревянко А. П., Шуньков М. В. 2012. Новая модель формирования человека современного физического вида // Вестник РАН. Т. 82, № 3. С. 202–211. Джаксон Т. Н. 1991. Исландские королевские саги как источник по истории древней Руси и ее соседей. X–XIII вв. // Древнейшие государства на территории СССР. Ред. А. П. Новосельцев. М.: Наука. С. 5–169. Дмитриева С. И. 2006. Традиционное искусство русских Европейского Севера: этнографический альбом. М.: Наука. 286 с. ДоРЧА (Доклад о развитии человека в Арктике). 2007. Пер. с англ., ред. А. В. Головнёв. Екатеринбург; Салехард. Долгих Б. О. 1960. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII веке. // ТИЭ. Т. 55. М. 622 с. Долгих Б. О. 1970. Очерки по этнической истории ненцев и энцев. М.: Наука. 270 с. Долгоруков П. В. 1857. Российская родословная книга. Ч. 4. СПб. Долуханов П. М. 2008. Эволюция природной среды и раннее расселение человека в Северной Евразии // Путь на Север: окружающая среда и самые ранние обитатели Арктики и Субарктики (материалы международной конференции). М.: Институт географии РАН. 3–47. ДАИ 1 1846 — Дополнения к актам историческим. Т. 1. СПб., 1846. ДАИ 3 1848 — Дополнения к актам историческим. Т. 3. СПб. 1848. Древнемонгольские города. 1965. М.: Наука. 367 с. Дубов И. В. 1982. Северо-Восточная Русь в эпоху раннего средневековья. Л.: ЛГУ. Дьяконова Н. Н. 2002. Якутская интеллигенция в национальной истории: судьбы и время (конец XIX в. — 1917 г.). Новосибирск. Дюркгейм Э. 1991. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука. 573 с. Егоров В. Л. 1985. Историческая география Золотой Орды в XIII–XIV вв. М.: Наука. 246 с. Егоров В. Л. 1997. Александр Невский и Чингизиды // Отечественная история № 2. С. 48–58. 548 Феномен колонизации
Епифаний Премудрый. 1995. Преподобного в священноиноках отца нашего Епифания Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего в Перми епископом // Святитель Стефан Пермский / ред., пер., сост., коммент. Г. М. Прохоров. СПб. Еремеев И. И. 2012. Полоцкая земля // Русь в IX–X веках: археологическая панорама. Ред. Н. А.Макаров. М.; Вологда: Древности Севера. С. 275–297. Ефименко А. Я. 1864. Исследование народной жизни. Вып. 1. М. Жеребцов И. Л. 1996. Население Коми края во второй половине XVI — начале XVIII в. Екатеринбург: УрО РАН. 259 с. Жеребцов Л. Н. 1982. Историко-культурные взаимоотношения коми с соседними народами (X — начало XX в.). М.: Наука. Жития Зосимы и Савватия Соловецких // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 13. СПб.: Наука, 2005. Зайцев И. В. 2004. Астраханское ханство. М.: Восточная литература. 303 с. Замысловский Е. Е. 1884. Герберштейн и его историко-географические известия о России. СПб.: Типография брат. Пантелеевых. 563 с. Заходер Б. Н. 1962. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Горган и Поволжье в IX–X вв. М.: Изд-во Восточной литературы. 280 с. Заходер Б. Н.1967. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. Т. 2. М. Зензинов В. М. 2001. Старинные люди у холодного океана. Якутск: «Якутский край». 350 с. Зеньковский С. А. 2006. Русское старообрядчество. М.: Институт ДИ- ДИК. 688 с. Зимин А. А. 1982. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М.: Мысль. 332 с. Зимин А. А. 1988. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV — первой трети XVI в. М.: Наука. 350 с. Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. 1982. Россия времени Ивана Грозного, М.: «Наука». 184 с. Зубов А. А. 2004. Палеоантропологическая родословная человека. М.: ИЭА. 552 с. Зуев А. С. 2009. Присоединение Чукотки к России (вторая половина XVII — XVIII век). Новосибирск: СО РАН. 444 с. Зыков А. П. 2010. Городище Искер — остатки города Сибирь // Искер — столица Сибирского ханства. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ. С. 112–121. Иванов А. В. 2010. Хребет России. СПб.: «Азбука-Классика». 272 с. Иванчик А. И. 2005. Накануне колонизации. М.; Берлин: «Палеограф». 312 с. Ингрэм Дж. К. 2011. История рабства от древнейших до новых времен / пер. с англ. З. Н. Журавской. М.: Книжный дом «Либроком». 344 с. Литература 549
Исин А. И. 1985. Казахско-ногайское соперничество в первой половине XVI века // Вопросы истории Казахстана в русской дворянско- буржуазной и современной историографии советологов. А.-А. История Древнего Востока: Тексты и документы. 2002 / ред. В. И. Кузи- щин. М.: «Высшая школа». 719 с. Истрин В. М. 1897. Откровение Мефодия Патарского и апокрифические видения Даниила в византийской и славяно-русской литературе. М.: Университетская типография. 541 с. Исхаков Д. М. 2010. Введение в этнополитическую историю сибирских татар // Искер — столица Сибирского ханства. Казань: Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ. С. 12–32. Каптерев Н. Ф. 1895. Сношения иерусалимских патриархов с русским правительством с половины XVI до конца XVIII столетия // Православный палестинский сборник. XV, вып. 1. СПб., 514 с. Карамзин Н. М. 2003. История государства Российского. Кн. 1–2. СПб.: «Золотой век». 832 с., 767 с. Карпов С. П. 2011. Доктрина императорской власти в Визании и ее судьба после 1204 г. // Империи и этнонациональные государства в Западной Европе в Средние века и ранее Новое время. М.: Наука. С. 46–65. Карпов С. П. 2014. Древняя Русь и Причерноморье в XIII–XV веках. Результаты новых архивных изысканий // Труды ОИФН. Ред. В. А. Тишков. М.: Наука. С. 37–43. Карташёв А. В. 1959. Очерки по истории Русской церкви. Т. 1. Париж: Ymca-Press. Катанов Н. Ф. 1896. Предания тобольских татар о Кучуме и Ермаке. Тобольск. Келли Р. Л. 1997. Добывание пищи охотниками-собирателями и колонизация Западного полушария // Человек заселяет планету Земля. Глобальное расселение гоминид. М. С. 211–225. Киркинен Х., Невалайнен П., Сихво Х. 1998. История карельского народа. Петрозаводск. 334 с. Кирпичников А. Н., Дубов И. В., Лебедев Г. С. 1986. Русь и варяги (русско- скандинавские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы. М.: Прогресс. С. 189–297. Ключевский В. О. 1866 Сказания иностранцев о Московском государстве. М.: Университетская типография (Катков и Ко). 264 с. Ключевский В. О. 1987. Курс русской истории. Т. 1. М.: Мысль. Ключевский В. О. 1988. Курс русской истории. Т. 2, 3. М.: Мысль. Кляшторный С. Г. 1964. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М. Кляшторный С. Г., Савинов Д. Г. 2005. Степные империи древней Евразии. СПб.: СПбГУ. 247 с. 550 Феномен колонизации
Книга Марко Поло. 1956. М.: Изд-во географической литературы. 376 с. Кобылина М. М. 1965. Милет. М. Колесников П. А. 1988. Вклад народных масс Русского Севера в материальную и духовную культуру России // Культура Русского Севера. Ред. К. В. Чистов. Л.: Наука. С. 5–12. Конаков Н. Д. 1999. Зарни Ань // Мифология коми. М.; Сыктывкар. Копанев А. И. 1971. Землевладение после присоединения к Москве // Аграрная история Северо-Запада России: Вторая половина XV — начало XVI века. Л. Корецкий В. И. 1969. Вновь открытые новгородские и псковские грамоты XIV–XV вв. // Археографический ежегодник за 1967 год. М.: Наука. С. 275–290. Корзухина Г. Ф. 1977. Об Одине и кресалах Прикамья // Проблемы археологии Евразии и Северной Америки. М.: Наука. С. 156–162. Котляров Д. А. 2005. Московская Русь и народы Поволжья в XV–XVI вв. Ижевск. Кочедамов В. И. 1968. К вопросу о датировке первых русских построек в Сибири // КСИА. Вып. 113. М. Крадин Н. Н. 2001. Империя Хунну. 2-е изд. М.: Логос. 312 с. Крадин Н. Н. 2004. Политическая антропология: Учебник. 2-е изд. М.: Логос. 272 с. Крадин Н. Н. 2010. Север и Юг в динамике внутренней Азии: движение людей, империй и технологий // III Северный археологический конгресс. Доклады. Екатеринбург: «ИздатНаукаСервис. С. 236–266. Крестинин В. В. 1790. Начертание истории Холмогор. СПб. Кривошеев Ю. В. 2003. Русь и монголы. СПб.: Изд-во СПбГУ. Кром М. М. 2010. Меж Русью и Литвой: Западнорусские земли в системе русско-литовских отношений конца XV — первой трети XVI в. 2-е изд. М.: Квадрига. 318 c. Ксенофонтов Г. В. 1992. Шаманизм. Избранные труды. Якутск. Куббель Л. Е. 1988. Очерки потестарно-политической этнографии. М.: Наука. 271 с. Кудрявцев О. Ф. 2013. Несостоявшийся маршрут, или русский проект генуэзца Паоло Чентурионе (из предыстории открытия Северного морского пути) // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. № 2(52). С. 56–63. Кук Дж.-М. 2007. Восточные греки // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н. э. М.: Ладомир. С. 234–264. Кулишова О. В. 2001. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб. Кульпин Э. С. 1998. Золотая Орда (проблемы генезиса Российского государства). М.: «Московский лицей». 222 с. Литература 551
Кучкин В. А. 1975. О маршрутах походов древнерусских князей на государство Волжских булгар в XII — первой трети XIII века // Историческая география России XII — начала ХХ века. М. Кучкин В. А. 1991. Русь под игом: как это было? М.: «Панорама». 32 с. Кызласов Л. Р. 1996. О присоединении Хакасии к России. Абакан; М. Кычанов Е. И. 1997. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М. 317 с. Лашук Л. П. 1958. Очерк истории Печорского края. Сыктывкар. Лашук Л. П. 1872. Формирование народности коми. М. 292 с. Лебедев Г. С. 2005. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия. 640 с. Лёзова С. В. 2000. Сибирские ненцы (самоеды) в середине XIX в.: диалог кочевников и чиновников // Древности Ямала. Вып. I. Екатеринбург; Салехард: УрО РАН. С. 191–206. Леонтьев А. Е. 1986. Волжско-Балтийский торговый путь в IX в. // КСИА. Вып. 183. М. Леонтьев А. Е. 1996. Археология мери. К предыстории Северо-Восточной Руси. М. Лепёхин И. И. 1821–1822. Записки путешествия // Полное собрание ученых путешествий по России. Т. IV–V. СПб. Лимеров П. Ф. 2008. Образ св. Стефана Пермского в письменной традиции и в фольклоре народа коми. М.: Наука. 256 с. Липец Р. С. 1984. Образы батыра и его коня в тюрко-монгольском эпосе. М. Лихачев Д. С. 2007. Русская культура. СПб.: «Искусство – СПБ». 440 с. Луппов П. Н. 1929. Исторический очерк Вятского края // Вятский край. Вятка. Лызлов А. 1990. Скифская история. М.: Наука. 519 с. Лыткин В. И., Гуляев В. С. 1999. Краткий этимологический словарь коми языка. Сыктывкар. 386 с. Лыткин Г. С. 1889. Зырянский край при епископах пермских и зырянский язык. СПб. Любавский М. К. 1996. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до ХХ века. М.: МГУ. 688 с. Любименко И. И. 1912. История торговых сношений России с Англией. Вып. 1. XVI век. Юрьев: Министерство торговли и промышленности. Майнов В. 1877. Поездка в Обонежье и Корелу. СПб. Макаров Л. Д. 1985. Вятская земля в эпоху средневековья (по данным археологии и письменным источникам): автореф. канд. дисс. Л. Макаров Л. Д. 1991. Формирование территории Вятской земли в XII– XIII вв. // Исследования по средневековой археологии лесной полосы Восточной Европы. Ижевск. С. 140–154. 552 Феномен колонизации
Макаров Н. А. 2012. Исторические свидетельства и археологические реалии: в поисках соответствий // Русь в IX–X веках: археологическая панорама. Ред. Н. А. Макаров. М.; Вологда: Древности Севера. С. 449–459. Макаров Н. А., Носов Е. Н., Янин В. Л. 2014. Начало Руси глазами современной археологии // Труды ОИФН. Ред. В. А. Тишков. М.: Наука. С. 17–36. Макиндер Х. Дж. 2003. Географическая ось истории // Классики геополитики. ХХ век. М.: АСТ. С. 7–30. Максимов С. В. 1987. Куль хлеба. Рассказы и очерки. Л. Малаховский К. В. 1980. Кругосветный бег «Золотой лани». М.: Наука. 167 с. Манусаджянас Т. 2000. Новгород на политическом перекрестке в 1470– 1471 гг. // Проблемы истории России. Вып. 3. Екатеринбург: УрГУ. С. 215–231. Маргелис Л. 1983. Роль симбиоза в эволюции клетки. М.: Мир. 354 с. Маржерет Ж. 2007. Состояние Российской империи. М.: Языки славянских культур. 552 с. Марков Г. Е. 1976. Кочевники Азии. М.: МГУ. 320 с. Маркс К., Энгельс Ф. 1961. Сочинения. 2-е изд. Т. 20. М.: Политиздат. 858 с. Мартюшев А. М. 1930. Поход Курбского на Печору и за Урал в 1499 г. // Зап. об-ва по изуч. Коми края. Вып. 5. Усть-Сысольск. С. 66–84. Маслюженко Д. Н., Рябинина Е. А. 2011. Поход 1483 г.: летописные реалии и исторические реалии // Сибирский сборник. Вып. 1. Казань. Массон В. М. 1989. Первые цивилизации. Л.: Наука. 276 с. Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. 1984. Введ., пер. и коммент. В. С. Таскина. М.: Наука. Матузова В. И. 1979. Английские средневековые источники IX–XIII вв. Тексты, перевод, комментарий. М.: Наука. 268 с. Мачинский Д. А. 1988. Колбяги «Русской Правды» и приладожская курганная культура // Тихвинский сборник. Вып. 1. Археология Тихвинского края. Тихвин. С. 90–103. Медведев И. П. 2014. О значимости византийского фактора в истории российской государственности // Труды ОИФН. Ред. В. А. Тишков. М.: Наука. С. 300–308. Меховский М. 1936. Трактат о двух Сарматиях. М.; Л.: Из-во АН СССР. 288 с. Мечников Л. И. 1995. Цивилизация и великие исторические реки. М.: Прогресс-Пангея. 464 с. Миллер Г. Ф. 1937. История Сибири. Т. 1. М.; Л. 606 с. Литература 553
Миллер Г. Ф. 2000. История Сибири. Т. 2. М.: «Восточная литература» РАН. 796 с. Миллер Г. Ф. 2005. История Сибири. Т. 1; 3. М.: «Восточная литература» РАН. 630 с.; 598 с. Мириханов Н. М. 2002. Татары и тюркский мир: воспоминания о будущем // Единство татарской нации. Ред. М. Х. Хасанов. Казань. Молчанов А. А. 1997. Ярл Регнвальд Ульвссон и его потомки на Руси (О происхождении ладожско-новгородского посадничего рода Роговичей-Гюрятиничей) // Памятники старины: Концепции. Открытия. Версии. Памяти Василия Дмитриевича Белецкого. СПб.; Псков. С. 80–84. Молчанов А. А. 2000. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э. М. Морозов В. М., Пархимович С. Г., Шашков А. Т. 1995. Очерки истории Коды. Екатеринбург: «Волот». 192 с. Мусин А. Е. 2002. К истории некоторых боярских родов Великого Новгорода // Новгород и Новгородская земля: история и археология. Вып. 16. С. 82–92. Муш Т. 2012. Территориальность и мобильность: о мигрирующих сообществах и территориальной «укорененности» // УИВ. № 2(35). С. 15–19. Мэхэн А. Т. 2003. Влияние морской силы на историю // Классика геополитики. XIX век. М.: АСТ. С. 183–274. Назаренко А. В. 2012. Русь IX века: обзор письменных источников // Русь в IX–X веках: археологическая панорама. Ред. Н. А. Макаров. М.; Вологда: Древности Севера. С. 12–35. Налимов В. П. 1903. Зырянская легенда о паме Шыпиче // ЭО. Вып. 2. С. 20–124. Насонов А. Н. 1940. Монголы и Русь. М.; Л. Небольсин П. 1849. Покорение Сибири. СПб. Нефёдкин А. К. 2003. Военное дело чукчей (середина XVII — начало XX в.). СПб.: «Петербургское востоковедение». 352 с. Никитин Н. И. 1987. Сибирская эпопея XVII века (начало освоения Сибири русскими людьми). Новосибирск: Наука. 176 с. Николаевский П. Ф. 1879. Учреждение патриаршества в России // Христианское чтение. Ч. 2 (июль–август). Нильсен Й. П. 2012. Через Вардё к реке Cola: экспедиция Стивена Барроу на Белое море в 1556 году // Скандинавские чтения 2010 года. СПб.: МАЭ. С. 83–88. НПЛ 1950 — Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. 1950. М.; Л. Новгородские летописи. 1879. СПб.: Изд. Археогр. Комиссии. Новицкий Г. 1884. Краткое описание о народе остяцком. СПб. 554 Феномен колонизации
Новосельский А. А. 1948. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.; Л. Нольде Б. Э. 2013. История формирования Российской империи. СПб.: «Дмиртий Буланин». 848 с. Носов Е. Н. 1990. Новгородское (Рюриково) городище. Л.: Наука. 215 с. Носов Е. Н. 2012. Новгородская земля: Северное Приильменье и Поволховье // Русь в IX–X веках: археологическая панорама. Ред. Н. А. Макаров. М.; Вологда: Древности Севера. С. 92–121. Нуаре Л. 1925. Орудие труда и его значение в истории развития человечества. Киев. Обдорский край и Мангазея в XVII веке. Сборник документов. Екатеринбург: «Тезис», 2004. 200 с. Оборин В. А. 1990. Заселение и освоение Урала в конце XI — начале XVII века. Иркутск: ИрГУ. Овсянников О. В. 1990. Пустозерск — первый заполярный русский город (комплекс памятников III–XVIII вв. н. э.) // Памятниковедение. Проблемы изучения историко-культурной среды Арктики. Ред. П. В. Боярский. М.: НИИ Культуры. С. 150–186. Огородников С. Ф. 1890. Очерк истории города Архангельска в торгово- промышленном отношении. СПб. Островски Д. 2001. Монгольские корни русских государственных учреждений // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси. Антология. Самара: «Самарский университет». С. 143–202. Павел Иовий (Новокомский). 1908. Книга о московитском посольстве // Герберштейн С. Записки о московитских делах. СПб.: Издание А. С. Суворина. С. 251–275. Павлов П. Ю. 2008. Основные этапы заселения человеком северо-востока Европы в эпоху палеолита // Путь на Север: окружающая среда и самые ранние обитатели Арктики и Субарктики (материалы международной конференции). М.: ИГ РАН. С. 69–78. Павлов П. Ю., Робрукс В., Свендсен Й.-И. 2006. Средний палеолит и ранняя пора верхнего палеолита на Северо-Востоке Европы // II Северный археологический конгресс. Доклады. Екатеринбург; Ханты-Мансийск: «Чароид». С. 280–306. Памятники 1884. — Памятники дипломатических сношений Московского государства с азиатскими народами: Крымом, Казанью, Ногайцами и Турцией. Ч. 1 (годы с 1474 по 1505) // Сборник Императорского Русского исторического общества. Вып. 41. СПб. 1884. Памятники 1981 — Памятники литературы Древней Руси. XIII в. М., 1981. Памятники 1982 — Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М., 1982. Литература 555
Памятники русского права. 1953. Вып. 2: Памятники права феодально- раздробленной Руси XII–XV вв. М.: Изд-во юридической литературы. Папков А. И. 2004. Порубежье Российского царства и украинских земель Речи Посполитой (конец XVI — первая половина XVII века). Белгород: «Константа». 352 с. Перевалова Е. В. 2004. Северные ханты: этническая история. Екатеринбург: УрО РАН. 414 с. Перетяткович Г. И. 1877. Поволжье в XV и XVI веках. Очерки из истории края и его колонизации. М.: Типография И. К. Грачева. Перри М. 2010. Самозванцы XVII в. и вопрос о легитимности правящего царя // Самозванцы и самозванчество в Московии. Будапешт: Russica Pannonicana. С. 66–88. Першиц А. И. 1968. Общественный строй туарегов Сахары в XIX в. // Разложение родового строя и формирование классового общества. М.: Наука. С. 320–355. Песни, собранные П. В. Киреевским. 1862. Вып. 4. М. Пигнатти В. Н. 2010. Искер (Кучумово городище) // Искер — столица Сибирского ханства. Казань: ИИ АН РТ. С. 186–215. Питулько В. В. 1998. Жоховская стоянка. СПб.: Изд-во «Дмитрий Буланин». 187 с. Плано Карпини И. де. 1993. История монгалов, именуемых нами татарами // Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Гильома де Рубрука. Алматы: «Гылым». С. 20–75. Платонов С. Ф. 1910. Очерки истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. СПб. 624 с. Платонов С. Ф. 1922. Новгородская колонизация Севера // Очерки по истории колонизации Севера. Вып. 1. Пг. Платонов С. Ф. 1923. Прошлое русского севера: Очерки по истории колонизации Поморья. Пг.: «Время». 79 с. Плетнева С. А. 1982. Кочевники Средневековья: Поиски исторических закономерностей. М. Плигузов А. И. 1993. Текст-кентавр о сибирских самоедах. М.; Ньютонвиль: Археографический центр. Побережников И. В. 2011. Азиатская Россия: фронтир, модернизация // Известия УрГУ. Сер. 2, Гуманитарные науки. № 4 (96). С. 191–203. Повесть временных лет. 1950. М.; Л. Ч. 1–2. Повесть временных лет. 2003. М.; Augsburg: Im Werden Forlag. Повесть о Стефане Пермском. 1996 // История Пермской епархии в памятниках письменности и устной прозы. Ред. А. Н. Власов. Сыктывкар: Изд-во Сыктывкарского ун-та. 556 Феномен колонизации
Повод Н. А. 2006. Коми Северного Зауралья (XIX — первая четверть XX в. Новосибирск: Наука. 272 с. ПСРЛ Т. 1. 1846. Лаврентьевская и Троицкая летописи. Вып. 1. СПб. ПСРЛ Т. 1. 1926. Лаврентьевская летопись. Вып. 1. Л. ПСРЛ Т. 2. 1843. Ипатьевская летопись. СПб. ПСРЛ Т. 4. 1848. Новгородские и Псковские летописи. СПб. ПСРЛ Т. 4. 1925. Новгородские и Псковские летописи (Ч. 1, вып. 2). ПСРЛ Т. 5. 1851. Псковские и Софийские летописи. СПб. ПСРЛ Т. 9–10. 1965. Никоновская летопись. М. ПСРЛ Т. 10. 1885. Никоновская летопись. СПб. ПСРЛ Т. 13. 1965. Никоновская летопись. М. ПСРЛ Т. 15. 1965. Тверская летопись. М. ПСРЛ Т. 16. 1889. Летопись Авраамки. СПб. ПСРЛ Т. 18. 1913. Симеоновская летопись. М. ПСРЛ Т. 20. 1910. Львовская летопись. Ч. 1. СПб. ПСРЛ Т. 24. 1921. Типографская летопись. Пг. ПСРЛ Т. 25. 1949. Московский летописный свод конца XV в. М.; Л. ПСРЛ Т. 26. 2006. Вологодско-Пермская летопись. М. ПСРЛ Т. 37. 1982. Устюжская летопись. Л. ПСРЛ Т. 42. 2002. Новгородская карамзинская летопись. СПб. ПСРЛ Т. 43. 2004. Новгородская летопись по списку П. П. Дубровского. М. Пономарев А. П. 2000. Начало украинской истории. Историко-этногра- фическое районирование // Украинцы. М.: Наука. С. 27–43. Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой. 1489–1508 гг. М., 1984. Похлебкин В. В. 2000. Татары и Русь: 360 лет отношений, 1238–1598. М.: Международные отношения. 192 с. Преображенский А. А. 1964. Русские дипломатические документы второй половины XVI в. о присоединении Сибири // Исследования по отечественному источниковедению. М.; Л. Рамсей Р. 1982. Открытия, которых никогда не было. М.: Прогресс. 206 с. Ратцель Ф. 1902. Народоведение. Т. 2. СПб. 877 с. Рашид-ад-дин. 1952. Сборник летописей. Т. 1, кн. 1–2. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 222 с.; 316 с. Рашид-ад-дин. 1960. Сборник летописей. Т. 2. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 248 с. Резун Д. Я. 1982. Очерки истории изучения сибирского города конца XVI — первой половины XVIII века. Новосибирск: Наука. 219 с. Резун Д. Я. 2005. Фронтир в истории Сибири и Севернйо Америки в XVII–XX вв.: общее и особенное. Новосибирск. Резун Д. Я., Шиловский М. В. 2005. Сибирь, конец XVI — начало ХХ века: фронтир в контексте этносоциальных и этнокультурных процессов. Новосибирск: «Сова». 196 с. Литература 557
Репина Л. П. 2007. Феодальные элиты и процесс этнической консолидации в средневековой Англии // Социальная идентичность средневекового населения. М.: Наука. С. 234–243. Роланд Н. 2008. Заселение гоминидами Северной Евразии: адаптивные «пороги» среднего палеолита // Путь на Север: окружающая среда и самые ранние обитатели Арктики и Субарктики (материалы международной конференции). Институт географии РАН. С. 48–52. Рубрук Г. де. 1993. Путешествие в восточные страны // Путешествия в Восточные страны Плано Карпини и Гильома де Рубрука. Алматы: «Гылым». С. 75–173. Русина Е. Е. 2001. Яголдай, Яголдаевичи, Яголдаева «тьма» // Славяне и их соседи. Славяне и кочевой мир. Вып. 10. С. 144–152. РИБ 1875 — Русская историческая библиотека. 1875. Т. 2. СПб. РИБ. 1880. Т. 6. СПб. РИБ. 1884. Т. 8. СПб. Рыбаков Б. А. 1982. Киевская Русь и русские княжества XI–XIII вв. М.: Наука. Рыбаков Б. А. 1986. Культура средневекового Новгорода // Славяне и скандинавы. М.: Прогресс. С. 298–312. Рыбина Е. А. 2000. Образование в средневековом Новгороде (по археологическим материалам) // Проблемы истории России. Вып. 3. Екатеринбург: УрГУ. С. 25–44. Рябинин Е. А. 1985. Новые открытия в Старой Ладоге (итоги раскопок на Земляном городище 1973–1975 гг.) // Средневековая Ладога. Л.: Наука. С. 27–75. Савельев И. В. 2012. Ранние русские поселения на Аляске: миф или реальность? // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: гуманитарные и социальные науки. № 5. С. 4–30. Савельева Е. А. 1983. Олаус Магнус и его «История северных народов». Л.: Наука. 136 с. Савельева Э. А. 1991. Роль Волжской Болгарии в развитии культуры Перми Вычегодской // Исследования по средневековой археологии лесной полосы Восточной Европы. Ижевск. С. 95–110. Савельева Э. А. 1993. Начальный этап древнерусской колонизации Евро- пейского Северо-Востока // Историческое познание: традиции и новации. Тезисы международной теоретической конференции. Ч. 1. Ижевск. С. 28–31. Савицкий П. Н. 2000. Геополитические заметки по русской истории // Г. В. Вернадский. Начертание русской истории. СПб.: «Лань». С. 285–310. Савицкий П. Н. 2003. Евразийство // Классики геополитики. ХХ век. М.: АСТ. С. 653–699. 558 Феномен колонизации
Сало И. В. 1966. О некоторых прибалтийско-финских и саамских заимствованиях в русских говорах поморов Карелии // Советское финно-угроведение. Т. 2. № 1. Сало И. В. 1966. Некоторые выводы о прибалтийско-финских и саамских заимствованиях и их освоении в севернорусских говорах Карельского Беломорья // Советское финно-угроведение. Т. 2. № 2. Сахаров А. Н. 1999. Основные этапы внешней политики Руси с древнейших времен до XV века // История внешней политики России. Конец ХV — ХVII века. М. Сахаров А. Н., Зимин А. А., Корецкий В. И. 1989. Церковь в обществе развитого феодализма (XIV–XVI вв.) // Русское православие: вехи истории. М.: Политиздат. С. 71–152. Свак Д. 2010. Несколько методологических и историографических замечаний о «самозванчестве» // Самозванцы и самозванчество в Московии. Будапешт: Russica Pannonicana. С. 38–65. Седов В. В. 1982. Восточные славяне в VI–XIII вв. Археология СССР. М.: Наука. Седов В. В. 1999. Становление первых городов в Северной Руси и варяги // Раннесредневековые древности Северной Руси и ее соседей. СПб.: ИИМК РАН. С. 206–210. Сергеев В. И. 1959. К вопросу о походе в Сибирь дружины Ермака // ВИ. № 1. С. 23–127. Серебренников Б. А. 1970. Почему трудно разрешить проблему происхождения верхних слоев северорусской гидронимии? // ВЯ. № 1. Середонин С. М. 1906–1909. Историческая география. Лекции, читанные в С.-Петербургском Археологическом институте и стенографически записанные. СПб. СЛ 1907 — Cибирские Летописи. 1907. СПб.: Изд. Археографической комиссии. Синицына Н. В. 1998. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М.: Индрик. 416 с. Скрынников Р. Г. 1981. Россия накануне «смутного времени». М.: «Мысль». 205 с. Скрынников Р. Г. 1986. Сибирская экспедиция Ермака. 2-е изд. Новосибирск: Наука. 320 с. Скрынников Р. Г. 1987. Смута в России в начале XVII ст.: Иван Болотников. Новосибирск. Смирнов А. П. 1952. Очерки древней и средневековой истории народов Среднего Поволжья и Прикамья // МИА. № 28. М.; Л. Смирнов И. 1998. Между двумя тиранами // Киноведческие записки. Историко-теоретический журнал. № 38. М. С. 13–20. Литература 559
Смирнов П. 1928. Волзький шлях i стародавнi Русы. Киiв: Українська Акад. наук. Смоленцев Л. Н. 1993. Великий зырянин // Родники Пармы. Сыктывкар. С. 15–27. Сойер П. 2002. Эпоха викингов. Пер. А. П. Санина. СПб.: Евразия. 352 с. Соколов М. 1875. Описание города Холмогор с очерком древней истории Двинского края. СПб. Сокровенное сказание. 1941. Пер., введение, примечания Козин С. А. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 620 с. Соловьев С. М. 1988. Сочинения. История России с древнейших времен. Т. 1. М.: Мысль. Соловьев С. М. 1989. Сочинения. История России с древнейших времен. Т. 2. М.: Мысль. Спафарий Н. Г. 1882. Путешествие через Сибирь в 1675 году // Зап. РГО по отделению этнографии. Т. 10, вып. 1. СПб.: Тип. В. Киршбаума. 214 с. Спицын А. А. 1893. Розыскание о древнейших обитателях Вятской губернии // Материалы по археологии восточных губерний России. Вып. 1. М. Стальсберг А. 1999. Торговый инвентарь женских погребений эпохи викингов (субъективная интерпретация) // Stratum Plus. ВАШ археологический журнал. Неславянское в славянском мире. № 5. СПб.; Кишинев; Одесса. С. 158–163. Станиславский А. Л. 1990. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. М.: Мысль. 270 с. Старр Ч. 2007. Экономические и социальные условия в греческом мире // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н. э. М.: Ладомир. С. 507–537. Страбон. 1964. География. М. Стремоухов Д. Н. 2002. Москва — Третий Рим: источник доктрины // Из истории русской культуры. Т. II, кн. 1. Киевская и Московская Русь. М.: Языки славянской культуры. С. 425–441. Стурлусон С. 1980. Круг Земной. М.: Наука. 687 с. Султанов Т. И. 1982. Кочевые племена Приаралья в XV–XVII вв. М.: Наука. 134 с. Сухоруков В. Д. 1903. Историческое описание земли Войска Донского. 2-е изд. Новочеркасск: Частная Донская Типография. Талицкий М. В. 1941. К этногенезу коми // КСИИМК. Вып. 9. М. Таскин В. С. 1968. Материалы по истории сюнну. Вып. 1. М. Татищев В. Н. 1964. История Российская с самых древнейших времен. Т. 3. М.; Л. Татищев В. Н. 2003. История Российская. В 3-х т. Т. 1–3. М.: Изд-во АСТ. 568 с., 732 с., 860 с. 560 Феномен колонизации
Телегiн Д. Я. 1973. Средньостогiвська культура епохи мiдi. Киïв: Наукова думка. Теребихин Н. М. 1995. Семиотика пространства культуры народов Европейского Севера: дис. (научн. докл.) докт. филос. наук. СПб. Тёрнер Ф. Д. 2009. Фронтир в американской истории. М.: «Весь мир». 304 с. Тиандер К. Ф. 1906. Поездки скандинавов на Белое море. СПб. 450 с. Тизенгаузен В. Г. 1941. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. М.; Л. Титов А. А. 1889. Летопись двинская. М. Титов А. 1890. Сибирь в XVII веке. Сборник старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях. М.: Издатель Г. Юдин. 216 с. Тихомиров М. Н. 1962. Россия в XVI столетии. М.: Наука. Тишков В. А. 2003. Реквием по этносу. Исследования по социально- культурной антропологии. М.: Наука. 544 с. Тойнби А. Д. 1991. Постижение истории. М.: Прогресс. 736 с. Трепавлов В. В. 2002. История Ногайской Орды. М.: Восточная литература. 752 с. Трепавлов В. В. 2012. Сибирский юрт после Ермака: Кучум и Кучумовичи в борьбе за реванш. М.: Восточная литература. 231 с. Трефилов А. Ф. 1951. Удмурты в период образования Русского централизованного государства в XV–XVI веках // Зап. УдНИИ. Вып. 15. Ижевск. Трубецкой Н. С. 1995. История. Культура. Язык. М.: Прогресс. 800 с. Тюменцев И. О. 2010. Рождение самозванчества в России в начале XVII века // Самозванцы и самозванчество в Московии. Будапешт: Russica Pannonicana. С. 100–130. Україньска народнiсть: нариси соцiально-економичноi и етно-полiтичноi iсторiї. Київ: Наукова думка, 1990. Ульянов Н. И. 1994. Комплекс Филофея // ВИ. № 4. С. 152–162. Уо Д. К. 2003. История одной книги: Вятка и не-современность в русской культуре Петровского времени. СПб.: Дмитрий Буланин. 392 с. Усачев А. С. 2012. «Третий Рим» или «Третий Киев»? (Московское царство XVI века в восприятии современников) // Общественные науки и современность. № 1. С. 69–87 Успенский Б. А. 1994. Избранные труды. В 2 т. Т. I. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: Гнозис. Успенский Ф. Б. 2002. Граница, дорога, направление в представлении древних скандинавов // Антропология культуры. Вып. 1. М. Успенский Ф. И. 1997. История Византийской империи XI–XV вв. Восточный вопрос. М.: Мысль. 830 с. Устрялов Н. Г. 1842. Именитые люди Строгановы. СПб.: Типография штаба военно-учебных заведений. 137 с. Литература 561
Устюжский летописный свод. 1950. М.; Л. Утемиш-хаджи. Чингиз-наме. 1992. Алма-Ата. Фасмер М. 1987. Этимологический словарь русского языка. Т. 3; 4. М. Фахрутдинов Р. Г. 1975. Археологические памятники Волжско-Камской Булгарии и ее территория. Казань: Татарск. книжн. изд-во. Фахрутдинов Р. Г. 1984. Очерки по истории Волжской Булгарии. М. Федоров-Давыдов Г. А. 2001. Золотоордынские города Поволжья: Керамика. Торговля. Быт. М.: МГУ. 256 с. Федорова Е. Г. 1996. Обские угры: этнокультурная ситуация в период с XI по XVI в. // Сибирь: древние этносы и культуры. Ред. Л. Р. Пав- линская. СПб.: МАЭ РАН. С. 6–38. Федорова С. Г. 1964. К вопросу о ранних русских поселениях на Аляске // Летопись Севера. Вып. 4. М. С. 97–113. Федоровський Ю. Р. 2006. Історія українського козацтва. Луганськ: Глобус. 124 с. Феннел Дж. 1989. Кризис средневековой Руси. 1200–1304. М. Филиппов М. 1901. Русские в Лапландии в XVI веке (сообщение Симона ван Салингена) // Литературный вестник. № 1 (3). С. 307–308. Филиппова Е. И. 2007. Что такое французы? Кто такие французы? // Национализм в мировой истории. Ред. В. А. Тишков, В. А. Шни- рельман. М.: Наука. С. 172–226. Флетчер Д. 1906. О государстве Русском. СПб. Флоря Б. Н. 2008. Представление о Москве как Третьем Риме и некоторые проблемы развития русской общественной мысли в XVI веке // «В кратких словесах многой разум замыкающе…»: сб. науч. тр. в честь 75-летия Р. Г. Скрынникова. СПб.: СПбГУ. С. 58–65. Фокс К. 2011. Наблюдая за англичанами: скрытые правила поведения. М.: Рипол классик. 512 с. Форрест У.-Дж.-Дж. 2007. Центральная Греция и Фессалия. Евбея и острова // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н. э. М.: Ладомир. С. 297–310, 339–381. Фроянов И. Я. 1992. Мятежный Новгород. СПб.: Изд-во СПбГУ. 280 с. Фроянов И. Я. 1996. Рабство и данничество у восточных славян. СПб.: СПбГУ. 512 с. Фукидид. 1999. История. Пер. с греч. Ф. Г. Мищенко, С. А. Жебелёва. Ред. Э. Д. Фролов. СПб.: Наука. 590 с. Функ Д. А. 2006. Телеуты. Этническая история // Тюркские народы Сибири. М.: Наука. С. 177–185. Хаусхофер К. 2001. О геополитике. М.: Мысль. 426 с. Хлевов А. А. 2002. Предвестники викингов. Северная Европа в I–VIII вв. СПб.: Евразия. 336 с. 562 Феномен колонизации
Хорошев А. С. 1986. Политическая история русской канонизации (XI– XVI вв.). М.: Изд-во МГУ. Худяков М. Г. 1923. Очерки по истории Казанского ханства. Казань: Комбинат изд-ва и печати. Хэммонд Н.-Дж. Л. 2007. Пелопоннес // Кембриджская история древнего мира. Т. III, ч. 3. Расширение греческого мира VIII–VI века до н.э. М.: Ладомир. С. 382–429. Чагин Г. Н. 1995. Этнокультурная история Среднего Урала в конце XVII — первой половине XIX века. Пермь: Изд-во ПГУ. 364 с. Черепнин Л. В. 1965. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда // Новосельцев А. П., Шушарин В. П., Щапов Я. Н., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Древнерусское государство и его международное значение. М.: Наука. С. 128–278. Чернецов А. В. 1988. Посох Стефана Пермского // Труды Отдела древнерусской литературы ИРЛИ (Пушкинский Дом) АН СССР. Т. 16. Л.: Наука. С. 215–240. Чернов А. В. 1954. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М.: Воениздат. 224 с. Черных Е. Н. 2009. Степной пояс Евразии: Феномен кочевых культур. М.: Рукописные памятники Древней Руси. 624 с. Чистов К. В. 1967. Русские народные социально-утопические легенды XVIII–XIX вв. М.: Наука. 341 с. Чураков В. С. 2005. Еще раз о происхождении русского административно- территориального термина дорога // Материалы межрегиональной научно-практической конференции «Материальная и духовная культура народов Урала и Поволжья: История и современность». Глазов. С. 142–143. Шаскольский И. П. 1961. Политические отношения Новгорода и карел в XII–XIV веках // Новгородский исторический сборник. Вып. 10. Л. Шаскольский И. П. 1970. Экономические связи России с Данией и Норвегией в XI–XVII вв. // Исторические связи Скандинавии и России. Л. С. 9–63. Шаскольский И. П. 1978. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII вв. Л.: Наука. 246 с. Шахматов А. А. 1904. Сказание о призвании варягов // Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. IX. СПб. С. 288–365. Шашков А. Т. 2000. Взятие Сибири // Очерки истории Югры. Екатеринбург: «Волот». С. 103–134. Шашков А. Т. 2010. Лодейный город // Искер — столица Сибирского ханства. Казань: ИИ АН РТ. С. 63–71. Литература 563
Шиловский М. В. 2003. Фронтир и переселения (сибирский опыт) // Фронтир в истории Сибири и Северной Америки в XVII–XX вв.: общее и особенное. Вып. 3. Новосибирск. Шинни М. 1982. Древние африканские государства. М.: Наука. 96 с. Шишова И. А. 1991. Раннее законодательство и становление рабства в античной Греции. Л.: «Наука». 224 с. Шлихтинг А. 2005. Новое известие о России времени Ивана Грозного // Источники истории. Рязань: «Александрия». С. 315–378. Шпаков А. Я. 1912. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве. Царствование Феодора Ивановича. Учреждение патриаршества в России. Ч. I. Одесса: Типография «Техник». 399 с. Шпенглер О. 1993. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность. М.: Мысль. 669 с. Штаден Г. 2005. О Москве Ивана Грозного // Источники истории. Рязань: «Александрия». С. 451–499. Шунков В. И. 1946. Очерки по истории колонизации Сибири в XVII — начале XVIII веков. М.; Л.: Изд-во АН СССР. 228 с. Щапов Я. Н. 1989. Церковь в Древней Руси // Русское православие: вехи истории. М.: Политиздат. С. 10–70. Эммаусский А. В. 1949. Вятская земля в период образования Русского государства. Киров. Эря-Эско А. 1986. Племена Финляндии // Славяне и скандинавы. М.: Прогресс. С. 169–174. Юрченко А. Г. 2003. «Ты уже наш, татарин!». Даниил Галицкий у Батыя // Родина. № 11. С. 78–82. Юрченко А. Г. 2006. Историческая география политического мифа. Образ Чингис-хана в мировой литературе XIII–XV вв. СПб. Яковлев А. И. 1916. Засечная черта Московского государства в XVII в.: очерк из истории обороны южной окраины Московского государства. М.: Тип. И. Лисснера и Д. Собко. 312 с. Яковлев И. И. 1970. Корабли и верфи. Л. Янин В. Л. 2004. Средневековый Новгород: Очерки археологии и истории. М.: Наука. 416 с. Abu-Lughod J. 1989. Before European Hegemony: The World System A.D. 1250–1350. New York: Oxford University Press. Anderson A. R. 1932. Alexander’s Gate, Gog and Magog, and the Inclosed Nations. Cambridge, Mass. Bagrow L. 1975. History of the Cartography of Russia up to 1600. Wolfe Island, Ontario: Walker Press. Barfield T. J. 1981. The Hsiung-nu imperial confederacy: organization and foreign policy // The Journal of Asian Studies. Vol. 41. No 1. 564 Феномен колонизации
Barfield T. 1992. The Perilous Frontier: Nomadic Empires and China, 221 BC to AD 1757. Cambridge: Blackwell. Barton S. 2009. A History of Spane. 2nd edn. Basingstoke, New York: Palgrave Macmillan. Bierce A. 1925. The Devil’s Dictionary. New York: Boni. Black J. 2011. A Brief History of Slavery. L.: Constable & Robinson Ltd. 322 p. Borge F. J. 2003. Richard Hakluyt, promoter of the New World: the navigational origins of the English nation // SEDERI (Yearbook of the Spanish and Portuguese Society for English Renaissance Studies). 13. Pp. 1–9. Burbank J., Cooper F. 2010. Empires in world history. Power and politics of difference. Princeton University Press. 511 p. Chagnon N. A. 1968. Yanomamö Social Organization and Warfare // War: The Anthropology of Armed Conflicy and Agression. M. Fried, M. Harris and P. Murphy, eds. New York, Garden City: The Natural History Press. Pp. 109–159. Chunjiang Fu, Choo Yen Foo, Yaw Hoong Siew. 2005. The great explorer Cheng Ho: ambassador of peace. Singapore: Asiapac, 153 p. Clements F. E. E. 1928. Plant Succession and Indicators. N. Y.: Hafner Press. 452 p. Colonization of Unfamiliar Landscapes: The Archaeology of Adaptation. Rockman Marcy, James Steele, eds. 2003. London: Routledge. 272 pp. de Bary H. A. 1879. Die Erscheinung der Symbiose. Strassburg: Verlag von Karl J. Trubner. D’Andrea A. 2006. Neo-Nomadism: A Theory of Post-Identitarian Mobility in the Global Age // Mobilities. Vol. 1, No 1. Pp. 95–119. Desborough V. R. d’ A. 1972. The Greek Dark Ages. L.: Benn. Dietler M. 2005. The archaeology of colonization and the colonization of archaeology // The Archaeology of Colonial Encounters: Comparative Perspectives. G. J. Stein (ed.). Santa Fe: School of American Research Press. Pp. 33–68. Dixon E. J. 1999. Bones, Boats, and Bison: Archeology and the First Colonization of Western North America. University of New Mexico Press. di Castri F. 1990. On invading species and invaded ecosystems: The interplay of historical chance and biological necessity // Biological Invasions in Europe and the Mediterranean Basin. Eds. F. Di Castri, A. J. Hansen, M. Debussche. Dordrecht: Kluwer Academic Publisher. Pp. 3–16. Dreyer E. L. 2007. Zheng He: China and the Oceans in the Early Ming Dynasty, 1405–1433. New York: Pearson Longman. 256 p. Drinkwater J. F. 1998. The Usurpers Constantine III (407–411) and Jovinus (411–413) // Britannia, 29. Pp. 269–298. Литература 565
Dunning Ch. S. L. A Letter to James I Concerning the English Plan for Military Intervention in Russia // The Slavonic and East European Review. L., 1989. Vol. 67. N 1. Pp. 94–108. Egler F. E. 1954. Vegetation science concepts. I. Initial floristic composition-a factor in old-field vegetation development // Vegetatio. No 4. Pp. 412– 417. Encyclopedia Arctica, 1947–1951, T. 15. http://www.dartmouth.edu/~library/ digital/collections/manuscripts/arctica/index.html. Europaeus A. 1923. Muinaistutkimuksen tehtäviä Karjalassa. Kalevalaseuran Vuosikirja, 3. Helsinki. Evans J. 2013. Merchant adventurers: The voyage of discovery that transformed Tudor England. London: Weidenfeld & Nicolson. 400 p. Farrelly Th. S. 1944. A Lost Colony of Novgorod in Alaska // The Slavonic and East European Rewiew. American series. Vol. XXII, № 60. Oct. Pp. 33– 38. Ferro M. 1997. Colonization: A Global History. London: Routledge. Finlay R. 1992. Portuguese and Chinese Maritime Imperialism: Camoes’s Lusiads and Luo Maodeng’s Voyage of the San Bao Eunuch // Comparative Studies in Society and History. Vol. 34. № 2. Pp. 225–241. Fisher R. H. 1943. The Russian fur trade 1550–1700. Berkeley, Los Angeles: University of California Press. 267 p. Forsyth J. 1992. A History of the Peoples of Siberia:Russia’s North Asian Colony 1581–1990. Cambridge University Press. Gardner R. 2006. The Impulse to Preserve: Reflections of a Filmmaker. New York: Other Press LLC. 372 p. Geertz C. 1973. The Interpretation of Cultures. New York: Basic Books. A Division of Harper Collins Publishers. 470 p. Goldenberg L. A. 2007. Russian cartography to ca. 1700 // The History of Cartography. Vol. 3. Ed. by d. Woodward. The History of Cartography. Chicago and London: University of Chicago Press. Pp. 1852–1903. Goldschmidt W. 1989. Inducement to Military Participation in Tribal Societies // The Anthropology of War & Peace: Perspectives on the Nuclear Age. P. R. Turner, D. Pitt, eds. Massachusetts: Bergin & Garvey Publishers. Pp. 15–31. Golovnev A., Osherenko G. 1999. Siberian Survival: The Nenets and Their Story. Ithaca, New York: Cornell University Press. 224 p. Gravina B., Mellars P., Bronk Ramsay P. 2005. Radiocarbon Dating of Interstratified Neanderthal and Modern Human Occupations at the Chatelperronian Type Site // Nature. V. 438. Pp. 51–56. Green R. E., Krause J., Briggs A. W. Maricic T., Stenzel U., Kircher M., Patterson N., Li H., Zhai W., Fritz M., Hansen N. F., Durand E. Y., Malaspinas A.-S., Jensen J. D., Marques-Bonet T., Alkan C., Prüfer K., Meyer M., Burbano H. A., Good J. M., Schultz R., Aximu-Petri A., 566 Феномен колонизации
Butthof A., Höber B., Höffner B., Siegemund M., Weihmann A., Nusbaum
C., Lander E. S., Russ C., Novod N., Affourtit J., Egholm M., Verna C.,
Rudan P., Brajkovic D., Kucan ., Gu ic I., Doronichev V. B., Golovanova
L. V., Lalueza-Fox C., Rasilla M. de la, Fortea J., Rosas A., Schmitz R. W.,
Johnson Ph. L. F., Eichler E. E., Falush D., Birney E., Mullikin J. C.,
Slatkin M., Nielsen R., Kelso J., Lachmann M., Reich D., Pääbo S. 2010.
A Draft Sequence of the Neandertal Genome // Science. Vol. 328. No.
5979. Pp. 710–722.
Guthrie R. D. 1990. Frozen Fauna of the Mammouth Steppe: The Story of Blue Babe. Chicago: Chicago Univ. Press. 338 p. Gwynn A. 1918. The Character of Greek Colonization // Journal of Hellenic Studies. 91. Pp. 88–123. Hackman A. 1905. Die ältere Eisenzeit in Finland, I. Helsingfors. Hakluyt R. 1903. The Principal Navigations, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation. I–II. Cambridge University Press. Hofstra T., Samplonius K. 1995. Viking Expansion Northwards: Mediaeval Sources // Arctic. Vol. 48 (3). Pp. 235–247. Halliday W. R. 1928. A Commentary // The Greek Questions of Plutarch. Oxford: Clarendon Press. Hollander L. M. 1964. Snorri Sturluson. Heimskringla. (Translation, Introduction, and Notes). Austin. Huxley G. L. 1966. The Early Ionians. London. Kapuscinski R. 2007. Travels with Herodotus. New York: Knopf. 288 p. [Originally published in Poland as Podroze z Herodotem. Krakow: Znak, 2004] Kelsey H. 2003. Sir John Hawkins. Qeen Elizabeth’s Slave Trader. New Have and London, Yale Univ. Press. 402 p. Keynes J. M. 1930. A Treatise on Money. L. Kirsten E. 1956. Die griechische Polis als historischesgeographisches Problem des Mittelmeerraumes. Bonn. Krause J., Orlando L., Serre D., Viola B., Prüfer K., Richards M. P., Hublin J.- J., Hänni C., Derevianko A. P., Pääbo S. 2007. Neanderthals in Central Asia and Siberia // Nature. Vol. 449. Pp. 902–904. Krause J., Fu Q., Good J. M., Viola B., Shunkov M. V., Derevianko A P., Pääbo S. 2010. The Complete Mitochondrial DNA Genome of an Unknown Hominin from Southern Siberia // Nature. Vol. 464. Pp. 894–897. Lane P., Johnson D. 2009. The Archaeology and History of Slavery in South Sudan in the Nineteenth Century // The Frontier of the Ottoman World. Peacock A. C. S., ed. Proceedings of the British Academy. Vol. 156. L.: Oxford Univ. Press. Pp. 509–537. Lantseff G. V., Pierce R. A. 1973. Eastward to Empire: Exploration and conquest on the Russian open frontier, to 1750. L., Montreal: MC Gill- Литература 567
Queen’s press. 226 p.
Lattimore O. 1940. Inner Asian Frontier of China. New York, London. Oxford University Press. Leiken R. S. 2012. Europe’s Angry Muslims: The Revolt of the Second Generation. Oxford University Press. 354 p. Lieberman D. E. 2009. Palaeoanthropology Homo floresiensis from Head to Toe // Nature. Vol. 459. Pp. 41–42. Lovejoy P. E. 1982. The Volume of the Atlantic Slave Trade: A Synthesis // Journal of African History, № 23(4). Pp. 473–501. Marozzi J. 2008. The Man Who Invented History: Travels with Herodotus. London: John Murray. 400 p. Mason A. E. W. 1941. The Life of Francis Drake. L.: Holder&Stoughton Ltd. 436 p. Mayr E. 1999. Systematics and the Origin of Species, from the Viewpoint of a Zoologist. Cambridge: Harvard University Press. 334 p. Mead M. 1968. Alternatives to War // War: The Anthropology of Armed Conflicy and Agression. M. Fried, M. Harris and P. Murphy, eds. New York, Garden City: The Natural History Press. Pp. 215–228. Mellars P. A. 2006. A New Radiocarbon Revolution and the Dispersal of Modern Humans // Nature. Vol. 429. Pp. 931–935. Metzenthin E. M. 1941. Die Länder- und Völkernamen im altisländischen Schrifttum. Pennsylvania. Morwood M. J., Soejono R. P., Roberts R. G., Sutikna T., Turney C. S. M., Westaway K. E., Rink W. J., Zhao J.-X., Bergh G. D. van den, Rokus Awe Due, Hobbs D. R., Moore M. W., Bird M. I., Fifield L. K. 2004. Archaeology and age of a new hominin from Flores in eastern Indonesia // Nature. Vol. 431. Pp. 1087–1091. Moses L., Halkovic S., Jr. 1985. Introduction to Mongolian History and Culture. Bloomington: Indiana University Press. Mund S. 2008. The discovery of Moscovite Russia in Tudor England // Revue belge de philologie et d’histoire. Vol. 86. No 2. Pp. 351–373. Myres J. 1953. Herodotus, Father of History. Oxford. Nutall L. 1914. New Loght on Drake: A Collection of Documents Relating to His Voyage of Circumnavigation 1577–1580. L. Obolensky D. 1950. Russia’s Byzantine Heritage // Oxford Slavonic Papers. Ed. by S. Konovalov. Vol. 1. Oxford. Oppenheimer F. 1914. The State: Its History and Development Viewed Sociologically. L. Osterhammel J. 2005. Colonialism: A Theoretical Overview. Princeton: Markus Weiner Publishers. Pagden A. 1995. Lords of All the World: Ideologies of Empire in Spain, Britain, and France, ca. 1500–ca. 1800. New Haven; London. 568 Феномен колонизации
Pierce R. A. 1960. Russian Central Asia, 1867–1917: a Study in colonial rule. Berkeley; Los-Angeles: Univ. of California Press. 359 p. Reich D. E., Goldstein D. B. 1998. Genetic Evidence for a Paleolithic Human Population Expansion in Africa // Proceedings of the Natural Academy of Science USA. Vol. 95. No 14. Pp. 8119–8123. Relethford J. H., Jorde L. B. 1999. Genetic Evidence for the Larger African Population Size during Recent Human Evolution // American Journal of Physical Anthropology. Vol. 108. No 3. Pp. 251–260. Richardson D. 1989. The Eighteen-Century British Slave Trade: Estimates of its Volume and Coasta Distribution in Africa // Research in Economic History. № 12. Pp. 151–196. Ridgway D. 1973. The First Western Greeks: Campanian Coasts and Southern Etruria // Greeks, Celts and Romans. Christopher and Sonia Hawkes. London. Pp. 5–38. Roebuck, Carl. 1959. Ionian Trade and Colonization. New York: Archaeological Institute of America. Roland O., Atmore A. 2001. Medieval Africa, 1250–1800. Cambridge Univ. Press. Schramm G. 1986. Sechs warägische Probleme. In: Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. B. 34, H. 3. Stuttgart. S. 363–373. Service E. R. 1968. War and Our Contemporary Ancestors // War: The Anthropology of Armed Conflicy and Agression. M. Fried, M. Harris and P. Murphy, eds. New York, Garden City: The Natural History Press. Pp. 160–169. Slezkine Yu. 1994. The USSR as a Communal Apartment, or How a Socialist State Promoted Ethnic Particularism // Slavic Review. Vol. 53. No 2. Summer. Pp. 412–452. Slimak L., Svendsen J. I., Mangerud J., Plisson H., Heggen H. P., Brugere A., Pavlov P. 2011. Late Mousterian Persistence near the Arctic Circle // Science. № 332. Pp. 841–845. Smith A. D. 1986. The Ethnic Origins of Nations. Oxford: Blackwell Publishing. 312 p. Southcott C. 2010. History of Globalization in the Circumpolar World // Globalization and the Circumpolar North. Ed. by L. Heininen and C. Southcott. Fairbanks: University of Alaska Press. Pp. 23–55. Stupperich R. 1935. Kiev, das zweite Jerusalem // Zeitschrift fur slavische Philologie, XII. S. 332–354. Sumner B. H. 1947. Survey of Russian History. N. Y.; L.: Duckworth. 464 p. The World Encompassed by Sir Francis Drake. 1854. London. Thörnquist C. 1948. Studien über die nordischen Léhnwörter im Russischen. Uppsala; Stokholm. Литература 569
Turner F. J. 1893. The Significance of the Frontier in American History. N. Y. Henry Holt & Co. Vaughan R. 1982. The Arctic in the Middle Ages // Journal of Medieval History. № 8. Pp. 313–342. Vilkuna K. 1966. Studien über alte finnische Gemeinschaftsformen. Finnisch- ugrische Forschungen. 36. Helsinki. S. 1–180. Vogt J. 1979. Portuguese Rule on the Gold Coast, 1469–1682. Athens, GA. Voisin J.-L. 2006. Speciation by Distance and Temporal Overlap: a New Approach to Understanding Neanderthal Evolution // Neanderthals Revisited: New Approaches and Perspectives. Harvati R., Harrison T., eds. Dordrecht: Springer. Pp. 299–314. Wallace A. F. C. 1968. Psychological Preparations for War // War: The Anthropology of Armed Conflict and Aggression. M. Fried, M. Harris, P. Murphy, eds. New York, Garden City: The Natural History Press. Pp. 173–182. Willan T. S. 1956. The Early History of the Russia Company. 1553–1603. Manchester University Press. Williamson J. A. 1927. Sir John Hawkins: The Time and the Man. Oxford: Oxford University Press. 542 p. Wilson J. B., Gitay H., Roxburgh S. H., King W. M., Tangney R. S. 1992. Egler’s concept of ‘Initial Floristic Composition’ in succession — ecologists citing it don’t agree what it means // Oikos, 64. Pp. 591–593. Winter F. E. 1971. Greek Fortifications. London: Routledge. Wycherley R. E. 1967. How the Greeks Built Cities. London. Zeeberg J. 2005. Into the Ice Sea. Barents’ wintering on Novaya Zemlya — A Renaissance voyage of discovery. Amsterdam: Rozenberg Publishers. Список сокращений ААЭ — Акты археографической экспедиции БНЦ — Бурятский научный центр СО РАН ВАУ — Вопросы археологии Урала ВИ — Вопросы истории ВЯ — Вопросы языкознания ДАИ — Дополнения к актам историческим ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения ИВИ — Институт всеобщей истории РАН ИГ — Институт географии РАН ИИ АН РТ — Институт истории им. Ш. Марджани Академии наук Республики Татарстан ИИиА — Институт истории и археологии УрО РАН ИИМК — Институт истории материальной культуры РАН ИНИОН — Институт научной информации по общественным наукам РАН ИрГУ — Иркутский государственный университет ИРИ — Институт российской истории РАН ИРЛИ — Институт русской литературы РАН ИЭА — Институт этнологии и антропологии РАН КамГУ — Камчатский государственный университет КСИА — Краткие сообщения Института археологии КСИИМК — Краткие сообщения Института истории матери- альной культуры МАЭ — Музей антропологии и этнографии (Кунсткамера) РАН МИА — Материалы и исследования по археологии СССР НГУ — Новосибирский государственный университет ОИФН — Отделение историко-филологических наук РАН ПГПУ — Пермский государственный педагогический универ- ситет ПГУ — Пермский государственный университет ПСРЛ — Полное собрание русских летописей РАНИОН — Российская ассоциация научно-исследователь- ских институтов общественных наук РГО — Русское географическое общество РОССПЭН — Российская политическая энциклопедия 571
СО РАН — Сибирское отделение Российской академии наук ТГУ — Томский государственный университет ТИЭ — Труды Института этнографии УдНИИ — Удмуртский научно-исследовательский институт УИВ — Уральский исторический вестник УРАО — Университет Российской академии образования УрГУ — Уральский государственный университет УрО РАН — Уральское отделение Российской академии наук ЭО — Этнографическое обозрение Алфавитный указатель
А Афины — 44, 51–53, 60–62, 70, 118 Аблегирим (князь Африка — 19, 21–23, Пелымский) — 462, 28, 30, 34, 81, 121, 468, 469, 477, 481, 123–127, 129, 141, 155, 491, 492–495, 512 156, 160, 163, 164, 212, Абу-л-Хайр-хан — 444, 279, 329, 536–538 448, 449, 451, 495, 513 Алачевы (князья Коды) Австралия — 9, 22, 34, — 462, 517, 518 160, 405, 538 Алтай — 21, 25–27, 29, Азия — 19, 21–23, 26, 28, 30, 33, 36, 101, 334, 30, 33–34, 36, 40, 43, 522 44, 53, 54, 58, 62, 68, Альпы — 29–31 69, 114, 126, 163, 233, Америка — 9, 13, 15, 16, 279, 283, 316, 329, 30, 81, 126, 141, 143, 343, 386, 389, 428, 144, 155, 158–161, 438, 447, 448, 488, 370, 382, 390, 489, 489, 531, 533, 538 490, 527, 529–532, Александр 537–540 Македонский — 95, Арктика — 9, 31, 37, 103, 102, 157, 208 169, 370, 376, 382, Александр Невский — 389, 405, 406, 412, 199, 203, 235, 256, 426, 427, 520, 526 257, 259, 281, 298 Атлантика — 29, 123, Англия — 22, 23, 117, 127, 146, 149, 426, 489 129–141, 144, 145, 147–150, 156, 158– Б 160, 162, 190, 273, 380–383, 386, 388– Балтика — 172, 176, 200, 392, 416, 417, 538 357 Анфал Никитин — 222, Барбоша Богдан — 470, 373, 392 472, 485, 486, 534 Астраханское ханство — Барроу Стивен — 370, 333, 456, 513 376, 383–389, 397, 405 573
баскак — 258, 260, 270, вече — 169, 186, 189, 295, 298, 333, 437, 192–199, 202, 226, 443, 451 228, 237 Бату-хан (Батый) — 100, Византия — 215, 283, 241–244, 246–249, 285, 286, 288, 289, 312, 313 291, 296, 301, 302, Бекетов Петр — 504, 304–309, 316, 317, 518, 519 323, 324, 537 Бодончар — 29, 84, 92 Вильгельм Борецкая Марфа — 226, (Завоеватель) — 95, 392, 424 132, 190 Британия (Британская Владимир Святославич империя) — 119, 128– — 95, 184, 189, 190, 131, 133–137, 145, 149, 234, 256 150, 155, 156, 158, 160, 171, 538 Г Бродники — 167, 236, Галикарнасс — 39, 40, 240, 331, 334, 338 50, 73 Брюнель Оливер — Гекатей — 38, 45, 46, 51, 402–404 57 Булгар (Булгария) — 93, Генрих VIII — 139, 140, 181, 185, 211, 217, 218, 325, 379, 381 265, 269, 429, 443, Геродот — 38, 39, 40– 444, 451, 452 46, 49, 50, 52–56, 59, Бухара — 152, 394, 444, 62, 65–67, 69–73, 76, 447, 459 118, 220 Бьярмия — 182, 183, Годунов Борис — 274, 185, 191, 211, 216, 371, 275, 317, 319, 330, 376, 377, 427 354, 357, 358, 365, 398, 490, 495, 497, В 498, 500, 510, 517, 534 Вашку (Васко) да Голландия — 140, 141, Гама — 122, 126, 159, 159, 162, 392, 405, 417 161, 380 Гюрята Рогович — 186, 206–211, 392, 397, 409 574 Феномен колонизации
Д 233, 329, 369, 426,
428, 429, 457, 532,
Даниил галицкий —
533, 536, 537
238, 241, 244, 248,
Европа — 7, 16, 19, 21–
249, 251–253, 259,
25, 30, 33–36, 43, 50,
294, 336
53, 98, 99, 120, 123,
Дания — 134, 378, 392,
124, 126–129, 133, 139,
404, 419
149, 155, 158, 159, 163,
даруга — 269, 443, 451–
168–170, 176, 180,
453, 457
181, 191, 216, 220, 233,
Двинская земля — 183,
242, 243, 246, 248,
205, 217, 220, 221,
251–253, 276, 279,
223–225, 228, 372,
281, 283, 285, 290,
373, 375
308, 315, 316, 337,
Дженкинсон Этнони —
343, 366, 367, 376,
386, 389, 390
377, 379–382, 391,
Дежнев Семен — 426,
394, 403, 405, 414,
507, 516
419, 426, 428, 442,
Дельфы — 69–75, 204
488, 529, 536, 540
Дешт-и Кыпчак — 93,
Египет — 41, 43, 52, 61,
236, 334
62, 64, 66, 68, 69, 76,
Джучи-хан — 244, 249,
152, 155, 156, 160, 212,
277, 291, 312
236, 241, 285, 538
Дмитрий Донской —
Елизавета английская
225, 263, 266–268,
— 140–142, 145, 147,
274, 281, 302, 305,
149, 158, 187, 390
307, 392, 427
Ермак — 398, 404, 442,
Дрейк Фрэнсис — 9,
459, 460, 469–471,
141–150, 158, 486, 487
473, 475–487, 490,
510, 512, 514–516, 534
Е
Евразия — 13, 21–23, И
28–31, 33, 35, 36, 81,
Ибак-хан — 272, 444–
84, 99, 104, 111, 114,
448, 458
141, 152, 168, 169, 230,
Алфавитный указатель 575
Иван Калита — 203, Исмаил-бий ногайский 225, 262, 263, 275, — 451, 455–458, 474, 277, 300, 301, 373, 513, 534 427, 431, 437–438, Испания — 126, 128, 142, 441 149, 380 Иван III — 198, 203, Италия — 38, 46, 56, 57, 225–229, 271, 272, 61, 66, 69, 129, 162, 281, 305, 309–314, 217, 307, 321, 380 325, 333, 339, 348, 353, 373, 375, 408, К 427, 439–442, 445, Кабот Себастьян — 380, 452, 453 381, 383, 386, 389 Иван IV — 95, 198, 230, Кавказ — 21, 29, 30, 31, 232, 272–275, 280, 36, 95, 118, 233, 236, 308,316, 319, 320, 240, 265, 334, 338, 333, 337, 346, 353, 447 355, 357, 370, 375, Казаки — 167, 223, 236, 382, 389–395, 407, 240, 312,330–335, 408, 411, 413, 415, 337–347, 349–355, 424, 427, 454, 456, 358–360, 362–370, 457, 463, 466, 470, 375, 420, 426, 448, 471, 474–476, 484, 449, 452, 454, 456, 487, 533, 534 465, 466, 468–488, Иберия — 24, 55, 56, 66, 492–495, 497–507, 117, 120, 121, 124 509–512, 514, 516, Индия — 21, 39, 41, 95, 521, 525, 533, 534, 540 100, 125–128, 142, Казанское ханство — 143, 156, 160, 161, 164, 270, 451–454, 513 379–382, 389, 390, Каракорум — 99, 11, 112, 403, 416, 419 243, 27, 252, 291 Искер (Кашлык) — 460, Касим царевич — 270 462, 471, 476, 479, Касимов — 270–273, 483 333, 350, 362, 447, 449, 454 576 Феномен колонизации
Киев — 234, 235, 237, Кучум-хан — 458, 459,
238, 242, 246, 248, 462, 473, 475–487,
274, 283–286, 294, 495, 496, 512, 514,
297–299, 301, 303, 516, 521, 522, 534
304, 307, 309, 312,
316, 329–332 Л
Китай — 22, 98, 114, 164,
Ладога Старая — 171,
379–382, 386, 389,
172, 174, 177, 178, 186,
402–404, 537
190, 201, 202
Кнут Великий — 132,
Левант — 13, 21, 23, 25,
135
34, 98, 105, 114
Кода (Кодское
Литва — 226, 229, 246,
княжество) — 436,
251, 263, 267, 269,
437, 440, 463, 481,
272, 274, 279, 290,
517, 518
301, 303, 316, 319,
Колумб Христофор —
336–339, 344, 346,
126, 127, 148, 163, 164,
394, 447, 453, 484
370, 380, 416
Лошак — 383–389, 397,
Кольцо Иван — 470,
405
472, 485, 502
Константинополь
М
(Царьград) — 117, 171,
187, 279, 284–289, Мавераннахр — 95, 334,
294, 296, 299, 302– 448, 462
307, 309, 315, 317– Мамай — 91, 266–268,
319, 322, 343, 366 274, 452
Котян (хан) — 100, 237, Мангазея — 406, 407,
241, 255 409–411, 417–419,
Крит — 53, 58, 68, 70, 488, 496, 498–501,
73, 124 504, 505, 515, 518,
Крым — 279, 344, 348, 524, 525
366, 452 Менгли-Гирей — 82,
Крымское ханство — 83, 272, 309, 333, 339,
270, 342, 450 348, 446, 453
Милет — 44, 45, 51, 52,
57–61, 67, 68, 74, 118
Алфавитный указатель 577
Михаил черниговский 415, 416, 431, 440, — 244–248, 250, 251, 444, 452, 466, 475 312 Московское княжество Мишинич Лука — 373, — 220, 263, 270, 272, 392, 397 302, 311, 333, 443 Монголия — 21, 98, 113, Московское царство — 114, 237, 243 273, 274, 281, 324, Москва — 117, 118, 191, 330, 341, 342, 356, 193, 218, 222–230, 363, 366, 367, 451, 259–264, 267–275, 475, 490, 494, 526 279, 280, 286, 287, Мстислав Удатный 293, 298–307, 309– (Удалой) — 193, 194, 311, 313–315, 317– 196, 237, 238, 246, 325, 329, 336, 338, 256 339, 341, 343, 345, Мункэ-хан — 97, 98, 346, 348–350, 352, 106, 110, 244 354, 358–364, 367, 370, 375–377, 379, Н 380, 382, 389–394, Навкратис — 52, 62, 66, 399–402, 411–419, 68 427, 429, 430–432, Новгород Великий — 435, 437–442, 446, 174,177, 182, 185, 186, 451–458, 463–470, 189–191, 193, 197– 472, 474, 475, 477, 205, 211–214, 217, 483–488, 491–494, 219–221, 224–229, 495, 498, 500–503, 246, 252, 253–255, 505, 506, 512, 517, 521, 258, 272, 294, 300, 524, 536, 537 370, 372, 373, 375, Московия — 121, 230, 376, 427, 438, 442 231, 263, 268–276, Ногайская орда — 88, 279, 280, 305, 310, 268, 272, 342, 350, 317, 321, 334, 338, 353, 449–451, 455, 339, 348, 350, 352– 456, 458, 470, 513 368, 370, 377, 378, 380, 381, 383, 386, 388–398, 401, 413, 578 Феномен колонизации
О 346, 348, 354, 358,
360, 365–367, 417
Одиссей — 46–50, 58,
Поморы — 206, 213,
63, 64
230, 242, 370–376,
Ойкист — 52–54, 63, 66,
383, 384, 385, 387–
69, 73–75, 77
389, 392–394, 401,
Ольвия — 52, 66, 67
405–412, 414, 415,
417, 419–427, 498,
П
500
Пам сотник — 428, 429, Понт — 33, 51, 57, 58, 65,
431, 432, 434, 436, 66, 168, 170, 171, 174,
442 181, 233, 234, 237,
Пацифика — 29, 505 238, 253, 282, 283,
Пермь — 183, 216, 218, 285, 287, 330, 343
431, 437, 438, 467, Португалия — 120–128,
470, 471, 491, 516 138, 141, 146, 156,
Персия — 39, 44, 71, 95, 158–160, 163, 164,
117, 156, 265, 342, 282, 367, 379–382
389, 537 Причерноморье — 33,
Пифия — 71–74 52, 54, 66, 67, 171,
Плимут — 141, 145, 147, 233, 283, 285, 447,
148, 158 475
Поле (Дикое поле) — Псков — 192, 193, 196,
236, 330–334, 337– 199, 201, 202, 205,
340, 342–345, 347, 216, 225, 228, 229,
348, 351–354, 360, 230, 252–254, 262,
367, 420, 468, 475, 290, 300, 314, 315,
496 362, 370, 390
Полунощные страны
— 205–207, 209, 212, Р
214, 217, 406, 441
Рим (Римская империя)
Польша (Речь
— 77, 102, 117–121,
Посполитая) — 162,
127, 128–130, 133, 134,
226, 245, 249, 251,
136–139, 154, 157, 162,
279, 316, 321, 336,
170, 283, 286, 287,
338, 341, 343, 345,
308, 314–317, 323,
Алфавитный указатель 579
350, 380, 489, 536, 176–187, 190–194, 537, 539, 540 201, 204, 218, 222, Россия — 7, 15, 36, 103, 227, 233–238, 241, 119, 162, 167–170, 242, 244–248, 230, 269, 276, 281, 250–263, 265–274, 282, 286, 293, 316, 276–281, 283–304, 318, 320, 322–326, 306–309, 311–314, 329, 338, 340, 341, 316–319, 321–326, 345, 347, 348, 356, 329–333, 335, 337, 358, 362, 364–367, 339, 342, 347, 353, 376, 381, 383, 387, 357, 358, 370, 373, 389–391, 393, 401, 389, 415, 418, 425, 404, 405, 407, 413, 429, 437, 447, 451, 414, 416, 417, 419, 452, 455, 462, 463, 420, 426, 442, 446, 470, 476, 485, 487, 454, 457, 464, 468, 488, 500, 512, 513, 475, 476, 486, 487, 538 489, 490, 500, 503, 513, 522, 523, 525, С 526, 529, 530, 532, Сагриш — 123, 126, 127, 533, 534, 537–539 146 Рюрик — 169, 171, 173, Сан-Доминго — 156, 157, 174, 183–185, 190, 538 225, 316 Сарай (Сарайская Рюриковичи — 186, 230, епархия) — 222, 223, 252, 316, 353, 365, 248, 252, 253, 258, 374, 377, 437 261, 294–299, Русский Север — 213– Сарайчик — 460, 474, 214, 216, 217, 365, 485, 366, 371–372, 374, Сахара — 34, 103, 125, 375, 378, 388, 392, 160 395, 406–408, 411, Сеута — 120, 121, 123, 415–417, 420, 424, 124, 164 426, 487, 507, 519, 523 Сибирь — 21, 36, 162, Русь — 80, 91, 96, 100, 167, 230, 267, 342, 111, 167–169, 171–174, 352, 353, 357, 368, 580 Феномен колонизации
370, 392, 394, 396, 123, 125, 130, 146, 149,
398, 403, 406, 407, 153, 169, 180, 186, 381
409–411, 415, 418, Стефан Пермский —
419, 423, 426, 437, 304, 429–440, 487,
440, 442–445, 515
451, 457–461, 463, Строгановы — 222, 253,
465–467, 469–490, 392–400, 402–405,
494–503, 505, 506, 408, 417, 462–474,
510–518, 520–522, 476–479, 484, 487,
525, 526, 528–535, 508, 515, 534
538, 540 Субэдэй — 236, 239,
Сидон — 64, 65 240, 243 симбиоз — 16–18, 20, сукцессия — 14, 15, 17, 24, 27, 28, 32, 37, 65, 18, 20, 28, 35, 116, 68, 78, 83, 87, 91, 101, 160, 178, 476, 538 106, 116, 135, 177, 178, 182, 215, 422, 476, Т 535, 538, 539 Таньшихуай — 95, 104, Синопа — 51, 54, 343, 110, 113 345, 536 Теополитика — 165, 283, Скандинавия — 103, 285, 289, 284, 301, 110, 132, 162, 169–179, 325, 540 181–184, 186–188, Тимур (Тамерлан) — 88, 190, 191–193, 216, 217, 95, 104, 114, 267, 268, 234, 369–372, 376– 293, 306, 447, 449 378, 420, 423, 426 тинг — 192, 195, 200 Скифия — 41, 57, 67, 68, Тохтамыш-хан — 89, 72, 77, 220, 233, 235, 225, 267–270, 280, 283 306, 447, 452 Спарта (Лакедемон) — Траханиотов Никита — 42–44, 50, 53, 54, 491, 492, 496, 517, 534 56–58, 60, 62, 68–73, Тюркский каганат — 82, 84, 153, 154, 538 91, 102, 111, 232, 429 Средиземноморье — 33, 43, 52, 65, 83, 98, 118, Алфавитный указатель 581
У Ф Угэдэй-хан — 98, 99, Федот Алексеев — 426, 103, 112, 242, 243 507, 511 Украина — 295, 332, Филипп II — 127, 128, 333, 334, 336, 338– 140, 142, 145, 147, 149, 341, 343, 344, 346, 391 367, 369 Финикия — 50, 53, 58, украйна (окраина) — 59, 64, 65, 77, 538 223, 271, 329, 330, Франция — 25, 133, 134, 333–339, 342, 344, 137, 139, 141, 149, 159, 345, 350–353, 358, 162 361, 365, 366, 429, фронтир (frontier) — 442, 466, 467, 469, 529–533, 539 474, 475, 486, 488, 501, 510, 511, 517, 529, Х 532, 533, 536, 539, Хабаров Ерофей — 499, 540 507–511, 516 Улу-Мухаммед — 269, Хазария — 93, 103, 104, 270, 280, 452, 453, 173, 183, 234, 235, 459 277, 283, 329, 330, Урал — 33, 35, 36, 114, 332 180, 200, 209, 216, Халха — 96, 111, 243 218, 230, 337, 353, Холмогоры — 183, 224, 354, 392, 403, 407, 372, 373, 375, 376, 409–411, 416, 423, 382, 384, 386, 390, 428–431, 435, 436, 393, 401, 402, 407, 438, 439, 441–444, 408, 413, 415, 416, 447, 449, 450, 458, 425, 426 462–465, 467–470, Хорезм — 93, 100, 111, 472, 473, 476–479, 114, 152, 237, 265, 484–490, 496, 500, 266, 289, 444 511, 514–516, 525, 534 Хоукинс Джон — 141– ушкуйники — 191, 219, 143 220, 222, 223, 373, Хубилай-хан — 96, 107, 420 113 582 Феномен колонизации
Хунну — 79, 102–104, Э 109, 118, 233, 428 Эллада — 41, 43, 46, 56, 61, 64, 69, 70, 204, Ц 283, 537 ценоз — 14–16, 18, 32 экониша — 13, 18, 20, 21, 30, 87, 539 Ч Энрике (Генрих Ченслер Ричард — 376, Мореплаватель) — 381–383, 386, 388, 120–127, 146, 163, 389, 395 282, 380 Чингис-хан (Темучжин) — 29, 79, 88, 92–95, Я 98–100, 102–104, Ямайка — 151, 156, 405, 111–113, 152, 157, 237, 538 238, 245, 247, 250, Ярослав владимирский 274, 297, 444–446 — 194, 235, 244, 246– Чингисиды — 94, 95, 99, 248, 250–252, 260 243, 244, 249, 250, Ярослав Мудрый — 181, 252, 270–272, 274, 184, 187, 189, 190, 199, 297, 445–447, 449, 209, 234, 236, 286, 459, 487 287 черкасы — 334, 338, 340, 341, 344, 345, H 352, 354, 366, 367, 447, 498, 504, 505, Homo erectus — 13, 21, 511, 514, 519 28, 29 Homo neanderthalensis Ш (неандертальцы) — 21–28, 34–36 Шибаниды — 243, 244, Homo sapiens — 14, 20– 257, 258 28, 34–37 шляхи (сакмы) — 259, 260, 339, 347–351, 354, 367 Штаден Генрих — 370, 402, 406, 413–416 Andrei V. Golovnev
Phenomenon of Colonization
Summary
The book proceeds author’s Anthropology of Movement, and its
main protagonist, Homo mobilis (man mobile), is now featuring as a mover of colonization through various spaces and epochs from the ini- tial peopling of planet to the mediaeval expansions of Europeans, Mon- gols, and Russians. The colonization as universal trait of living matter is far older than humankind and, in contrast to ideologically tinted “co- lonialism,” appears as regular mechanism of natural and cultural life. Book’s three parts titled Classic Variations, Mainstreams of Rus, and Expanding Russia display general characteristics and diversity of col- onization. The first part consists of four chapters namely Sapiens-Col- onization, Lessons of Herodotus, Nomad’s Repertoire, and Effect of Reconquista. Chapter 1 Sapiens-Colonization reconstructs scenario of prehistoric migrations and interactions in sections Natural Background, Potential of Movement, Levant Bridge, Altaic Man, Spatial Power, and Effect of Contact. A man did not invent colonization rooted far beneath the human epoch back to the era of primordial bacteria and algae; instead, man has inherited this mechanism of movement from nature. Such bio- logical categories as succession and symbiosis applicable to anthropo- logical data help to reveal complex strategies of migration, adaptation, and communication occurred in Paleolithic time. This approach allows avoiding evaluation of early contacts as primarily deathly struggle for survival. “Diversity in vicinity” designated by recent discoveries of Homo sapiens, neanderthalensis, and altaiensis in Siberia (Altai) re- news vision of earliest alliances and links among different sapienses. Interaction and cooperation of various groups, despite of dissimilarity between their modes of adaptation, was basic mechanism of Stone Age colonization. Chapter 2 Lessons of Herodotus includes the sections Logographer, Odyssey as Circumstance, Oikos and Oecumene, Multi-Trickiness, and Oracles. Historically, the significance of colonization is highlight- ed by fact that “father of history” Herodotus personally has witnessed, 584 Andrei V. Golovnev. Phenomenon of Colonization
evidenced and practiced colonization in ancient Greece. In his records the activity on raising colonies appears as everyday life. Greeks have developed particular norms and rituals on colonization (e. g. obtain- ing and interpreting oracle on making new colony), ethical system of interrelation between mother and daughter poleis, as well as special knowledge on logography, geography, and ethnography: the vocation of Herodotus himself was in studying peoples, countries, conflicts, contacts between ours and others, as well as destines of colonies in different parts of Oecumene. According to polis-style of colonization a metropolis was creating network of daughter-poleis, which by their turn might become metropolises (thus, Athens, “mother of metropolis- es,” had given a birth to the whole chain of poleis including Miletus, “mother of colonies”). Chapter 3 Nomad’s Repertoire contains sections Mobility and Mo- bilization, Contrast and Symbiosis, Band and Herd, Exceptionality, Totality, Imperiality, Settled Caravan, Town and Horde. In compare with sedentary groups, nomads more frequently and longer experience a tonus of mobilization producing specific mentality and spatial tech- nologies. Nomadic style of colonization envisages the coverage of vast space via migrations of nomads and (often) forced settlers. The algo- rithm of mastering generated by nomadic mentality was efficient tool for conquest. A nomad easily crosses any border and rotates his attitude from visitor to vanquisher. In adjacent areas the variants of symbiosis between nomads and settlers emerged, in which nomads took part as mobile force and “men of soil” as feeding culture. Migratory horde usually played a role of “mobile metropolis” subjugating and uniting settlers. However, a horde used to live not so long time (about age) until a defeat from more mobile and bellicose band. At the beginning of this cycle the nomad succeeds in colonization, but then the “man of soil” sustained in long-term survival advances in front of the stage. Chapter 4 Effect of Reconquista holds the sections Migration of Metropolis, Infante Dom Henrique’s Project, Britain as Colony, Law as Technology, Odyssey of Captain Drake, Essay on Mastery and Slav- ery, Colonial Fever. Earlier or later any conquest entails counter-con- quest which may like snowball overgrow into extended conquest and empire-building. The case of Portugal (“European stepchild”) shows tremendous take-off path from local county to world power. Portugal reconquista was a response to Arabian expansion, and the “Infante Dom Summary 585
Henrique’s Project” has shaped it into overseas colonization. Britain story gives a lesson of conversion of long-term colony (of Romans, Anglo-Saxons, Danes, Vikings, and Normans) into Mistress of the seas. Birth of British Empire was triggered by energy and successes of pi- rates, first of all Francis Drake; then the empire-building was largely enhanced with the boom of slavery industry, where English proponents of liberty have gained a championship. The idea of Christian exclu- siveness and matched right to rule other peoples, as well the European skill in making law and shaping any activity under the status of law, has divided the world into colonizers and colonized. After Popes’ bullas of 1481 and 1506 distributed spheres of influence between Spain and Portugal the colonization acquires a face of colonialism. Part II Mainstreams of Rus consists of chapters Nordism, Hord- ism, Pontism, or Theopolitics. Chapter 5 Nordism contains the sec- tions Inter-Seas, Alliance, Three Routes, From Varangian Gens, Ting Man, Novgorodian Space, Midnight Countries, Northern Colonists, and Decline of Nordism. The Scandinavian hearth of colonization had emerged in Neolithic time and reappeared distinctly in Viking Age. The Rus stems from Ladoga, a stronghold of Viking (Varangian) coloni- zation in the East. On the eastern route the Nordic mainstream colo- nization was followed by Slavic local colonization resulted in stable agricultural settlements. Similar to Greek poleis, Nordic gards easily multiplied and some of them became metropolises. North-Russian, or Novgorodian, scheme of colonial activity provided a network of trade, dependence, and partnership. Novgorod cloned colonies in semblance of itself and was linked with them bilaterally: Novgorodians moved to colonies, and migrants from colonies arrived to Novgorod. In this co- lonial circuit Novgorod appeared as aggregated colony of Novgorodian Land, which by its turn looked like spread Novgorod. Chapter 6 Hordism includes sections Ab Initio, Cuman Friendship, Destiny of “Iron Dog,” Batu’s Suspension, “Tatar Honor,” Horden Rus, Call-Princes, Drama of Five Murders, Horde’s Self-Destruction, Tatar Tsars of Muscovy, and Flutter. The borderland between wood and steppe served as trans-border with two-sided movement. Scenario of nomads settling in south frontier of Russia repeated from age to age (Cumans, Torks, Tatars). At the beginning of invasion Mongols did not occupied Rus, but subjugated it through regular raiding and “taming” aristocracy. Batu Khan’s horde considered and used Rus as dependent area (ulus) 586 Andrei V. Golovnev. Phenomenon of Colonization
comfortable for hunting slaves (especially women) and getting other tribute. Early Horden colonization did not carry Tatars’ settling within Rus; instead, it was distant exploitation of Rus and exportation of Rus- sians. New capital of Horden Rus, Moscow, was growing up due to its political and geographical (via Batu’s migratory routes) proximity to Horde. While the Horde weakened because of inner discord, the periph- eral ulus steadily strengthened. In the mid of 15th century khans and sultans from different hordes started to move into Rus for military ser- vice. Tatar Prince Kasim’s khanate emerged within Moscow Princedom has been turning-point of hordism story, when Tatars began to defend Rus from other Tatars. Kasimov Tatars have provided not only shield against Horde, but new level of international policy and diplomacy. Hence Moscow could speak and act in alliance with Kasimov Khanate (Tsardom) using this status for own representation. Russian-Tatar alli- ance played a key role in castling “metropolis–colony” between Horde and Moscow. Meanwhile the hordism turn from nomadic to bureau- cratic and anchored in Russian political structure and Moscow style of “power” or “administrative” colonization. Chapter 7 Pontism, or Theopolitics is split into sections South-Cen- trism, Path to Humility, Mission in Saray, Consecration and Damnation, Obscuration, Trajectory of Myth, and Byzantine Dreams. The notion “pontism” is derived from Pont (as Greeks called the Black Sea) and denominates the path of Christianity with its theopolitics (policy “from God”) to Rus. It could seem unordinary to consider religious expan- sion as colonization. However, in Russian history it has been endowed with all necessary traits like direct rule of Constantinople over Russian eparchy (confessional colony), migrations of Greek clergy to Russia, regular tribute payment to Patriarchy. With unique exception of Ilarion, all church hierarchy in yearly Rus was from Greece or other southern countries. Christian church has established its Russian headquarters in Kiev, which famous title “mother of Russian towns” was tightly co- hered to confessional mission; thus, Kiev could be more accurately called god-mother (or god-father) of Russian towns. The cliché “Kiev- an Rus” (never mentioned in chronicles) has been produced as effect of pontism in two senses: as doctrine of south-centrism and theopolitics of Christianity. The pontic mainstream was not only channel for for- eign religion, but also a generator of new Russian-Christian mythology. The idea of Kiev (later Moscow) as New Jerusalem or second Constan- Summary 587
tinople or third Rome came to Russia by this way. Exterior stand of Greeks-hierarchs allowed them to bless foreign (Mongol) power over Rus. Keeping monopoly on the idea of kingdom (tsardom) the church has sanctified the khan’s supremacy, and Russians were obliged to prey for the sake of Tsar Batu (then other khans-tsars); soon additional (in fact central) eparchy has been founded in Horde’s capital Saray. Af- ter Horde’s decay Moscow clergy shifted back to refocusing on pontic (Byzantine) version of tsardom, thereafter the Florence union and fall of Constantinople lead to the religious autonomy. Marriage between Ivan the Third and Zoe Palaiologos has evoked a myth of Moscow as Third Rome. By this identification Moscow has changed its rank of re- ligious dependency (or colony) into church “metropolis” confirmed in the end of 16th century by foundation of Moscow Patriarchy. Part III Expanding Russia includes the chapters Fringe People, Northern Route, Uralic Rhapsody, and Dash to the East. Chapter 8 Fringe People is divided into sections Field, Tottering ‘Ukraina’, Cos- sack Occupations, Mobile Border, Tide of Troubles, and Return to the Fringe. In Russia the ukraina (fringe, periphery) often confronted with capital and sheltered “free-hunters” Cossacks. Early Cossacks originat- ed from Tatars and kept ordism’s values of warfare, booting and power of headman (ataman). The Cossacks personified a “mobile border” that maneuvered between Muscovite state, Polish-Lithuanian Common- wealth, Crimean Khanate, and Nogai Horde. In strategy of colonization Cossacks fulfilled a task of “ploughing” of outer borders. In the Field (Pole), where free and servant (sluzhilye) Cossacks came into contact, Russian military colonization moved south along Tatar routes (sakma) as part of an “expansion of defense” waged by Cossack bands, cordons, and fortresses. In the Time of Troubles in the early 17th century, the Cossacks turned their expansion back toward Moscow, and the “mobile border” struck the capital. By sponsoring and supporting false tsars, Cossacks both disrupted and compelled the Muscovite state from 1605 to 1611. They played a key role in Michael Romanov’s election though a remarkable status reversal immediately occurred as a result: by swear- ing an oath to Romanov, the free Cossacks found themselves in the tsar’s service. Chapter 9 Northern Route presents sections Pomor Road, Maritime Dialogues, Skipper Burrough and Helmsman Loshak, Merchant-Ad- venturers, Anika Stroganov’s Affair, “New Holland”, Route to Man- 588 Andrei V. Golovnev. Phenomenon of Colonization
gazeya, Divine Road the Ocean-Sea, and Northern Identity. The des- tiny of northern Russian Pomors was somewhat similar to southern Cossacks since both were escapees from Moscow regime (especially after massacre of Novgorod by Ivan the Terrible), and many of Russian Northerners were “Novgorodians in run.” Like Cossack in the South, Pomors in the North played pioneering role in colonization. Arctic sea route that has been explored by Scandinavians since ancient time, in 16th century becomes a field of rivalry due to colonial fever burst out in Europe. The projects of northern passage to India and China were put forward by Italians (P. Centurione, S. Caboto) and then by Englishmen (R. Torn, R. Chancellor et al.). Captains and diplomats of the “Moscovy Company” played a key role in implementation of English commer- cial-colonial project. The Dutch seamen were their main competitors. In Arctic the European “adventurers” followed the routes known to Russian Pomors, but in travelogues they preferred “rhetoric of discov- eries,” being convinced that “discovery” is a privilege of Europeans as far as other countries and peoples should be “discovered.” On the Russian North the “Moscovy Company” met effective contestant, i.e. Stroganov House, which became the commercial-business center in colonization of Northern and Eastern fringes. Europeans’ (H. Staden in 1578 and T. Chamberlain in 1612) projects on colonizing Russia or its peripheries remained unperformed, though the “western threat” turned into Michael Romanov’s closed-door policy in the Arctic. Europeans, with exception of Norsemen, have not played mainstream role in Eu- roasian Arctic. But they have added tempo and drive to development of “the Cold (Studenoye) sea.” In competition and cooperation with Scandinavians, Englishmen and Dutchmen, Russians have created orig- inal Pomor culture which included navigation, sea-hunting and fishing industry, international trade and long-range journeys. European coloni- al rush upon Russia ended with Russia’s turn into metropolis, and this unexpected effect has invested Russia with a repute of country uncom- fortable for Europe. Chapter 10 Uralic Rhapsody contains sections Missionary Stefan and Sorcerer Pam, Moscow March, Horden Belt, From Kazan to Sibe- ria, Mutative September-Year, and Cossacks Maneuvers. In mediaeval time the Urals was an ukraina of several countries including Moscow state, Nogai Horde, Kazakh Khanate and Siberian Khanate. Moscow fortresses built on Novgorodian routes differed from previous trade post Summary 589
by their military-administrative functions. By their turn, Northerners persistently prevailed in Russian expansion to the East. Stroganov clan, initially of Novgorod origin, performed “trade-industrial colonization” similar in style with colonial practices of English and Dutch compa- nies. Stroganov domain in the Urals was organized in Novgorodian tradition, but at the same time it functioned as Moscow frontier and eastern “ukraina” for free-people from Russian North and Wilde (Cos- sack) Field. However, Stroganov colony being a country of “free will” contrasted by its industrial background to the Field. Stroganovs have supported the Siberian expedition of ataman Ermak who temporally succeeded in setting Cossack free colony on Irtysh River. More durable was another Cossack colony at Southern Urals, which has been founded by ataman Barbosha (that colony was cradle of so called Yaik or Ural Cossacks). Metaphorically the colonization of Urals is reminiscent of polyphony (or rhapsody) with bunch of calling to one another voices of Stroganovs, Cossacks, Siberian and Kazakh khans, Nogai, Vogul and Ostiak princes, Komi-Zyryan merchants and Cheremis insurgents. In Ural colonization all three mainstreams unfolded: nordism in trade of Stroganovs and other Northerners, hordism in conquest strategies of khanates and tsardoms, and pontism in missionary activity of Stefan Permsky and his followers. Chapter 11 Dash to the East includes sections Mandate for Prince Gorchakov: Instruction on Colonization, Voivodes and Fortresses, Walking and Serving, Companions, Rebellious Nomads, Frontier and Ukraina. Russian and foreign historians do not hide their wonder when discussing strikingly fast movement of Russians across the whole Sibe- ria in 17th century. Moreover, the colonial rush was unrolled in time of Trouble seemingly unfit to any expansion since the Moscow state has been itself invaded by foreigners and barely balanced on the verge of cracking into colonies. It was not empire that undertook colonization, rather the colonization constructed empire. Boris Godunov has deserv- edly acquired a glory of prominent colonizer; his scrupulous instruc- tions to voevodes involve step-by-step guidance and might be reck- oned as “manual for colonization.” Well organized “fortress (ostrog) colonization” in Godunov period was replaced with chaotic actions in the time of Troubles. Eastern Siberia behind the Yenisei River was turn into “Wilde East” with concurrent ventures and raids of various seek- ers for “no-man’s lands.” This rampancy has accelerated the Russian 590 Andrei V. Golovnev. Phenomenon of Colonization
dash to the East where northern traders, southern Cossacks and central voevodes raced against each other. The most uneasy for conquest and subjugation were nomads, both in steppe and tundra. Russian expan- sion stimulated the series of conflicts, growth of mobility and retreat of Samoyed reindeer-herders to remote areas. This caused so called “reindeer revolution” or, better to say, mobilization ended with spread of large-scale reindeer-herding. No less turbulent drama has happened in the other edge of the Arctic, on Chukotka, where “hundred years’ war” between Russians and Chukchi occurred. Russian blitz from Urals to Pacific coast hardly could be possible without alliance with Tatars and Zyryans; some clans and elites among Ostiaks, Yakuts, Tungus, Buryats, Koryaks, Yukagirs and others also assisted Russian movement producing effect of symbiosis. Some general observations could be also pointed: • Human beings more than other living creatures succeeded in populating the whole globe and, at the same time, preserving biological unity; • Making new settlement is just an episode within the strategy of movement based on mobility and power over space; • Colonization is two-sided road, and colonies use to colo- nize somewhat their metropolises (through captives, elite, hired soldiers and workers); that provokes an effect of colonization-in-reverse; • By crossing borders the colonization sets a vivid contact be- tween peoples and cultures, which entails concurrent and some- times productive dialogue; • All countries experienced a destiny of colony and many of them witnessed a “migration of metropolises” as well as castling of colony and metropolis roles; • Colonization often shapes the relations of hierarchy (mas- tery and subordination) between peoples in a form of empire, trade-industrial network and other variants of dependency, al- though colonists might represent both elite and lower classes (slaves, peasants, craftsmen, workers); • There are two main types of colonization: local one (usage of eco-niche with its bio-resources) and mainstream one (cover- age of vast space with its social resources); in their interaction Summary 591
(alliance, symbiosis) the mainstream culture is functioning as
moving, the local one as rooting;
• Mainstream colonization performs three styles: nomadic, pow-
er, and networking; the first provides the mobile control over
dependent peoples and countries; the second establishes the
military-administrative subordination (sometimes imperial re-
gime); the third constructs the trade-industrial web of interrela-
tions with components of partnership;
• Character of borderland reveals the stand of main country to-
ward colonization: Roman limes and Chinese Wall guarded the
empire; American frontier was the front of European offensive
onto Natives; Russian ukraina simultaneously competed and
cooperated with central power in spatial expansion;
• Colonization is maintained by mythology (oracles, myths on
miraculous lands), theopolitics (religious revenge, ideas of cho-
sen people and others for subjugation and conversion), ideology
(doctrine of supremacy as a pivot of colonialism, neocolonial-
ism, and postcolonialism), special knowledge (logography, car-
tography, geopolitics);
Colonization is of many faces: different personages ranging from
roaming beggar to empire builder partake in it willingly or not; the mo- tives and mechanisms of this spatial movement might be seen in the stream of everyday life (for example new leader “colonizes” the work area by force of her/his team; kids “colonize” available home and out- door space even in games); these are references to universality, rather than to uncertainty, of the colonization phenomenon. Научное издание
Андрей Владимирович Головнёв
чл.-корр. РАН, доктор исторических наук, профессор
ФЕНОМЕН КОЛОНИЗАЦИИ
Рекомендовано к изданию
Ученым советом
Института истории и археологии УрО РАН
Редактор: И. В. Зырянова
Верстка: С. В. Лёзова
Иллюстрации: А. С. Рогова
Подписано в печать 01.06.2015
Формат 60х90 1/16. Бумага ВХИ 80 гр./м2
Печать офсетная. Гарнитура Georgia. Усл. печ. л. 37. Уч.-изд. л. 33. Тираж 600 экз. Заказ № 460
Оригинал-макет подготовлен в научно-редакционном отделе Института истории и археологии УрО РАН 620026, г. Екатеринбург, ул. С. Ковалевской, 16 e-mail: UI_vestnik@mail.ru
Отпечатано в соответствии с предоставленным оригинал-макетом в ОАО «ИПП «Уральский рабочий» 620990, г. Екатеринбург, ул. Тургенева, 13 http://www.uralprint.ru, e-mail: sales@uralprint.ru