Кожин П.М. — Этнокультурные контакты населения Евразии в энеолите – раннем железном веке (палеокультурология и колёсный транспорт)
Полный текст монографии. Версия от 2026-07-19 — чистая конверсия, заменившая предыдущий сырой OCR (в котором точки читались как
N, а часть символов подменялась катаканой). Постраничные якоря## с. Nв этой версии отсутствуют; структура — по частям и главам оригинала.
Библиография: Кожин П.М. Этнокультурные контакты населения Евразии в энеолите – раннем железном веке (палеокультурология и колесный транспорт). — Владивосток: Дальнаука, 2007. — 428 с. — ISBN 978-5-8044-0873-3.
Аналитический разбор: → Typolohiia_etnokulturnykh_kontaktiv
П.М. Кожин
ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ КОНТАКТЫ
НАСЕЛЕНИЯ ЕВРАЗИИ В ЭНЕОЛИТЕ-РАННЕМ ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ
ПАЛЕОКУЛЬТУРОЛОГИЯ И КОЛЕСНЫЙ ТРАНСПОРТ
РОСИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ наук
ДАЛЬНЕВОСТОЧНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
Институт истории, археологии и этнографии
народов дальнего востока
П.М. Кожин
ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ
КОНТАКТЫ
НАСЕЛЕНИЯ ЕВРАЗИИ
В ЭНЕОЛИТЕ-РАННЕМ
ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ
(ПАЛЕОКУЛЬТУРОЛОГИЯ
И КОЛЕСНЫЙ ТРАНСПОРТ)
Владивосток
Дальнаука
2007
УДК. 930. 26 (571.6)
Кожин П.М.
Этнокультурные контакты населения Евразии в энеолите — раннем железном веке (палеокультурология и колесный транспорт). — Владивосток : Дальнаука, 2007. — 428 с. — ISBN 978-5-8044-0873-3
Монография посвящена исследованию этнокультурных контактов населения Евразии в древности. Впервые в отечественной историографии данная проблема освещается с точки зрения палеокультурологии и колесного транспорта с привлечением всего корпуса зарубежных и российских источников.
Книга рассчитана на археологов, этнографов, историков, антропологов, культурологов.
Ил. - 43, табл. — 18,библ. — 933.
This monograph describes a research on the ethno-cultural contacts between ancient social groups throughout Eurasia. In Russian historiography this is the first effort to consider the problem from the perspectives of paleo-culturology and wheel transportation, with reference to the whole body of Russian and foreign sources.
This work is expected to be of interest to archaeologists, ethnographers, hustorians, anthropologists and culturologists.
The book contains 43 illustrations, 1 table, and 933 bibliographic references.
Ответственный редактор:
д-р ист. наук О.В.Дьякова
Рецензенты:
д-р ист. наук И.Л. Кызласов (в.н.с. ИА РАИ, г. Москва);
кафедра гуманитарных дисциплин Дальневосточной государственной
академии искусств
Утверждено к печати Ученым советом ИИАЭ ДВО РАН
©Дьякова О. В., 2007
© Кожин П. М., 2007
© Редакционно-издательское оформление. Дальнаука, 2007
ОГЛАВЛЕНИЕ
От редактора 3
Предисловие 4
Введение 12
Часть I Палеокультурология, этногенез, региональное деление Евразийского материка (неолит—ранний железный век) 26
Глава I Общество и культура (палеоэкология в археологии и лингвистике) 26
Глава II Типология древней материальной культуры Евразии (неолит—железный век) 57
Глава III Материальная культура в диагностике процессов доисторического этногенеза 90
Глава IV Орнаментальные традиции населения Евразии и их локальное развитие 115
Заключение Древнее производство и этнокультурология 132
Часть II Возникновение транспортных средств и распространение их в западном ареале Евразии 138
Глава I Происхождение колёсного транспорта 139
Глава II Развитие колёсного транспорта, последовательность его распространения в западном ареале 158
Часть III Распространение транспорта на восток, начало формирования трансазиатских путей этнокультурных и экономических контактов 220
Глава I Сибирская фаланга эпохи бронзы 224
Глава II
Колесничные сюжеты в наскальном искусстве Азии 251
Заключение Восточный регион — специфика развития 274
Часть IV
Восток Азии: колесный транспорт в развитии культуры 277
Глава I Происхождение иньских колесниц 281
Глава II О хронологии иньских памятников Аньяна .291
Глава III
Фазы и специфика формирования этнокультурной общности в бассейне Хуанхэ и периоды освоения колесничной и верховой езды в древнем Китае 318
Заключение
Таблица разновидностей контактов древних китайских этнокультурных групп и их хронологии 330
Послесловие 331
Список сокращений 379
Список иллюстраций 381
От редактора
В отечественной и зарубежной историографии проблема этнокультурных контактов древнего и средневекового населения Евразии является традиционной темой, исследуемой археологами, лингвистами, историками, культурологами, что многопланово и скрупулезно отражено автором монографии во вводной части работы. Вряд ли можно назвать еще одну работу, где были бы учтены, проанализированы должным образом и введены в научный оборот все опубликованные на русском и европейских языках разноплановые источники. Уже один этот раздел мог бы считаться законченной работой, требующей самостоятельной публикации. Но автор монографии на этом не остановился и предложил исследования по двум направлениям:
1. Палеокультурология, этногенез и региональное деление Евразии. 2. Возникновение, развитие, распространение колесного транспорта в западном ареале Евразии и Восточной Азии.
Данные направления носят фундаментальный характер и в таком разрезе практически никем из отечественных специалистов не разрабатывались. Это тем более важно, т.к. российские исследователи в последние два десятилетия оказались ориентированы в сторону западных методов и методик, зачастую искусственно переносящихся на различные источники.
Монография П. М. Кожина носит энциклопедический характер, где за каждой строчкой скрывается объемная информация. Это позволяет объективно проанализировать этнокультурную ситуацию и откорректировать используемые научные подходы.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В
последние десятилетия в археологической литературе наметилась тенденция к сужению тематики отдельных исследовательских тем и направлений, к углубленной разработке региональных проблем, связанных с ареальными или хронологическими вопросами: распространение культур, уточнение границ вариантов, этапов, периодов. По мере расширения подобных исследований меньше внимания стало уделяться разработке проблем панэйкуменного или материкового размаха. Их решение в значительной мере оказалось предметом и целью исследований специалистов в областях сравнительной этнографии, палеоантропологии, лингвистики, палеоэтнографии. Все более выразительным становится размежевание по предмету исследований, при признании их общей цели, между различными направлениями исторических наук, изучающих доисторические и раннеисторические периоды (этнография, археология, историческая антропология, историческая лингвистика, культурология и т. д.). При том, что практически все эти области исторической науки едины в постановке общих задач и целей в области изучения древности (обособление археологических исследований по процедуре, целям и установкам — это редкие и частные случаи, скорее, эвристического, чем последовательно обоснованного характера): реконструкция теоретических и реальных путей и шагов исторического процесса, который вел человечество (как биологический вид, как людское сообщество, разделявшееся на определенные территориальные, популяционные, родственные, этнические, культурные, социальные и социально-экономические группировки) к достижению вершин современной цивилизации, решение этих проблем в каждой области исследований осуществляется на самостоятельной (или частично самостоятельной) методологической и методической базе.
Следствием такой ситуации становится доминирование в каждой отдельной отрасли исследований частных
задач, имманентно присущих именно данной области науки, и одновременно использование материалов параллельных исследований (и тем более осуществляющихся в смежных исторических дисциплинах) лишь как иллюстративного фона или частных примеров, подтверждающих выводы той дисциплины, которую разрабатывает автор исследования. Отход от комплексного решения общеисторических задач в изучении доистории неизбежно ведет к общему замедлению развития наших отраслей, к постановке все более частных задач с минимальным учетом того, что происходит в смежных дисциплинах. Выходов из подобной ситуации намечается два. Это, во-первых, наиболее полная творческая кооперация исследователей разных дисциплин и направлений и совместная многосторонняя разработка ими крупных историко-культурных проблем. Опытом подобной кооперации явилась проводившаяся на базе Института востоковедения АН СССР научная конференция “Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока” (1984 г.), инициатором и фактическим организатором которой явился А. Ю. Милитарев. Во-вторых, выбор для монографических исследований тематики, в наименьшей мере зависимой от состояния и разработки методологий и методик смежных дисциплин, то есть когда получаемые результаты могут быть подтверждены и верифицированы в пределах данной области исследований (как это, в частности, имеет место в палеоантропологии, в большинстве областей исторических изысканий, основанных на анализе письменных документов). Собственно, этого направления исследований я старался придерживаться при разработке темы этнических и культурных контактов, составившей основу данной работы. Правда, такой подход потребовал очень объемного теоретического осмысления многих проблем, непосредственно восходящих к исследованию археологического материала, его комплексов и моментов, связанных с эволюцией производства, развитием культурных традиций, языковых изменений и этнической среды. Эти явления и процессы в целом должны были образовать тот культурно-исторический фон, на котором рассматривались проблемы этнокультурных и
культурно-исторических контактов, причем не с позиций выяснения их содержания (этой проблематике посвящено достаточно много работ. Можно сказать, что она сама по себе образует особую сферу исследований. В частности, на территории Ближнего Востока основой для нового пересмотра этой проблематики явились исследования города Эбла), а с целью изучения инструментария контактов, средств их осуществления.
Рассматривая контакты населения различных регионов Евразии между собой и также опосредованные распространением транспорта трансевразийские материальные связи с учетом разновидностей, транспортных средств и динамики их перемещений по региону, удается найти то руководящее, связующее звено, которое позволяет сосредоточить основное внимание именно на моментах археологической классификации, типологии и проблемах производства, транспортных средств (естественно, на фоне общих процессов развития техники и хозяйственно-экономической жизни), а также актуализации их применения в связи с ростом народонаселения, укрупнением социально-политических структур, совершенствованием хозяйственной, экономической и социальной жизни.
Археология в современных определениях предстает как наука о материальной культуре древности, как методология, интерпретация материальных объектов прошлого в социально-экономическом, бытовом, ритуальном, религиозном, этническом аспектах. Однако именно сейчас в большинстве методик интерпретации археологических данных наступила кризисная ситуация, ярко проявляющаяся в широком спектре подходов к пониманию предмета, целей и задач археологических исследований, что в конечном счете требует от каждого специалиста, разрабатывающего самостоятельное направление исследований, выработки своего собственного подхода ко всем основным, кардинальным вопросам археологической науки, к терминологии и процедуре изучения. В связи с оценкой этнических и культурных контактов и роли в них транспортных средств пришлось вырабатывать самостоятельную позицию во всех указанных вопросах с учетом, конеч-
но, опыта, накопленного и суммированного предшествующими исследователями, но также и с неизменным вниманием к перспективам развития археологии и ее отдельных отраслей.
Представляется, что определение самостоятельного направления в археологических исследованиях не обязательно должно сопровождаться отграничением этого направления от смежной проблематики. Такое разграничение оправдано, когда речь идет о выявлении и описании определенного хронологического периода или о монографическом изучении какого-то отдельного региона, или, наконец, об исследовании какой-то специфической формы материальной культуры, к примеру древнего оружия, на основе изучения которого сформировалась особая отрасль исследований — оружиеве- дение, ставшая самостоятельной дисциплиной в кругу археологических работ. Те проблемы, с которыми пришлось столкнуться мне при изучении этнокультурных взаимоотношений в связи с развитием, распространением и совершенствованием технико-экономического использования транспорта, потребовали более гибкого подхода к определению сферы исследования и границ исследуемого направления, в котором приходилось синтезировать проблематику этнокультурных явлений с техническими характеристиками древнего производства, касаться этнокультурной специфики производственных процессов в древности, выявлять отражение особенностей этнической культуры в самих способах производства этнических группировок, зависимость этих явлений от различий в иерархическом уровне этнических единств и общностей, наконец, разрабатывать более детально вопрос о соотношении археологических культур и древних этносов. Всем комплексом указанных моментов определяется полностью самостоятельный характер данного исследования и его значимость как особого направления в археологическом изучении евразийских доисторических древностей.
Однако специфика того археологического материала, каким является колесный транспорт, предопределила выбор очень значительного хронологического периода для непосредственного практического исследования, ибо количество реальных находок и их состояние чаще всего оказывались столь неудовлетворительными, что требовали постоянного контроля с помощью сравнения с аналогичными объектами лучшей сохранности и даже с материалами археологических памятников тех периодов, которые связаны прямо или косвенно с эпохой письменной истории. Возможность через изучение транспортных средств, их моделей и изображений найти какие-то точки соприкосновения с соответствующими текстовыми наблюдениями и сообщениями вносит в данное исследование еще один крайне актуальный момент: выявление достаточно прямых соответствий между археологическими и лингвистическими материалами. Сам по себе такой подход осуществляется уже свыше полутораста лет и ни в коей мере не может считаться новаторским. Однако специфика предлагаемых здесь сопоставлений придает данной проблематике совершенно новый ракурс. Так, со времен первых индоевропейских исследований, точнее, первых опытов прямых сопоставлений археологических и исторических свидетельств письменные памятники заняли приоритетное положение по отношению к безмолвному археологическому материалу (эта ситуация, впрочем, обычна и постоянна во всех случаях, когда в археологических объектах или культурах обнаруживаются письменные документы: их изучение ведет к ослаблению внимания к собственно археологическим объектам. Свидетельством здесь является весь опыт ближневосточной, греко-римской или шире средиземноморско-европейской археологии). Упоминание в литературе, восходящей к той или иной этнической традиции, языковой семье, языку или диалекту определенных видов материальной культуры, даже без уточнения специфических черт предметов, изделий, орудий, сооружений и агрегатов вело к тому, что находки в археологических памятниках реальных предметов по употреблению (во всяком случае, по исследовательской интерпретации такого употребления), соответствующих номинации источников, трактовались как указание на принадлежность изучаемых археологических объектов к соответствующей исторической культуре (конечно,
если историки считали такое соответствие возможным по территориальным и хронологическим показателям). Гипотетические совмещения археологических культур и этноисторико-лингвистических единств особенно типичны при разработке проблем индоевропейской прародины, локализации исходного региона индоевропейской языковой общности, реконструкции территориально-хронологических этапов ее распространения и распада единства, формирования локальных индоевропейских диалектов и языков. Однако необычайная зыбкость подобных сопоставлений, их частая изменчивость в связи с новыми археологическими находками или изменениями интерпретации прежних исследований вынуждают по-новому взглянуть на проблему таких сопоставлений. Называемые в письменных памятниках предметы материальной культуры практически нигде, кроме поэм Гомера, систематически не определены в специфике конструкций, производства и применения (в соответствующих кносско-пилосских текстах, особенно сериях, посвященных колесницам, терминология пока устойчивому переводу не поддается). Во всяком случае до сих пор нет обоснованных возможностей для того, чтобы на основе отдельных названий определять этнокультурную функциональную и формальную специфику изделий, выявить правомерность прямых сопоставлений наименований изделий с отдельными реальными сериями археологических находок (так, упоминание в Ведах любых предметов, вплоть до игральных костей, не дает никакого представления об особенностях реальных вещей, обозначавшихся этими словами. Эти слова оказываются абстракцией, отражающей лишь общечеловеческие понятия об определенных функционально однородных сериях предметов, хотя нельзя исключить, что первоначально в определенной этнической культуре эти слова относились к узкоспециализированному классу или виду изделий и лишь впоследствии приобрели расширительную трактовку, став обозначением функционально однородных или близких по назначению предметов. Быть может, именно отсутствием абстрактных названий для изделий, объединенных единством функций, объясняется тот факт, что многие изделия,
предметы и инструменты имеют специфические взаимно не связанные в различных древних индоевропейских языках. Однако в таком случае идти от названия предмета, как поступали практически все школы индоевропеистики, начиная от О. Шрадера, Э. Гана и вплоть до В. Пизани, было бы совершенно неправомерно (я не рассматриваю здесь опыт исследования индоевропейских языков и культуры, а также их происхождение, предложенные недавно В. В. Ивановым и Т. В. Гамкрелидзе, ибо это исследование, в силу его монументальности и новизны, заслуживает специального разбора и последовательной многосторонней оценки). Мне представляется более правомерным такой подход, когда сопоставлениям лексики и реальных предметов предшествовала бы процедура изучения археологических объектов, в которой все составляющие археологической культуры должны быть обоснованно размещены в системе четко сформированной генетической типологии. Лишь полное описание археологической культуры с учетом ее территориальных и хронологических особенностей должно привлекаться для сопоставления с языковым материалом. Причем примат материальной культуры представляется неизбежным, правомерным и естественным именно потому, что в описании могут быть представлены несколько хронологических пластов языка, различные части текстовой структуры единого письменного памятника могут восходить к разным периодам историй языка, а запись текста, перешедшего в область традиционных компонентов культуры, еще более раздвигает хронологические пределы диахронии, которая в нем отражена. Археологический же материал, который может быть определен как достоверный единый комплекс материальных остатков культуры древности, всегда четче и компактнее будет отражать определенный относительно краткий отрезок эпохи, время продуктивной активной жизни одного-двух одновременно сосуществующих поколений, чем литературная или даже документальная текстовая запись. Отсюда естественным становится вывод об определенных преимуществах материального комплекса перед текстом в целях более полной характеристики принципиальных
особенностей живого этноса, тем более не отобранных нарочито, целенаправленно, а включенных в сложный набор взаимосвязанных показателей. Впрочем, ограничение возможностей и здесь существует, ибо далеко не все признаки этнической культуры в настоящее время (уверен, что в дальнейшем развитие науки позволит значительно расширить возможности интерпретации) могут быть реконструированы по остаткам материальной культуры. В какой-то мере данная работа должна способствовать расширению этих возможностей.
Должен заметить также, что одно ограничение мне приходилось вводить сознательно, хотя я не старался во всем его придерживаться, территориальные рамки работы хотя и захватывают по долготе все регионы Евразии (естественно те, где представлены археологические памятники соответствующего периода), но по широте связываются лишь с тем поясом этого огромного сплошного массива суши, где прямо или косвенно выявляются следы распространения и применения колесных средств передвижения. Кроме того, для регионов, связанных с раннеисторической культурой, от которой сохранились прямые или косвенные письменные свидетельства, я старался по возможности учитывать эти последние, проверяя приводимые данные на языках древних письменных источников.
ВВЕДЕНИЕ
И
зучение по археологическим материалам любой отрасли человеческой деятельности, труда, быта, а тем более духовной культуры, научных устремлений подразумевает два обязательных компонента исследования: интерпретацию и реконструкцию. В прямом смысле интерпретацию контекста находок в раскопанном объекте (и в процессе раскопок также), самих находок по назначению их и значению в жизни и деятельности древнего человека и коллектива, создавших эти формы материальной культуры и пользовавшихся ими. В понятие реконструкции включаются два уровня исследования. Во-первых, воссоздание на базе интерпретации данных о раскопках в первозданном виде комплексов материальной культуры, условий жизни, быта, труда древнего коллектива. Во-вторых, воспроизведение в жилой динамике развития той модели индивидуальной, семейной и социальной жизни, которая могла протекать в условиях зафиксированных и воссозданных — комплексов материальной культуры, которые в конечном счете были для этой жизни предназначены благодаря изобретательности, воле и труду древнего коллектива. Однако обе процедуры — и реконструкция, и интерпретация — не осуществляются обычно на пустом месте, не ограничиваются в своих исходных посылках одним лишь здравым смыслом исследователей. Во-первых, в этих процедурах действенны (и даже превалируют) правила аналогии. Во-вторых, немалую роль играют интуиция и догадка, во многом предопределяющие процесс интерпретации и реконструкции. В-третьих, возможен (и часто осуществляется) путь исследования от заданной идеи или текста, касающегося тех мест, в которых проводились раскопки, и тех периодов, к которым относятся обнаруженные материалы. В-четвертых, встречаются случаи, когда реконструкция предшествовала интерпретации материалов раскопок и практически предопределила эту последнюю. В-пятых, большое воздействие на каждую из процедур могли
оказывать предшествующие авторитетные заключения специалистов. Более того, они могли предопределйть установки и в реконструкциях, и в интерпретациях, как это имело место, в частности, в трактовке скорченных захоронений, когда детали позы, выявленной при эксгумации костяка, могли восприниматься как хронологический и даже этнокультурный показатель, тогда как правильно осуществленная интерпретация может указать на несовпадение первоначальной позы, приданной покойнику в ритуалах, предшествующих захоронению, и той, которая фиксировалась в раскопках. В-шестых, ошибочные интерпретации данных раскопок могут повлиять на последующие полевые работы, когда раскапывались аналогичные памятники, и к тому же внести заметный произвол в реконструкции культуры. Так было в случаях интерпретации в качестве деталей стрелкового лука так называемых моделей ярм из могил на Иньском городище, в случаях установления неверной стратиграфической последовательности комплексов [254. С. 242-250; 500. С. 109-114; 539. С. 12, 13, 20-24, 144; ср.]. В-седьмых, не последнюю роль в подходе к этим процедурам (интерпретация, реконструкция) играло обычно чувство превосходства человека наших дней, живущего в век технического прогресса, постиндустриальной эры, над людьми прошлого: мы не учитываем, что для того, чтобы выжить в сложных условиях при малой защищенности самого себя и своего хозяйства от внешних разрушительных воздействий человек древности должен был обладать во многом большей мобильностью и в физическом, и в интеллектуальном плане, и кругозор его оказывался шире, чем у его потомков. В-восьмых, самый процесс накопления опыта раскопок сложных объектов создает предпосылки и условия для ошибочных выводов и их стойкости в последующем. Так: а) не всегда положение вещей in situ отражает их первоначальное размещение; б) недоучет условий консервации объекта, что особенно важно при наличии тленных деталей, может приводить к последовательным, но ошибочным выводам; в) неправильная интерпретация комплекса в целом отражается на понимании его составляющих; г) ошибка в определении стратиграфической последовательности памятников может вести к искажению в реконструкциях социально-экономических условий определенных эпох.
Культура человеческого общества — это тот комплекс форм поведения, тот круг видов деятельности (от производственных занятий до творческой деятельности в искусстве и науках), те создания человеческих рук, которыми владеет общество и по мере надобности и возможностей обучает пользованию ими отдельных членов общества и целые их группы. Именно комплексность, системность культуры, взаимозависимость, осознанность ее компонентов (даже если они далеко не все и не всегда рациональны, ибо преобразование временем одних составляющих культуры влечет за собою потерю привычного равновесия во всей системе, а тем самым и функциональный дисбаланс в ней, вследствие чего рациональное может замещаться традиционным. Традиция же хотя и обусловливает некоторую устойчивость, связанную с действием стереотипа, но в тоже время, разрывая системные связи между привычным образом поведения и меняющимися внешними условиями, она лишает культуру способности сопротивления переменам из-за возрастающего разрыва между частями культурного комплекса, вынужденными адекватно реагировать на изменения, и теми, которые сохраняют по инерции первоначально заданную направленность) обеспечивают ей место в жизни человека и общества, ибо она становится основным инструментом, средством и условием для поддержания искусственного экологического баланса между человечеством как биологическим видом и меняющейся средой обитания.
Два параметра культуры — пространство и время пока еще остаются в центре археологических исследований. Именно через них осуществляется непосредственный выход в тематику, определяющую соотношение археологических культур, а шире любого археологического материала и этнических общностей. Площадь территории, занятой археологической культурой, и протяженность во времени памятников, которые на основании чисто материальных признаков могут быть к ней причислены, — это моменты, находящие прямые параллели
в изучении этнических группировок и общностей. Выяснение соотношений этнических группировок и археологических культур является одной из наиболее перспективных областей, в которых могут быть получены основания для построения социально-экономических и структурно-формационных моделей древних обществ. Одним из основных моментов, который приходится рассматривать в этой связи, оказывается соотношение между конкретным археологическим материалом и различными ступенями реконструируемых на его основании моделей. На каком уровне, когда и каким образом модель, построенная на основании исключительно вещественных, материальных остатков, “начинает говорить” и в прямом, и в переносном смысле этого слова, то есть когда от археологической реконструкции можно непосредственно перейти к языковому материалу, как в воссозданной археологической культуре выражается этническая среда, какие организационные уровни общественной структуры отражает археологическая культура, имеет ли она эквиваленты в социально-экономических подразделениях этнических массивов, исследованных этнологическими методами. Разработка всех этих вопросов, переход от постановки абстрактных задач к конкретным методикам, выработке методологии исследований заняли в советской археологической науке длительный период. Так, в 20—30-х годах XX в. археологические исследования проводились не только в тесном контакте и параллельно с хозяйственно-историческими палеоэтнологическими реконструкциями, шедшими в свою очередь от этнологических обобщений этнографических данных, фиксирующих конкретные разновидности проявлении, функциональных и традиционных сторон человеческой культуры, их противоречий и взаимодействий, но и внедрялись в единую среду общественно-политических наук. Позднее, в 1940—1950-е годы, резко была сужена теоретическая база исследований. Практическая работа была приближена к исследованиям самих памятников материальной культуры с целью уточнения их хронологических взаимоотношений и ареальных взаимосвязей. Фактически вокруг этих основных проблем сформировалось направление исследо-
ваний археологических культур и общностей, а также их этапов, периодов и вариантов. Выводы этих исследований образовали основу, как бы костяк, на который накладывались общие соображения о хозяйственной и социальной жизни и структуре соответствующих обществ. Лишь два интерпретационно-реконструктивных момента на самом археологическом материале стали практически рассматриваться в этот период исследований. Это — проблема соотношения археологических культур и этнокультурных группировок в пределах единого хронологического среза (сколь бы ни был длителен период, на который приходится этот “срез”), а такие соображения о доминирующих языковых единствах в пределах ареалов, где обнаруживается на уровнях единого хронологического среза (или двух и даже нескольких, следующих друг за другом) взаимосвязанность этнокультурной среды, последовательность ее развития. В сущности, эта направленность позволила сформулировать представление об этноисторических общностях и культурно-хозяйственных тинах, которое остается доминирующим направлением в социально-экономических реконструкциях и поныне [351, 477]. Лишь со второй половины семидесятых годов стали приобретать значение методы системных исследований, палеоэкономическое моделирование, популяционный анализ как основа для экономических, этнокультурных и социально-политических реконструкций [10, 12]. В сущности, идеи, связанные с уточнением экономико-хозяйственной зональности, однородных экологических регионов и этнокультурных ареалов в пределах Старого Света (впрочем, большая часть Африки, не связанная непосредственно со Средиземноморским бассейном, должна рассматриваться независимо от всего прочего массива суши), подводят исследователей к представлению о трансевразийс- ком единстве, обладавшем меняющимися от эпохи к эпохе характеристиками, но отличавшемся проницаемостью своих ареалов для активных связей в разные периоды. Конечно, многие показатели или признаки культуры (составляющие или элементы культуры в терминологии социальной антропологии начиная с 1920-х годов) подводят исследователей к обоснованию межреги-
ональных, трансевразийских связей. Однако сколь бы ни были убедительны эти обоснования для керамических серий и соответствующих производств, для различных систем обрядов, для металлургии, где связи подтверждаются и сходством серий и комплексов изделий металлургического производства и далеко не повсеместным распространением металлических руд, что уже само по себе подразумевает связи рудодобывающих районов с центрами металлообработки [605, 833, 869], объективная их оценка требует в каждом случае крайне сложной системы доказательств, позволяющих тем или иным способом напрямую связывать различные ареалы, объединенные аналогичными материальными памятниками. В число обоснований естественно входит и рассмотрение инструментов связей: транспортных средств, дорожной сети, обеспеченности тягловыми животными. При этом, понятно, учитывается природно-географическое районирование, позволяющее в одних случаях свести к минимуму потребности в уходе за тягловыми и транспортными животными, так как они легко уживаются при самом минимальном контроле со стороны человека в естественной природной обстановке, в других — обеспечить инженерно-технические возможности для строительства дорожной сети в условиях пересеченного рельефа, лесных массивов, слабого естественного грунта и т. д. Однако основным объединяющим моментом, обосновывающим наиболее надежно наличие прямых связей между ареалами, является сама конструкция транспортных средств. Отсюда и то преимущественное значение их исследований в связи с тематикой этнокультурных контактов, которое начало формироваться еще в работах В.Г. Чайльда. Таким образом, транспортные средства из частного вопроса общей проблемы преобразуются в то центральное звено, которое придает проблеме организующую структуру. Это тем более важно потому, что история транспортных средств поддается крупному хронологическому подразделению, определяет и внутренние этнокультурные связи и внешние межэтнические культурно-политические отношения, особенно в связи с тем, что от транспортировок зависят массовость, интенсивность и эффективность (учитывая
грузооборот) этих связей. Более того, начиная с энеоли- тической эпохи (очень условное отграничение периода применения металлической продукции от периода производства металлических изделий (бронзового века) во всем широтном поясе Евразии, охватывающем в большинстве регионов зону от границы лесостепи до южных морских окраин) заметно трансформирующее материальную культуру изменение в производстве и этнокультурных контактах по мере распространения транспорта и внедрения металлургии. Взаимосвязь этих процессов достаточно выразительна и к началу железного века в Европе признана одним из основополагающих моментов в культурно-хронологическом членении памятников региона [130, 866]. Начиная это исследование, я мог только прогнозировать выявление непосредственных свидетельств применения колесного транспорта в культуре эпохи бронзы степной полосы Евразии. Сейчас фактические данные о колесном транспорте этого времени в этом регионе быстро пополняются, что указывает на возможность выявления не гипотетических, а реальных связей. На возможность картирования торговых дорог, дорог переселений и походов [812] не только в пределах Европы [838, 898], но и по всей Евразии [291] позволяют обоснованно рассчитывать не только данные о наскальных изображениях колесного транспорта [354], но и реальные находки его образцов или их частично сохранившихся частей [128, 189-191], а также деталей конской сбруи, упряжи, снаряжения [341, 841]. Однако реальность и обоснованность, возрастающие день ото дня, сведений о колесном транспорте, о его разновидностях [20, 429] и его трансевразийском движении, несколькими волнами в разное время захлестывавшем Евразию, делают еще более ответственным моментом обоснование той сложной этнокультурной картины, которую видели возницы древних повозок, возницы колесниц, совершая свои протяженные рейды по материку. Необходимо было также оценить размах этих рейдов не только по их продолжительности и длине пройденных дорог, но и по тому разнообразию этнических групп и коллективов, которые жили вдоль пройденных путей. Пути связей, определенные точки, связанные с проник
новением в чуждую среду видов продукции, не свойственной ей, подчеркиваются размещением колесничных изображений, их группировкой по обширным регионам материка, находками в комплексах изделий, изготовленных в крайне отдаленных от места находки областях. Причем если в конце прошлого, девятнадцатого, века вопрос о продолжительности пути изделий от места производства до места находки можно было обсуждать с альтернативных позиций: либо изделие было доставлено путем поэтапного обмена, при этом длительность этого движения могла достигать сотен лет; либо предмет попадал в чужую культуру вследствие прямого обмена, совершавшегося в течение жизни одного поколения, а то и в период одной длительной поездки купца, то сейчас для различных категории изделий (слитки в форме “бычьей шкуры”, зафиксированные на Крите и обнаруживающиеся в Восточном Средиземноморье и Европе [236. С. 259, рис. 139]; сегментовые фаянсовые египетские бусы, разновидности байкальского нефрита и т. д.) могут быть сравнительно точно установлены способ и даже причины распространения.
Более принципиальной проблемой в современных условиях оказалось исследование той этнокультурной среды, в которой проходило распространение чужих изделий, импортов и подражаний. Однако вопрос о характере среды — это вопрос об устройстве обществ, которые ее организовывали. В сущности, отвлекаясь от содержательной стороны социально-экономического уровня этих обществ, можно установить три их разновидности по степени мобильности. Это, конечно, полукочевые и оседлые общества. Но тут приходится отметить, что помимо территориальной мобильности большое значение имеет мобильность, задаваемая соответствующей эпохой. Временная глобальность оказывается в свою очередь неоднородной, так как ее формами могут оказаться процессы интеграции и консолидации общественных структур и их дифференциации. Причем последние чаще оказываются связаны с крупными передвижками населения. Особенно, если речь идет о кочевой среде. Но, впрочем, здесь все определяется в конечном счете конкретной ситуацией. Это особенно ярко
проявляется в степных регионах. Много значат, правда, самый размер региона, его этнокультурное деление и насыщенность поселениями и отдельными коллективами, хотя средняя плотность заселения также имеет значение. От долгое время господствовавшей в археологии стадиальной концепции оказалось унаследовано деление культур на пастушеские, раннекочевнические и т. д. [148, 150; ср. 621]. Однако такое деление придает всем процессам чрезмерный схематизм. Дело в том, что последовательное изучение популяций степных и лесостепных индейских племен США, особенно в последние годы, когда были пересмотрены многие теоретические установки, касающиеся расселения племен, трансформации культуры под влиянием появления в хозяйстве лошади, более реально определилось место бизона в хозяйственной жизни индейцев [826, благодарю В. А.Тишкова за указание этой работы], ибо значение, которое он приобрел в экономике, выходит за пределы представлений об охотничьем обществе, а может быть выражением какой-то формы скотоводческого хозяйства [754. С. 14], — прежний схематизм в оценке развития общества приходится отбросить.
Этнокультурные общности предстают как группировки, находящиеся в процессе развития, стабилизации, упадка. Соответственно, они могут находиться в адаптационном периоде, когда обычно неустойчива экономика, резко повышается подвижность коллективов, либо в периоде стабилизации, когда даже в кочевой среде все перемещения обретают строгую сезонность и зональность, зависимую от естественной или искусственной экологии основных видов животных, на которые ориентирована данная скотоводческая экономика. В условиях стабильности расселения кочевых культур их ритм передвижений согласуется в пределах шагах коллективов, придавая подвижкам племен и народов тот волнообразный характер, который для средневековых кочевников Центральной и Средней Азии отмечал академик В. П. Васильев [89]. Такие согласованные колебания значительных масс населения обычно создавали и утверждали на длительные сроки устойчивые пути через протяженные регионы, конечно, там, где орография,
естественный рельеф местности подсказывали чет и однозначные решения при организации этнокульт ных контактов, всех видов передвижений, будь то походы, миграции, расселения или сезонные передвижения. Человеческие коллективы выбирали те пути, по которым они могли пройти, и с учетом возможностей всех членов коллективов и стад, участвующих в движении, и с учетом транспортных средств с точки зрения проходимости и грузоподъемности. Однако строить таксономию развития или устанавливать последовательность стадий в таком порядке, чтобы со временем нарастал размах движений по территории, что является одним из ответственных показателей смены пастушества ранним, а затем и развитым номадизмом, кочевничеством, совершенно не обоснованно. Причем это выясняется и после длительных проб подобного рода, но могло быть отвергнуто и априорно, так как и древние палеолитические культуры, и мезолитические группы обнаруживают способности к длительным передвижениям нисколько не меньше, чем более позднее население Евразии [12, 13]. Поэтому классификация передвижений и контактов, связанных с ними, должна строиться на иных основаниях. Приведу несколько примеров организации контактов. Прежде всего, очевидно, необходимо подразделить их на разновидности такого типа, как контакты конфронтационные; военные; торгово-обменные; культурные; социально-брачные, то есть влияющие на взаимное соотношение контактирующих коллективов, на их статус по отношению один к другому, причем сразу в двух-трех поколениях [307]; договорные, которые имеют уже обязательно политический и даже государственный характер, так как должны иметь гарантийное обеспечение на всей территории осуществления контактов, что особенно важно для районов, где организовывалась караванно-транспортная служба [329. С. 138, 253, 254, 289]; производственные [69-72]. Эти главы неопубликованной монографии оказали принципиальное воздействие на переформирование взглядов на круг проблем, связанных с пониманием общественных отношений, этнокультурной специфики и контактов в древности, на уровне археологических объектов (см. дальнейший
пересмотр и развитие тематики [127, 128, 241, 242, 384, 385 и др.]. Другой аспект в организации контактов — их регулярность, пределы которой идут от сезонных взаимосвязей [4. С. 41-43, 138-141; 5. С. 277; 246, § 8-11, 15, 16; 276. С. 135-141 и др.] до непериодических взаимоотношений, однократно осуществлявшихся в период жизни одного и более поколений. Формы контактов во многом определялись хозяйственно-транспортными возможностями контактирующих коллективов и той природно-экологической средой, в которой происходили контакты. Содержание их зависит от различий в социально-экономическом уровне контактирующих коллективов; от того, какие сырьевые возможности они имели и, конечно, от характера отношений этих коллективов, в частности от степени их равноправности.
На ранних этапах развития транспорта довольно трудно составить представление о зависимости между объемами перевозок и скоростью совершенствования транспортных средств, ибо определять грузоподъемность по конструкции колес затруднительно, так как все ранние типы колес имеют избыточный запас прочности, учитывая их массивность, конструкцию и материал, из которого их делали. Об осях и кузовах труднее составить отчетливое представление. Особенно оно затруднительно потому, что изменения конструкций достаточно медленны, а моменты коренных преобразований чаще всего на археологических материалах не улавливаются, учитывая уже и то обстоятельство, которое акцентировал еще А. Я. Брюсов, что хронологический диапазон, в пределах которого может быть датирован каждый предмет, а тем более комплекс, в неолитическое время и в эпоху бронзы может достигать в среднем 200—300 лет и даже для памятников III тыс. до н.э. варьирует в пределах половины тысячелетия. Зная и учитывая эту особенность материала, особенно заметную в группах несерийных изделий, приходилось больше внимания уделять возможностям типологического исследования, определению относительной древности групп взаимосвязанных объектов. Отсюда и то внимание, которое уделено в работе вопросам типологического метода, соотношениям культуры и ар-
тефактов, культуры в этнической группе, проблемам пограничных территорий и синхронизации контактов. Собственно, последние два комплекса проблем прямо сВязаны с вопросами абсолютного датирования археологических материалов по раннеисторическим астрономическим датам. Хотя в конечном итоге для рассматриваемого материала эти даты обязательно обнаруживают большой диапазон колебаний, чем многие другие серии изделий, таких как, например, бронзовые и керамические предметы греческого производства, начиная от архаических и вплоть до эллинистических в Европе и Западной Азии, составлявшие здесь статьи регулярного импорта, а также римские изделия, аналогичные по материалу, способам распространения и назначению, все же установление самой специфики контактов позволяет уточнять отдельные линии синхронизации. Причем во многом решающую роль в исследовании проблем синхронизации отдельных технико-исторических проявлений играют демографические наблюдения. Размеры коллектива, продолжительность жизни в нем, прочность иерархической структуры, обеспечивающей возможность изъятия у производителей какой-то части излишков продукции (в данном случае, чтобы не прибегать к специальной политэкономической терминологии, связанной в марксистской литературе с развитыми, или, во всяком случае, сложившимися капиталистическими отношениями, я не пользуюсь понятиями “прибавочный продукт”, “прибавочный труд”), — все эти моменты напрямую отражаются в развитии техники и интенсивности ее использования еще в доисторические времена. Конечно, те условия стабильного равновесия в социальной жизни, которые были достигнуты в Риме в период поздней республики (до Гражданских войн) и в длительную эпоху Империи, привели к постулированию и практическому утверждению в общественной жизни правила, указывающего, что рабский труд — это ручной труд, требующий значительных мускульных энергетических усилий и не нуждающийся в средствах, которые могли бы его облегчить [85], так как раб в труде не заинтересован, исполняет и так в основном все автоматически, а любая механизация, помимо того, что, по
неумелости и ненависти к труду, работник ее все равно сломает или испортит, высвобождает какое-то количество энергии раба, которая может быть использована для неповиновения хозяевам. Однако в данной ситуации, как и в плантационных хозяйствах Америки, имели место сложившиеся рабовладельческие отношения, легкость получения и воспроизводства рабов, утверждение концепции всеобщего социального сдерживания при практической неограниченности людских производственных ресурсов, избыточности их. В аналогичных ситуациях при полисном социальном устройстве существовали две четко зафиксированные стадии предупреждения перенаселенности. Первая из них, шумерийский ранний опыт, — это милитаризация жизни и периодические священные ритуалы, связанные с массовыми человеческими жертвоприношениями. Собственно, это опыт, связанный с первоначальным моментом отделения ремесла от, земледелия, с обособлением городского населения от сельской округи, с появлением интенсивных форм труда, не обеспечивающих, вопреки всему предшествующему опыту хозяйственно-экономического развития, энергетических нужд работника, не создающих новых пищевых продуктов, а способствующих экологическому равновесию иными косвенными путями посредством изготовления орудий и инструментов, уменьшающих прямое воздействие на человека природного окружения и облегчающих выработку и распределение пищевых продуктов. Собственно, уже в этом заложена социодефенсивная функция производства, но она не ограничивается только самим процессом труда, а главное внимание уделяет, его результатам. Ее усиливают организационные моменты со стороны процессов производства, распределения и потребления, причем, несмотря на рационализацию, концентрацию и механизацию, которой в разной степени и в разные периоды подвергались эти процессы, человек никогда не исключался из них. Технические усовершенствования не заменяли человека. Они лишь могли облегчить его труд (инструменты, орудия, оружие), увеличить его энергетическую мощь (преобразование энергии воды, ветра, солнца, животных, как в дальнейшем пара, раз-
НЬ1Х видов органического топлива), сконцентриро- Лдть ее (станок, мануфактура, в дальнейшем конвейер), организовать, синхронизировать (цех, фабрика). Даже пои полной механизации труда человек сохранял в нем свое место то как техническая деталь единого производственного процесса (заводы, комбинаты), то как руководитель и организатор его, обеспечивающий нормальное течение всех производственных процессов. Второе средство против перенаселений — миграции.
Однако сколь бы ни были усложнены организация труда и сами трудовые процессы с начала промышленной, научно-технической революции, за ними проглядывают технические элементы, отработанные в процессе развития повозки: колесо со спицами, легко переходящее в шестерню; вращательное движение маховика на оси, основа большинства механических производственных агрегатов от сверлильного, токарного станка, гончарного круга, водоподъемных сооружений вплоть до многоступенчатых передач в часовых механизмах. Столь же закономерно проявляется роль человека как медиатора между механическим агрегатом и энергетической силой, воплощенной в тягловых животных.
Техническая эволюция самой повозки, выучки и упряжки тягловых животных, путевого обеспечения и прочие элементы могут рассматриваться в четких рамках истории инженерно-производственного развития данной хозяйственной отрасли. В цели моей работы входит совсем иное направление: выяснение социальных, этнических, культурных и хозяйственных предпосылок и последствий прогресса материальной культуры, всего технического прогресса в целом. Отсюда и общий принцип подразделения работы на основные части.
Чясть I
ПАЛЕОКУЛЬТУРОЛОГИЯ,
ЭТНОГЕНЕЗ, РЕГИОНАЛЬНОЕ ДЕЛЕНИЕ
ЕВРАЗИЙСКОГО МАТЕРИКА
(неолит—ранний железный век)
Глава I
Общество и культура
(палеоэкология в археологии и лингвистике)
Культура — это набор стереотипов, созданных и поддерживаемых определённым обществом. Это также усвоение таких стереотипов, умение пользоваться ими, воспринимать их воздействие, существовать среди них, понимать их социогенную и социодефенсивную значимость, необходимую для членов определённого гомогенно структурированного общества, как это показано в описаниях структуры и функций идеальных типов полисного устройства государственной системы и управления [Платон. Государство; 23, 24]. Наконец, это умение совершенствовать стереотипы культуры, видоизменять их, переоценивать, переориентировать по отношению к установкам и целям социума, обретаемым лидерами общества, так же составляет одну из форм культуры, как и выработка взаимоприемлемых для всех слоёв общества обыденных правил и представлений, обеспечивающих возможности управления обществом и внутренне не искажаемых передачей коммуникации в нём (политическая культура).
Действие подобных стереотипов связано с умением в рамках речевой коммуникации восприятия текста или мимики усваивать опыт взаимоотношений (и передавать его), накопленный методом проб-ошибок в течение всего периода существования данного общества (а также память об опыте предшествующего развития, сохранённую его основателями, которая обычно в силу антагонизма последующей общественной системы к предшествующей не закрепляется законодательно, но остаётся в традиционной устной искажённой и 26
чаще всего драматизированной передаче, способствующей формированию социальной мифологии) и воплощённый в устной традиции и примерах, полученных в общении со старшими по возрасту и опыту людьми. Содержание стереотипов охватывает все стороны поведения человека; его взаимоотношений с окружающими; умение пользоваться всеми материальными и духовными благами цивилизации; избегать действий, которые данное общество объявляет противоречащими его интересам; трудиться и отдыхать.
Качественные отличия экологии человека от экологии других биологических видов начинают проявляться там и тогда, когда созданная трудом человеческого общества материальная культура становится настолько совершенной и многообразной, что позволяет человеку оказывать активное воздействие на природу, прямо противопоставлять негативным с точки зрения человеческой биологии природным факторам, с целью обеспечения нормальной жизнедеятельности коллектива, ту техническую и хозяйственную вооружённость, а также те защитные бытовые средства (одежда, искусственное жилище, хранилища пищевых и прочих хозяйственных запасов), которые сложились в процессе трудовой деятельности человечества. Таким образом, с помощью созданной человеческим обществом (первоначально отдельными его группами) материальной культуры человек становится способен создавать собственную искусственную экологию, что позволяет ему осваивать различные регионы планеты, которые были бы недоступны для него без этой культуры.
Конечно, переходы из одной экологической естественной зоны в другую были бы невозможны без мобильных перестроек как способов производства, так и форм материальной культуры. Такого рода перестройки становились тем более сложными и многоступенчатыми, чем в большей степени усложнялась культура. Причём далеко не все подобные перестройки могли заканчиваться благополучно для коллектива, который их претерпевал. Прежде всего, та материально-техническая оснащённость, которая была в основном достаточной в стабильных условиях существования, об-
наруживала в новых условиях определённые пробелы и недостатки (они могли проявляться также и в неизменных условиях обитания в случаях стихийных бедствий: засух, лесных пожаров, морозов, затянувшихся дождливых сезонов, наводнений, землетрясений и т. п.). Причём временной диапазон, в течение которого принципиальные противоречия между средой и обществом должны были быть устранены, всегда оказывался достаточно кратковременным, ибо в ином случае затянувшаяся дестабилизация грозила гибелью человеческой группе и составлявшим её индивидам. В лучшем случае подобная ситуация вела к полной перестройке хозяйственно-бытового уклада группы, а тем самым к потере накопленного опыта. В условиях чисто земледельческого хозяйства родоплеменных общин кризисная обстановка должна была разрушаться в течение сезонного цикла от жатвы до жатвы. При примитивных комплексных формах хозяйственной жизни и наличии крупных социальных образований (союзы племён, раннегосударственные структуры) благополучные с точки зрения возможности сохранения устойчивой культурно-хозяйственной традиции разрешения кризисных ситуаций могли происходить в течение жизни одного-двух поколений, то есть при условии, что опыт поколения отцов, даже активно не использовавшийся, оставался ещё в памяти поколения детей.
По мере развития общественного сознания и усложнения структуры мышления, перехода от чисто биологических форм общения к его духовным формам, к речевой коммуникации, к систематизации, усвоению и запоминанию хозяйственного, социального и духовного опыта в сферу экологически полезного опыта вовлекается также духовная культура. В сущности, этот этап развития, когда духовная культура окончательно становится значимым фактором в социально-экономических отношениях, наступает ко времени становления основных форм производящей экономики — земледельческих, скотоводческих и скотоводческо-земледельческих форм хозяйства. Впрочем, в условиях оптимальной среды обитания, как показывает фактический материал позднепалеолитического времени на Евразийском ма
терике, значение духовной культуры может резко возрастать и в условиях охотничьего хозяйства.
Процесс возвышения духовной культуры до уровня хозяйственно значимого фактора находит выражение в двух формах. С одной стороны, полезный производственно-хозяйственный опыт, приобретённый в условиях длительного освоения определённых экологических ареалов, закрепляясь и повторяясь, превращается в традиционные формы культуры и культурной жизни, создаёт одну из жёстких основ внутреннего взаимодействия в определённом этнокультурном единстве, действенную на всех уровнях — от малой семьи до крупных родоплеменных объединений. С другой стороны, минимальный ошибочный опыт, накапливающийся параллельно с предыдущим и связанный с непониманием и превратным толкованием законов природы и их частных проявлений, формирует традиционные предрассудки и древнейшие формы религий, в которых человек видит, как и в предыдущей разновидности опыта, “надёжную защиту” от стихийных сил природы, от нарушений экологического баланса.
Таким образом, культура человеческого общества во всех своих формах предстаёт изначально не просто как функция определённой группы, связанная с удовлетворением её материальных и духовных потребностей, но и как защитное средство, выравнивающее или преобразующее для коллектива отрицательный экологический баланс в положительный.
В сущности, культура человеческого общества — это понятие и явление всеобъемлющее. Чаще всего определения, которые даются ей, являются детерминантой какой-либо её сферы, аспекта, практического восприятия и использования, а не всесторонней характеристикой явления [780].
Теперь, когда складываются методы и принципы культурологических исследований и кристаллизуются представления о законах культурного развития, определения вновь подвергаются пересмотру. Противопоставление культуры и цивилизации в качестве двух фаз развития человеческого общества можно вновь воспринимать как условность, считая, что технический вариант раз-
вития культуры, когда экологический баланс достигается через посредство всё возрастающего, через механические и иные усовершенствования образа жизни, определённые группы индивидов от ручного труда, а тем самым и от природного окружения от естественной среды обитания, исторически связался с понятием цивилизации и в позитивных, и негативных её определениях. Тогда как экологический баланс, обеспечиваемый в рамках и на фоне естественной природной среды с минимальным использованием подсобных технических средств, оценивавшийся ещё недавно как “примитивная культура”, теперь в даосских, цзэнских и иных характеристиках стал привлекать внимание как недостижимый утопический идеал социального и хозяйственного устройства, примиряющий человечество с природой, “мстящей” ему за разгул технического творчества и неразрывно связанного с ним однообразного рутинного исполнительства, являющегося следствием технического прогресса. Впрочем, основа таких сопоставлений имеет очень многообразную практическую и философскую подоплёку, формирование которой вызвано к жизни первыми же подходами к созданию учения о среде обитания и вынесением его на политическую арену [810]. Высшие достижения человеческого разума в их индустриальном воплощении последних двух веков вступают в противоречие с разрешающими возможностями среды обитания человека не только в её наземной, но и космической ипостаси: новые формы защиты сиюминутного выживания начинают противопоставляться средствам биологической защиты, обеспечивающей выживание вида. А отсюда неизбежно повышение внимания к проблеме соотношения творческого импульса, инстинкта, начала в человеческой деятельности с устойчивой, базовой традиционной размеренностью, складывающейся в рамках биоритмов вида Ното, постепенно подтачиваемой изобретательской мыслью, эвристическими скачками человеческого сознания [208-210; 465. С. 181].
В связи с этим возникает необходимость в пересмотре и анализе фундаментальных понятий, ибо развитие прогресса, опережающее его же возможности, поляри-
зует само же представление о культуре и не только требует диалектического противопоставления культуры созидания и ницшеанской культуры разрушения, но и в реальной жизни при заданных параметрах развития может поставить их в прямую последовательность, связанную с переходом от созидания к разрушению.
И вот в системе представлений о роли умственного прогресса, социальных задач и целей человечества целесообразно вернуться к идеям В.И. Вернадского о взаимодействии мировоззрения и практики в научном творчестве, о соотношениях научно-познавательных и технико-экономических возможностей каждой эпохи с отбором для практической реализации лишь узкого круга научных разработок [99. С. 38, 39, 51, 79], что, в конце концов, вело к расчленению научного творчества на направления магистральные, перспективные и тупиковые, а тем самым утверждало те стереотипы духовной культуры, которые были ориентированы на первые из этих направлений, хотя многое тут ещё зависело от сложных взаимодействий между философией, религией и производственной практикой. Сменяющие друг друга эпохи развития со всё большей скоростью перетасовывали, переоценивали направления поиска путей прогресса, действуя в этих отношениях как сознательно, так и бессознательно.
Однако определёнными сдерживающими моментами в воплощении различных поисковых устремлений оказывались необходимость недостижимого взаимопонимания, сохранение прежде накопленного опыта, позволяющего не возвращаться вновь к ранее уже решённым задачам-головоломкам [465. С. 184-187], а также инструменты, обеспечивающие накопление опыта (язык и определённые виды логических процедур) и его передачу (коллективная память человечества) [569. С. 183-184].
Пока речь шла об активной деятельной части культуры, тогда как помимо неё существует ещё относительно пассивный фон и инструментарий культуры. Это — те её составляющие, которые, во-первых, унаследованы от прошлых веков: материальная культура, непосредственно перенесённая из прошлого, и способы её использования, полученные по традиции или
приобретённые опытным путём с учётом самого конструктивного и формально-стилистического характера изделий, сооружений, конструкций, приспособлений. Во-вторых, систематизированный опыт, передающийся в форме правил, законов, установок, предрассудков, запретов,общественных порицаний, осуждений или поощрении, действенных лишь в пределах определённой общественной структуры. В-третьих, понятие инструментария культуры подразумевает очень широкий круг действий, явлений, институтов, органов общественного самоуправления и управления, которые обеспечивают консервацию стереотипов, их повторяемость, сохранность материальной культуры, устойчивость отношения к культурному наследию. Решающая роль в этих процессах принадлежит языку, производству, административному и общественному управлению.
Все перечисленные моменты касаются живой культуры, её существования и относительно кратковременного развития в пределах определённого физико-географического пространства с постоянными или изменяющимися границами среди населения, объединённого общностью прав, обязанностей/форм управления, взаимопонимания (либо употреблялся один общепонятный язык, либо действовал полилингвисти- ческий принцип при взаимной сочетаемости языков и их общепонятности на обиходном уровне, что-то вроде lingua franco, формировавшегося вначале на Ближнем Востоке, в условиях городов-государств, а затем перешедшего в рамки крупных рабовладельческих монархий, чтобы прийти, наконец, к жаргонам Средиземного и южных морей), то есть человеческой популяции, соединённой в единое общество. Однако сужение культуры до пределов, ограниченных юрисдикцией определённой автаркической государственной системы, требует конкретных уровневых (в значении стадиальных, но без груза предвзятости, возложенного на это понятие яфетическим учением) [378, 618. С. 205-209], хронологических и ареальных ограничений. Так, регион, в котором происходило становление и осуществлялся расцвет данной разновидности культуры, если он был постоянным или, в крайнем случае, миграция
выводила популяцию в регион, аналогичный по физико-географическим условиям (впрочем, значительная поправка, соизмеримая с длительностью пути к новому ареалу и возможными историческими осложнениями на этом пути, может оказаться необходимой, так как процесс переселения мог исказить, деформировать или даже изменить путь развития культуры: за счёт адаптации к условиям промежуточных областей; за счёт взаимодействий мирных, враждебных или культурных с населением таких областей; за счёт преобразований предшествующим населением природной среды новых мест окончательного расселения, а также самого исчезновения этого прежнего населения или его сохранения и дальнейшей ассимиляции или конфронтации с ним), несомненно наиболее приспособлен для однолинейного развития культуры, для её эволюционно-типологического восхождения по шкале цивилизации. Другое дело, если миграция общества, являвшегося носителем какой-то сложившейся культуры, приобретала сложный неуравновешенный ритм, если гармоническая связь и взаимодействие стереотипов культуры, относящихся к разным сферам деятельности (земледелие, скотоводчес- тво, архитектура, домостроительство) [321, 593], металлообработка, гончарство, виноделие, или прикладное искусство, скульптура и т. п.), нарушается, то необходимость в восстановлении согласования этих сфер или в их окончательном размежевании (что особенно ярко отразилось при становлении капиталистического производства и отношений собственности) [455, 920] ведёт к революционным кризисам, как и все варианты глубоких перемен в социально-экономической структуре.
Естественно, что развитие культур, начиная с неолитической эпохи, редко происходило в условиях полного вакуума, изоляции от окружающих человеческих коллективов, а поэтому влияние внешних факторов на внутреннее развитие не должно недоучитываться, а тем более сводиться к нулю.
Взаимодействие культур разного происхождения: генетически связанных, но давно обретших самостоятельные исторические судьбы, показало, что такие связи не имеют устойчивой, однократно заданной эффективнос-
ти, однородных каждая в пределах своего разряда, но в связи с тем, что культура является продуктом общественной жизни и может существовать лишь в рамках человеческих коллективов, её сохранность и стабильность зависят от массы сиюминутных жизненных коллизий. По сути, как разъяснило исследование А.П. Каждана [216], посвящённое византийской культуре, в развитии духовной культуры существуют своеобразные фазы, связанные, как XIII в. в истории Византии, с резким угнетением духовной жизни, когда деятели культуры озабочены лишь сохранением культурного наследия, его консервацией, и столь же яркие взлёты, чаще всего на переломах эпох, с взаимодействием старого и нового, своего и чужого, когда носитель духовного знания приобретает, как в притче Чжуанцзы [374], двойное, тройное и сверх того видение, позволяющее ему рассматривать мир сразу, одновременно, с разных позиций, что к тому же (и именно в такие эпохи, как Возрождение) [119] не ведёт к распаду личности, а напротив, через подобную личность, как указал ещё Т. Карлейль, утверждает новый порядок, новое общество. Однако если культура является прямым (а также и косвенным, побочным) продуктом развития общества, то вопрос о взаимосвязи судеб культуры и общества, о гибели или выживании культуры определённого общества после распада, деградации, переориентации этого последнего остаётся сложным историческим казусом. Представляется, что от ответа на этот вопрос зависит в некоторой мере начало истории современного языка в самом широком смысле как средства общения, а не просто набора определённых изменяющихся во времени фонем, лексем, семантем и грамматических форм. Факт того, что достаточно сложный, с изобилием конкретных форм, но одновременно знакомый с обобщением большого числа классов понятий язык существовал в позднем палеолитическом обществе на территории Европы, многократно подтверждён творчеством первобытных художников, показывающих в противоположность детскому рисунку, с которым его часто сравнивают, глубочайший дедуктивный анализ образа. А он наряду с огромной сравнительной работой: сопоставлением особей в пределах
отдельных видов и выявлением (опять же на основан численно очень значительных фиксированных в па! ти художника сопоставлений) межвидовых различий путём активного сравнения структуры тела и отдельных органов человека и животных — буквально вынуждает признать у человека той поры не только способность к высокому уровню абстрагирования представлений, но и умение отразить в своём творчестве как временные так и пространственные соотношения изображаемых объектов [303]. Установление такой сложной системы координационно-пространственных и абстрактно-логических связей, сочетавшихся в уме древнего человека с чётким умением воплощать в реальных формах с применением специально отобранных и вполне отвечающих производственным задачам материалов свои инженерные, строительные и эстетические (быть может, не отделявшиеся тогда от магических) замыслы, а также умение применять в охоте на быстро движущуюся дичь, обладающую реакцией, порой превосходящей по быстроте человеческую, специальные приспособления и оружие, — всё это указывает на существование способов взаимного отчётливого речевого общения, способствующего передаче, усвоению и запоминанию необходимого, но сложнейшего для того времени опыта. Чёткие представления о ритмике согласованных движений, нашедшие выражение в изобразительном творчестве, отразились и в согласованных, ясно акцентированных танцевальных движениях значительных групп людей, что установлено по неоднократно отмечавшимся человеческим следам, составленным на глинистых полях ряда палеолитических пещер во Франции [659. С. 3-13, с. 124, сн. 4].
Значение голосовых и инструментальных мелодий в организованном коллективном танце трудно переоценить. Образцы палеолитических флейт сохранились. Однако вышеуказанные данные позволяют допускать существование также и ритмического песенного сопровождения, наличие которого убедительно объясняет способность палеолитического человека к запоминанию больших объёмов сложной информации. Этнологические данные указывают, что наиболее мощ-
ным мнемоническим средством в первобытном коллективе были ритмизированные тексты, сопровождающиеся простейшей ударной или духовой музыкой и определёнными телодвижениями, групповым танцем, который являлся также организующим моментом в групповой трудовой деятельности [30]. Ритмическая речь была обычной формой выражения законодательных актов и постановлений в древних коллективах. Танец, кроме всего прочего, имел также большое значение в ритуально-магической обрядности, с которой обоснованно можно связывать действия, производившиеся в нежилых палеолитических пещерах [291. С. 86, 90; 375]. Причём огромный ареал стандартной ритуальной скульптуры, передающей женские образы, обнаруживающей к тому же большое сходство в технико-стилистических и изобразительных приёмах исполнения, позволяет распространить область, где речевое общение было уже сравнительно высоко организовано, на значительные пространства Евразии [232, 291].
Возрождение в последние годы положений, связанных с восприятием духовной культуры человечества как единого однородного потока, в котором в различных пропорциях смешиваются одни и те же составные элементы сознания, нуждается, как я полагаю, в некоторых уточнениях. Общечеловеческие особенности духовной культуры проявляются чётко лишь при высоких уровнях обобщений, абстрагирования от деталей, генерализации идей и устремлений, тогда как углубление, в частности, немедленно выдвигает на первый план этнокультурную специфику в статике и развитии. Представляется, что аналогичные ограничения вступают в силу при сравнительном рассмотрении лингвистических материалов, восходящих к разным языковым семьям.
Специфика языка в первобытном обществе обычно в полной мере отражала этнокультурные особенности коллектива, который им пользовался. В лексике были суммированы его материальные и духовные запросы, потребности, устремления, интересы, а также отражены степень, способы и глубина постижения окружающего мира членами общества и воплощение этих явлений 36
в коллективном разуме группы. Социально-психологическая, эмоциональная специфика коллектива ярко проявляется в грамматическом строе его языка, в особенностях артикуляции, степени музыкальности, интонациях речи, формах речевого общения между отдельными членами коллектива, внутри составляющих его групп и всей данной популяции в целом. В сущности, указанные моменты определяют именно ту сферу, в которой язык оказывает формирующее воздействие на поведенческие стереотипы, духовную специфику коллектива и в конечном итоге на его этническое своеобразие. Материальная, духовная, политическая и производственная культура в основном через посредство языка обретает динамические силы, объединяющие коллектив как в пространственных, так и во временных границах. Таким образом, лингвистика и культурология тесно переплетаются при изучении любой этносоциальной, этнокультурной проблемы. Особенно ярко взаимообусловленность задач и целей этих областей исследований проявляется при разработке проблем происхождения языка и выявлении этапов первоначального становления и развития человеческой речи, а точнее — до времени широкого распространения древнейших форм письменности, предназначенных для записи повествовательных текстов. В пределах этой обширной тематики за почти двухсотлетний период её разработки сформировался широкий набор узловых проблем.
Это, во-первых, определение территорий, на которых мог осуществляться первичный процесс сапиентации, а тем самым и формировались основы изначальной человеческой речи, Во-вторых, локализация территориальных центров становления начальных языков. В-третьих, установление времени (периода, эпохи), в пределах которого начинались и осуществлялись вышеуказанные процессы. В-четвёртых, выяснение структуры, численности, социальных особенностей древнейших коллективов, члены которых пользовались языками, определившими в дальнейшем основные контуры и характеристики известных ныне (впрочем, здесь остаётся проблема, разрешение которой невозможно в целом, но действие которой будет постоянно ощущаться
при исследовании языковых состояний дописьменного периода, — это влияние на сохранившиеся языки тех, которые исчезали в процессе культурно-политической истории древнего человечества) языковых семей. В-пятых, рассмотрение экологической специфики, условий природной среды, климато-вегетационных, фаунистических зон, в которых расселялись древнейший Ното sapiens и его близкие потомки, с целью обнаружения прямых соответствий между данными о среде обитания и древнейшими слоями культурной лексики. В-шестых, оценка уровня культуры и направлений её развития в отношении: а) древних форм хозяйственной деятельности; б) становления устойчивых, однородных типов духовной культуры, определяющейся выработкой абстрактных понятий, знаковой символики, искусства в его повествовательных и изобразительных формах. В-седьмых, фиксация последовательности основных вех прогресса, связанных с техническими изобретениями и обусловленными ими культурно-хозяйственными и этноисторическими этапами. В-восьмых, изучение реальных и возможных путей передвижения населения (расселения, миграции, традиционно сложившиеся дороги, предназначавшиеся для разнонаправленных движений и т. д.), формирование контактов коллективов, контактных пограничных зон, территорий этнических смешений и аккультурации (лишь в исторический период был достигнут такой уровень социально-политической организации, когда аккультурационные процессы стали совершаться внутри, в любой зоне единого государственно-политического организма, всего лишь включающего в свой состав вместе с определённой территорией и чуждый по всем показателям духовной культуры, производства и образа жизни народ, который затем подвергается аккультурационному воздействию, приобретающему постепенно комплексный многосторонний характер. Первоначально аккультурация связывалась с маргинальными секторами обитания различных культур).
Этот комплекс культуролого-лингвистических проблем с различной степенью обоснованности отдельных положений включался в основные исследования, начи-
пая буквально с первых шагов индоевропейского, а затем и общего сравнительного языкознания. Характерно при этом, что исследования чисто лингвистического характера оказывались первоначально более бедными в своих реальных интерпретационных и интерпретирующих возможностях, чем работы культурологического плана. Первое связанное с ними ограничение обусловлено тем, что реконструкция древнейших этапов истории языка с помощью чисто лингвистических средств могла осуществляться лишь посредством ретроспекции от древнейшего фиксированного языкового состояния в полностью гипотетическую древность (лишь предположительно мог устанавливаться хронологический диапазон, глубина ретроспекции, только чисто интуитивно могли быть сведены в единую системную ткань определённого хронологического среза живого древнего языка отдельные элементы, различающиеся размахом диахронических колебаний). Впрочем, элемент данного ограничения, обусловленный тем, что в основании наиболее глубоких уровней ретроспекции оказывается лишь гипотеза, не поддающаяся обоснованной проверке чисто лингвистическими средствами, остаётся и поныне. Второе существенное ограничение определялось тем, что набор реконструируемых корней и грамматических форм не мог характеризовать отдельные строго синхронные языковые состояния, а создавал сложную диахронную мозаику, весьма далёкую от тех реальных достоверных разновидностей языка, на которых могло объясняться население, создававшее и развивавшее определённые формы древних культур. Третье ограничение возникло вследствие недостатка сравнительных лексических данных в древних языках. Причём даже огромное расширение древнего лексического фонда вследствие расшифровок большинства древних письменностей Ближнего Востока, находок древнейших двуязычных словарей, лексика которых синхронно отражает данные третьего тысячелетия и сохраняет определённые формы, восходящие к четвёртому тысячелетию до н. э., не снимает актуальности этой проблематики.
В культурологии же существовала возможность перехода от древнейшей, сохранённой письменными ис-
точниками, в частности повествовательными текстами, характеристики состояния архаической общественной жизни к ещё более древним этапам человеческой истории, реконструированным на основе интерпретации материальной культуры, комплексов, представленных в археологических памятниках (тоже достаточно условно синхронных, если учитывать уровень методики полевых и интерпретационных работ в XIX в.). В сущности, преимущества культурологического анализа, возможности формирования с его помощью достоверных моделей социально-экономических и этнокультурных структур общества, характеризующих состояние и развитие материальной, духовной и общественной жизни в допись- менные эпохи, оставались в течение всего XIX в. достаточно иллюзорными. Ведь только в середине XIX в. окончательно была подтверждена реальными примерами, стдла достоверной концепцией известная ещё древним гипотеза, отмечавшая последовательную смену “веков” человеческой истории: каменного, бронзового, железного [130]. Лишь ближе к концу XIX в. начинает формироваться научная хронология и устанавливается достоверная пространственная группировка памятников в пределах каждого из указанных веков [694]. И то эти работы коснулись практически только европейских материалов, что, в частности, надолго предопределило преувеличенное внимание к западно- и центральноевропейским археологическим комплексам эпох неолита и бронзы как к культурной среде, возможно порождённой деятельностью населения, говорившего на индоевропейских языках [318. С. 141-164; ср. 508. С. 35-47].
Однако новейшие лингвистические методики позволяют произвести переоценку значимости индоевропейского расселения [116, 198, 805] по сравнению с предшествующим им несколькими ещё более пространными этнокультурными и лингвистическими группировками [173. С. 3-20].
Опыты по выявлению трансконтинентальных лингвистических связей, восходящих, как полагают, к конечным фазам палеолита и началу мезолитической эпохи (что вполне естественно для периода с резко изменчивой природной ситуацией, которая сама по себе, 40
если бы не была связана с вымиранием крупных видов фауны, таких как мамонты, носороги и т. п., могла привести и вела к усилению подвижности населения), заставляют вернуться к переоценке вопроса об отражении в лексике культурных достижений того или иного коллектива. Не обращаясь к оценке чисто лингвистических задач, возникающих в этой связи, сформулирую лишь те цели дальнейших работ, которые связаны с отдалёнными перспективами культурологии. А это в конечном итоге формирование таких методик и путей исследования, которые позволили бы на каждом хронологическом срезе: 1) чётко прослеживать основные культуры, их группировки и проявления этнических, родственных, контактных связей в пределах всей территории Старого Света (или хотя бы его регионов, в которых человек не полностью порывает со своей естественной экологией [897]; 2) достоверно устанавливать в каждой культуре линии преемственности от более древних эпох и выявлять те культурные особенности, которые окажутся в составе традиций населения, фиксируемого на более поздних хронологических этапах; Знобиться полной объективности в выявлении генетических отношений культур, различных форм их взаимодействия, включая генетические связи, многообразные виды родственных отношений между группами населения, связи контактные, обусловленные либо равноправным взаимодействием, либо разными формами подчинения одних групп другими; 4) точно фиксировать территориальные смещения групп по сравнению с предыдущими периодами и по характеристикам этих сдвигов, отражённых в материальной культуре, определить их качественную специфику, то есть отличать сплошное расселение, медленные передвижки этнических границ от переселений на большие расстояния и т. п. Располагая подобными надёжными разработками, можно путём последовательного наложения друг на друга карт, характеризующих размещение и взаимоотношение культур на разных хронологических срезах, выявить культурные комплексы, которые непосредственно переходят из доисторического периода в исторический, то есть закономерно могут быть связаны с
населением, говорившим на определённом достоверно фиксированном языке и обладавшим устойчивыми этнокультурными показателями. Собственно, подобные идеи практически реализовались в историко-лингвистической литературе уже неоднократно. Однако степень надёжности полученных результатов пока ещё недостаточна для создания полностью объективной картины культурно-историко-этнического развития. Это весьма наглядно иллюстрирует такой конкретный и, возможно, частный пример, как многообразные попытки разместить на современной карте этнографические и этнокультурные сведения Геродота, касающиеся населения скифских степей и азиатских территорий, примыкающих с севера к границам ахеменидских владений [494, 597]. Не говоря о многих интерпретационных трудностях, возникающих при непосредственной работе над геродотовской geogгaphia шипШ [с. 914], приходится помнить об их резком численном и качественном росте при попытках на основании этих сведений делать выводы о лингвистической и этнокультурной принадлежности населения того же региона в предшествующие периоды эпохи бронзы. Сколь бы ни были доказательны проявления раннего ещё палеолитического становления и распространения речевого общения, прямыми свидетельствами перехода этой речи через барьер ледниковой эпохи в период геологической современности мы не располагаем. Более того, многие достижения человеческой культуры оказались утрачены на этом рубеже: головоломки пришлось решать заново: забылось искусство шлифования камня, умение обрабатывать и обжигать глину. Вряд ли могла быть полностью потеряна речь. Такая степень упадка культуры невероятна: человек не утратил коллективизма, группы не распались. Изменилась лишь их структура и степень подвижности в связи с изменением способов добывания пищи. Очевидно, была сохранена и ритмика речи, о чём свидетельствует ритмичность орнаментальных керамических узоров с самого момента их появления. Впрочем, массовые стандартные кремневые изделия, изготовлявшиеся с помощью чётких однородных приёмов, требовавших коллективной слаженности в трудовых процессах,
также указывают на ритмическое чутье мезолитических охотников и могут подтверждать сохранение речевых и песенных ритмов.
Впрочем, само керамическое производство с его разнообразием форм и орнаментов, хотя и не исключено его однократное появление на материке Евразии, не может служить подтверждением единства вновь складывающейся человеческой культуры во всех 12-15 первоначальных центрах — очагах становления.
Естественно, различия культуры, а следовательно — производственных и даже этологических навыков и особенностей, скорее, должны указывать на то, что в крупных регионах, особенно в их центральных ареалах, должен был активно идти процесс становления самостоятельных языковых систем. Вопрос только в том, как отразился на каждой такой системе первоначальный импульс палеолитического развития речи.
Отмеченные выше полтора десятка центров, где формировались культуры неолитической эпохи (мезолитических, докерамических очагов оказывается значительно меньше, хотя, возможно, это следствие недостаточной полноты археологических знаний), должны быть соединены сложными иерархическими отношениями и далеко не все из них первичны, а главное, продуктивны в отношении последующего глотто-, социо-, этно- и культурогенеза. Их взаимоотношения и иерархию ещё предстоит устанавливать, но один из этих очагов обнаруживает определённые связи с европейскими культурами ледникового периода. Так, тонкая, но вполне определённая линия связей прослеживается между пещерным искусством палеолита и материалами докера- мического поселения Чатал-Гуюкв Южной Анатолии.
Тут можно предполагать не просто свидетельство возможности определённой языковой преемственности, но и близость, приближающуюся к единству, магико-мис- тических представлений. Впрочем, нельзя исключить возможность сохранения здесь какой-то из местных палеолитических культур, родственных южноевропейским и переживавших закономерное постпалеолитическое развитие.
В Чатал-Гуюке помимо живописных панно с профильными изображениями быков-туров появляются также многочисленные, сгруппированные по вертикали и горизонтали бычьи головы, скульптурно выполненные на стенах или жертвенниках в специальных святилищах, предназначенных для ритуальных захоронений. Эти реалистично исполненные в натуральную величину и даже в более крупном масштабе глиняные скульптуры, увенчанные подлинными бычьими рогами, продолжают развитие анималистического искусства палеолита. Изобилие изображений быков напоминает о ритуалах для повышения плодородия, выполнявшихся в пещерах, тем более что ранненеолитические святилища расположены внутри комплексов многочисленных помещений и,“видимо, как пещеры, лишены естественного освещения. Кромё того, ближневосточные скульптурные изображения Матери Богов, как назвал этот образ Э.О. Джемо, сохраняют для этой женщины с переразвитыми формами также и стоячую позу, обычную для палеолитических изображений, хотя появляются и сидящие фигуры, порою настолько стилизованные, что они напоминают, скорее, сапожную колодку, чем человеческую фигуру, но такой тип изображения появляется в Средней Азии и Иране не ранее конца IV тыс. до н.э. Его можно обнаружить и на неолитическом памятнике с крашеной керамикой в Дахэцунь в Хэнани, где такая скульптурка, выполненная из рога оленя, приобретает сходство с лощильным инструментом для обработки керамических изделий. Там же обнаружен на крашеных сосудах стилизованный узор, напоминающий распластавшегося в воздухе парящего грифа [482], какие встречены среди росписей Чатал-Гуюка и на керамике из Суз [383. С. 376, 377, рис. 72]. В бронзовом веке всё Средиземноморье и значительные территории Ближнего Востока оказываются вовлечены в какие-то сложные формы культа быка, вероятно унаследованные от палеолитических времён. Распространение его могло идти как через указанные ареалы ближневосточных культур, так и через франко-кантабрийскую область палеолитического искусства непосредственно.
Однако считая, что для памятников типа Чатал- Гуюка вопрос о наследовании палеолитических традиций, в том числе и основ речевой культуры или даже всей системы языка, может быть решён положительно, то для более поздних культур этого утверждать никак нельзя: распространение культуры, и прежде всего материальной культуры, по следам и комплексам которой возможно отмечать миграции, распространение и подвижки определённых этнических групп (или, чтобы не создавать здесь повода для дополнительных дискуссий, их следовало бы назвать однородными в культурном отношении коллективами), могло не совпадать с распространением языка. Поздние примеры такого рода общеизвестны. Однако вопрос этот может иметь много перспективных путей для разрешения и представляется, что проблема устойчивости языковой среды при всех переменах, постигающих коллектив при переселениях, изменениях в хозяйственной жизни, в структуре и формах власти, переориентации производственной жизни и культурных связей, зависит от внутренних особенностей самого коллектива и той обстановки, как физикогеографической, так и культурно-политической, в которой он находился. В связи с этим следует вернуться к вопросу о соотношении культуры и общества. Итак, культура — система стереотипов поведения, взаимоотношений, управления, функционирующая в пределах определённых демографических процессов и состояний и ситуаций. Основой культуры является материальный фонд, созданный предшествующими поколениями и продолжающий наращиваться постоянно. Монолитная культура может быть создана лишь в условиях единства общественной структуры, которое обеспечивается стабильными условиями жизни популяции, отсутствием факторов внешнего угнетения и необеспеченности энергетическими и сырьевыми ресурсами. Причём однородность и стабильность вовсе не подразумевают в самом обществе отсутствие социального, сословного, классового расслоения. Однако однородность, необходимая для создания культуры, выработки её стереотипов, отнюдь не становится обязательным условием её Развития и распространения, когда изменения в культу-
ре могут происходить при взаимодействии коллектива с его окружением.
По сути общество — это коллектив или при любой самой обширной и сложной пространственной, иерархической или политической модели группа взаимодействующих или система взаимосвязанных коллективов, структура которых может меняться при изменениях экономических отношений, среды обитания, социальных отношений, но обязательно должна автоматически приводиться к состоянию равновесия, проявляющемуся в каждом из его членов, охватывающему и общественные, и биологические стороны человеческого бытия. Именно соблюдение данных условий обеспечивает устойчивость каждого общества наряду с гарантированной защитой своего генофонда и утверждённых данным обществом прав и границ своей автономии.
Общество — племя, народность, нация — это сложный организм, но не в спенсерианском смысле, когда проводятся прямые параллели между живым биологическим организмом и его общественным аналогом, а в смысле самого системно-функционального принципа его устройства. Однако вопрос о соотношении функционализма и традиционности в структуре общества и меняющейся роли этих факторов в процессе развития общества — тема специального исследования, далеко выходящего за рамки этой работы. Здесь же важно попытаться оценить, какой преобразующий момент вносят в это колеблющееся соотношение культура и культурное развитие. Понятно, что коллектив, создавший свою культуру, в случае реадаптации к новым условиям, с большей лёгкостью внесёт в неё творческие коррективы, чем тот, который эту культуру заимствовал. Причём в последнем случае может сыграть роль давность заимствования, форма этого заимствования: целиком ли воспринят культурный комплекс, либо только его внешние наиболее броские формы берутся на вооружение правящими группировками общества и поддерживаются в нём, как это случилось, к примеру, в германских и кельтских провинциях Римской империи, где прекращение римской власти знаменовало определённый этап национального ренессанса [308. С. 402].
В истории современного языкознания на протяжении более полутораста лет в связи с изучением многих древних языков постоянно проявляется одна и та же неизменная, хотя и парадоксальная ситуация: если при первоначальной расшифровке древнейших письменностей и выяснении языковой принадлежности той или иной культуры широко привлекаются исторические , культурологические и археологические данные, то при дальнейшей углублённой разработке проблематики, связанной с историей соответствующих языков, культурному, а тем более этническому контексту, в котором протекало развитие данных форм речи, отводится чаще всего лишь второстепенная роль. Намечается даже тенденция к построению этнокультурных и исторических реконструкций исключительно на базе самого языкового материала с привлечением данных исторических дисциплин преимущественно как вспомогательного иллюстративного материала.
Вследствие этого нередко при реконструкциях древних этнолингвистических ситуаций наблюдается смешение явлений разного порядка: понятий и представлений, обусловленных самой человеческой природой, органическими или поведенческими особенностями (противопоставления: правый—левый; север—юг; верх—низ и т. д.), и явлений, восходящих к этнической и культурной специфике данного общества, обусловленных особенностями его развития и особенностями его взаимоотношений с внешним природным окружением или соседними людскими коллективами (число сезонов года; фазы луны, двух-, трёх- или четырёхкратность в счёте; предпочтение горизонтального или вертикального членения поверхностей и пространства; предпочтение определённых направлений или ориентационных точек в пространстве; иерархия цветов; их сочетаемость и символические значения. Впрочем, некоторые из подобных показателей могут быть обусловлены региональными, внеэтническими процессами, что особенно характерно для региона ближневосточных культур в эпоху, предшествующую становлению древнейших цивилизаций и особенно в период господства этих цивилизаций).
Наиболее чёткий пример формирования древнейших внеэтнических (точнее, доэтнических и надэтнических) коллективных духовных представлений может дать символика, характеризующая пещеры как своего рода чрево земли: умершие существа “уходят” в пещеры для того, чтобы выйти оттуда ожившими. В связи с этим становятся понятны действия первобытного человека, выполнявшего в пещерных интерьерах сложные живописные композиции, включающие изображение большого числа животных.
Логика ритуалов, связанных с пещерами, очевидно, такова: чем большее число животных (душ или их образов, абстрактных воплощений?) попадает в антиподальный мир, куда они устремляются стадами, большими массами, тем больше живых существ выйдет потом на поверхность земли. Такая интерпретация позволяет уточнить возраст палеолитических художественных изображений и связанных с ними ритуалов, выполнявшихся в тёмных, не пригодных для обитания подземных лабиринтах. Расцвет монументального искусства должен приходиться на ту эпоху, когда человек ощутил уже оскудение окружающей его фауны и ему понадобилось искать пути к повышению плодородия в окружающем его мире живой природы.
Показательно, что идея о плодоносящей роли пещер распространяется независимо у народов, принадлежащих к разным языковым семьям. Она включается в миф о тюркском этногенезе, у семитских народов она связывается с отдельными эпизодами Библии. В Коран (сура 18) она внедряется, правда, через посредство западных версий легенд о семи спящих отроках из Эфеса, но не исключено, что сам этот мифологический эпизод сложился на базе каких-то традиционных представлений, существовавших у индоевропейских автохтонов Малой Азии. Возможно, фрагменты их мифологии зафиксированы Геродотом (IV, 13-16) в истории многолетних странствий Аристея Проконесского. Отголоски представлений о “зачарованных пещерах” из рыцарских романов перешли в похождения Дона Кихота у Сервантеса. В китайской мифологии подземное царство, загробный мир также связаны с представления-
ми о пещерах, особенно в различных версиях даосизма (хотя связаны ли представления о странствиях души на погребальном полотнище из могилы № 3 Мавандуя с пещерным адом, сказать трудно). Причём из ада души (хунь) возвращаются в жизнь, возрождаясь в новом физическом облике [470; 718; 737; 807]. В горной пещере хазары вновь обретают свои священные книги [307].
Отсюда ясно, что даже сам по себе факт захоронения в пещере не может являться свидетельством определённой этнокультурной принадлежности захороненного или того коллектива, который совершал похороны. Это касается и искусственных пещер катакомб. Ведь первоначальная форма катакомбной могилы восходит как к пещере, так и к простейшим типам рудничных выработок, а возникновение пещер катакомб связано с широчайшим кругом культур, население которых разрабатывало полезные ископаемые (кремень, металлические руды, камень, ценные сорта глины и т. д.). Этническое значение такие захоронения, широко распространённые в Средиземноморье и многих районах Европы и Азии, начиная с энеолитической эпохи приобретают тогда, когда они связаны с определёнными ритуалами, стойкими наборами инвентаря, размещены на строго локализованной, пусть даже и не сплошной территории. Причём надёжность этнической интерпретации комплексов, связанных с катакомбами, становится тем выше, чем большее количество однородных компонентов включается в их состав.
Повышение плотности заселения, древние демографические взрывы могли, конечно, принудить отдельные коллективы перестраивать свой экономический цикл, когда в организацию быта и хозяйства вмешивались различные естественно-исторические факторы, которые не мог предусмотреть древний человек, когда в связи с адаптацией к новым условиям хозяйственная Деятельность получала развитие в новых, самых неожиданных направлениях. Иногда в материальной культуре это нарушало картину прямой преемственности этнокультурного развития, хотя реально оно и не прекращалось. Бывало и иначе. К примеру, в связи с отсутствием многих видов сырья в Месопотамии люди учились
делать из глины не только кирпичи для построек, но и серпы для жатвы урожая и другие, в том числе режущие, инструменты. Только жизнь без производственного сырья, такого как дерево или камень, могла принудить человека самого создавать искусственный строительный материал. Конечно, потом, после того как он был найден, в нём обнаружилась масса достоинств, которыми он даже превосходил естественное сырьё: лёгкость формовки, возможность добычи глины в любых местах, возможность варьировать стандарты кирпича в зависимости от видов строительной деятельности, от архитектурных и хозяйственных замыслов и т. д. Несомненно, и внедрение металлов также находилось в прямой зависимости от недостаточности более привычных и употребительных в массовом производстве видов сырья, а последствия их применения оказались ещё более значительными для дальнейшего развития не только производства, но и самого общества. Несомненно, что широкое применение новых материалов ведёт к пересмотру многих хозяйственных, бытовых терминов, наименований процессов и операций. Так, изделия, прежде включавшие в свои наименования материал изделий (либо определённость материала попросту подразумевалась определённым наименованием), абстрагировались от материала и сохраняли лишь функциональную характеристику: так, названия “нож”, “серп”, “заступ” вне зависимости от того, из чего сделаны соответствующие предметы, характеризуют лишь то, что можно сделать с их помощью.
Однако возвращаясь к самому вопросу о повышении численности и плотности населения, следует обратить внимание на два прямых и принципиально важных в историко-культурном отношении последствия этого процесса, оказавшие к тому же заметное воздействие на формирование локальных древних лингвистических ситуаций. Это, во-первых, создание однокультурным населением сложной разветвлённой и пространной сети поселений, в которых при устойчивом и достаточно обособленном быте (неизбежном при домашнем производстве, отсутствии внешних активных враждебных группировок, в малых потребностях в получении из-
вне производственного сырья) должны были формироваться диалекты древнейшего первоначального языка (хотя этот процесс и далее постоянно воспроизводился на всех последующих этапах истории). Такая сеть поселений с различными дочерними ответвлениями (ср. 583) способствовала постепенному формированию торговых и миграционных дорог, охватывавших огромные территории Старого Света. Характерно в этой связи то обстоятельство, что, несмотря на то что торговые дороги Европы уже в Бронзовом веке становятся транспортной системой, их исследование в основном ограничивалось рамками отдельных периодов [761, 762, 833, 838, 898], и различение функций дорог, а тем более связь их со структурой поселений и расселения в целом, даже для периода ранней европейской истории, не освещены подробно. Так же, как история дорог Европы, а тем более всего Старого Света, до сих пор не написана, хотя трудно переоценить её значение для всех периодов исторической и лингвистической жизни и истории континента. Во-вторых, пустые территории между очагами однокультурного заселения чаще всего осваивались группами населения, имеющего иные генетические и культурно-хозяйственные корни. Возникновение в глубокой древности чересполосицы (а древнейшие следы её можно обнаружить и в позднепалеолитических культурах разных регионов), которая, как полагают, оставила определённые следы в топо- и этнонимии многих районов, может в некоторой мере снижать достоверность результатов современного палеоэтнографического картирования. В то же время, возникновение подобных ситуаций могло резко осложнять лингвистическую картину, ибо различные стойкие языковые контакты осуществлялись не только на границах определённых этнолингвистических ареалов, но также и внутри, в глубине образующих их группировок. Более того, при сплошном заселении разноэтническими группами значительных территорий между ними, по мере роста численности населения и соответствующего расширения межэтнических контактов, формировались определённые виды культурно-хозяйственного симбиоза, неизбежно сопровождавшиеся активным заимство-
ванием чужих слов и образованием новой терминологии на основе собственного языка. Всё это неизбежно усложняет работу с этнокультурными данными доисторического прошлого, ибо со значительным основанием может быть постулирована возможность и для древних периодов как смены языка, не сопровождавшейся сменой культуры (ограничивающейся на первых порах её деформацией в той или иной степени), так и смены культуры при минимальном изменении языка. С точки зрения палеосоциологического осмысления этих последних ситуаций здесь ясно, что смена языка — это чаще всего удел завоевателей, растворяющихся в завоёванном народе (примером чему могут служить англичане, болгары и т. п.), а смена культуры — это явление, связанное с непрерывным планомерным давлением завоевателей, не только не потерявших свою собственную культуру, центры которой лежат вне завоёванных областей, но и сумевших превратить её в орудие аккультурации туземного населения, придав овладению ею все возможные элементы престижности. Это явление особенно наглядно проявляется на примере Древнего Рима и его отношений с колониями и территориями, находящимися в союзе с Римом или под непосредственной преторской властью.
В этой связи немаловажным обстоятельством оказывается переоценка самого вещевого материала древних культур. Раньше специфика археологической культуры могла определяться преимущественно указанием на состав инвентаря без строгой его дифференциации по способу использования в быту, хозяйстве, социальной жизни, культах, обрядах. Теперь эти подразделения строго учитываются, что позволяет делать выводы об этничности не только духовной и социальной жизни, но и производственных процессов, даже более широко, всего способа производства, существовавшего в древних родоплеменных, первобытнообщинных коллективах и в условиях древнейших государств, возникавших на заре классового общества. Однако историческое развитие с его динамичным многообразием форм и процессов заставляет отмечать в древнейших культурах вечное противоборство устойчивых форм и инноваций,
этнокультурной самобытности и прогрессивных, общих для регионов, а то и континента в целом, сдвигов в материальном производстве, духовной культуре, социальном устройстве. Отношение древнего человека к различным формам надэтнического прогресса во многом определялось размерами коллективов, их демографической динамикой, степенью и длительностью изолированного развития или же, напротив, участием в постоянных этнических контактах, но решающее значение имело всё же существование или отсутствие возможности взаимопонимания, которое, в первую очередь, выражалось в возможностях речевого общения. Подтвердить же наличие этого последнего в безмолвной доистории, установить с достаточной достоверностью ареалы взаимосвязанных людских коллективов — помимо чисто лингвистических гипотез и концепций — могут данные палеокультурологических, палеосоциологических исследований, основанные на реконструкциях доисторических культур, восходящих к интерпретации археологических материалов с помощью этнографических и исторических данных, аналогий и параллелей.
В связи с указанными моментами особое значение приобретает возможность установления заимствований, то есть перехода из одного общества в другое каких-то явлений, отразившихся на форме и функциях определённых видов изделий материальной культуры, на внешнем виде и устройстве архитектурных сооружений бытового и культурного характера, на материализованных следах ритуалов и обрядов. Проблема инноваций на общетеоретическом социокультурном уровне и в связи с панэукоменическими процессами и в пределах всего хронологического диапазона, доступного Для реальных этнологических обобщений, была изучена С.А. Арутюновым [29]. Особенно важной представляется разработка вопроса о переходе от неприятия новшества к увлечению им, к той ситуации, когда утверждение одного местного новшества влечёт за собою появление ещё и других побочных, сопутствующих. Однако механизм сопротивления инновациям — это мощная инерционная сила, родственная тем явлениям, которые всегда противостоят и внутреннему прогрессу общества.
Наиболее заметными её составляющими оказываются традиции и опирающееся на них общественное мнение, основывающееся на том, что группе индивидов, направляющей это мнение, всегда оказывается трудно преодолеть (тут большое значение приобретают возрастные барьеры и барьеры поколений) инерцию своего устойчиво сложившегося опыта, сделать усилие для того, чтобы осознать полезность новшества, несмотря на связанный с ним порог неприятия. Это проявляется и на уровне доисторического опыта, где видно, что лишь такие преобразующие энергетическую базу древнего человека явления, как парус, тягловая сила животных, входили в новое общество почти беспрепятственно. Близкая ситуация связана с военной техникой, хотя здесь были возможны варианты, продиктованные общими установками во взаимоотношениях с каким- то определённым противником, либо угрозой неведомой подавляющей опасности, в отношении к которой все средства хороши. В заимствованиях устанавливается определённая иерархия: чужие изделия, подражания им, выполнение на уровне уникатов, массовое производство подражательной продукции, осуществляющееся либо по одной, либо по обширному набору случайных технологий. Наконец, следует включение продукции в общий цикл этнического производства. Какая из этих иерархических фаз может свидетельствовать об окончательном усвоении инновации в этническом производстве? Казалось бы, предпоследняя. Однако и от неё возможен возврат к неприятию новшества, как показывает всё тот же опыт древних германцев. Лишь в случае, когда инновационные процессы расползаются по всему этническому производству, именно эта фаза перемен может оказаться решающей: процесс становится необратим. В остальных случаях лишь последняя фаза превращает инновацию в традиционную деталь быта или производства, о которой член соответствующего общества, коллектива, не задумываясь, сообщает, что она была всегда. Собственно, чем длительней срок утверждения инновации в обществе, тем сложнее может складываться судьба связанных с ней названий и процессов, если, конечно, они сразу же не были созданы при внед-
рении инновации в форме неологизмов. Современная европейская лексика, пожалуй, даёт некоторое представление о тех изменениях, причём не только и не столько фонетических, а смысловых, которые она испытывает в сложной многоязычной, постоянно контактирующей среде.
Ставя эти ограничения, я имел в виду, что история развития общества, сегментации коллективов, которые ныне уже возможно проследить на реальных материалах из археологических комплексов в регионе, объединяющем Европу и Западную Азию, не даёт прямых оснований выявлять проявления предшествующего языкового развития в новых обособившихся обществах даже в случае, если они связаны с изначально единой культурной средой. Установлению прямых языковых последовательностей мешает картина реальных языковых отношений, наличие того языкового конгломерата, который охватил в III—I тыс. до н. э. практически всю территорию Ближнего Востока и Средиземноморья и проявляется во всё большем количестве письменных документов [573]. При этом материальная культура и даже памятники искусства во многих взаимосвязанных разноязычных обществах обнаруживают большое сходство. Тут вступает в силу другая система взаимоотношений: государственная власть, неоднократные передвижения только в разные периоды одних и тех же этносов по густо заселённой, культурно прочно освоенной территории. Впрочем, некоторые примеры уточнения возможных прямых реальных культурных связей могут быть кратко сформулированы. Так, в 1951 г. Ф. Шахермайр [883] предположил, что египетские колесницы были заимствованы из эгейско-микенского культурного мира. Теперь этот вывод можно обоснованно отвергнуть: конские псалии, применявшиеся в Египте, имели столбчатую форму, тогда как даже кри- то-микенские изображения показывают исключительно дисковидные псалии. Кузов колесницы и конструкция дышла также принципиально различны. Всё говорит о прямом заимствовании в Египет с Ближнего Востока. Но ведь север страны занимали гиксосы, познакомившие египтян с семитическим названием лошади [837].
Они не были заинтересованы в знакомстве египтян с новым видом боевого оружия, которое должно было утвердить господство гиксосов над страной. Однако значение приобретают в этой связи экономические факторы и тактические возможности применения колесниц в условиях густо заселённой и покрытой пашнями Нильской долины: там негде было практически развернуть наступление колесничного строя, только массовое применение колесниц могло обеспечить победу. Благодаря же высокому уровню развития массового ремесленного производства египетские мастера могли по незначительному количеству образцов создать очень значительный колесничный парк, с которым Яхмос I победоносно выехал на просторы дельты Нила, а ближайшие затем поколения египетских властителей стали угрожать культурным областям и портовым центрам восточного побережья Средиземного моря [208. Ч. II. С. 415, 416, 422].
При анализе общеевразийских крупных исторических событий мы очень часто исходили из идеи преимущественно широтного распространения культурных и этнических связей. Однако исследования Е.И. Лубо- Лесниченко [365] показали значение меридиональных путей в обеспечении Древней Внутренней Азии шёлковыми тканями и металлическими зеркалами из Южного Китая. Аналогичные пути, пересекающие климатическую зональность, обнаруживаются между Средней Азией и областью цивилизации Хараппы (печати-амулеты, женские статуэтки в париках, обнаруживающие одни и те же линии типологического развития), пост- хараппские связи между северным Ираном и западным побережьем Индостана (аналогии в технике бронзового литья, скульптуры горбатых быков-зебу, явно индийского происхождения, появившихся в памятниках марлыкского круга [463, 464] в плужной и, очевидно, колесничной запряжке, о чём, в частности, свидетельствуют отдельные среднеазиатские петроглифы).
Однако и прямые связи культуры Чатал-Гуюка с более поздним комплексом Аладжи-гуюка, где обнаружены одни из древнейших праобразов южно-кавказских и степных катакомбных колёсных повозок, не могут
уже сами по себе указывать на прямую языковую преемственность этих культурных комплексов: у развивающихся, сближающихся с классовым строем обществ, оказываются свои новые законы развития. Общество, в лине государственной власти, начинает патронировать этническую культуру и язык, а принимая инновации в области материальной культуры, выгодные экономические или полезные в быту, привлекательные в, престижной жизни, оно старается оградить традицию от новшеств в общественной, семейной, повседневной бытовой жизни, там, где новшество может повлиять на прочность или авторитет власти. Так начинается расхождение функциональных признаков общественной структуры на рационально-полезные и системно-организационные, сдерживающие. Современным уровням этого расхождения и возможностям его преодоления посвящена масса работ в области теоретической социологии от М. Вебера до Т. Парсонса, А. Этциони и других исследователей современных общественных процессов, которые возникли ещё до начала азбуки.
Глава II
Типология древней
материальной культуры Евразии
(неолит—железный век)
Типологические схемы, построенные на основе изучения древней материальной культуры, связаны с двумя методологическими уровнями исследований. Один охватывает проблематику, определяющую значение и место материальной культуры и её изменений для построения общей системы социокультурного развития, устанавливающей последовательность смены периодов, основные характеристики культурно-хозяйственных типов в каждом обособленном регионе [330. С. 3-7, 283-295, 351, 608]. Другой уровень связан с изучением внутренних закономерностей, определяющих развитие Древних производств, перемен в их технологии, технической оснащённости, а тем самым и изменений во времени и пространстве форм и функций орудий производства, предметов быта, конструкций и сооружений,
составляющих материальные основы культуры человеческого общества. 5
Исследования, проводимые на первом из вышеуказанных уровней, неизбежно требуют для получения, обоснованных выводов сопоставления археологических материалов с крупными этнографическими обобщениями, что позволяет в конечном итоге намечать непосредственную взаимообусловленность некоторых культурно-хозяйственных типов и этноистррических, а также этнолингвистических массивов [116, 117]. В значительной мере на этом уровне исследований определяется принципиальная роль материальной культуры в этнолингвистических исследованиях, проверяются возможности объяснения на основе изучения комплексов материальной культуры процессов сложения, развития и распространения древних этнических единств, заложивших основы более поздних языковых семей, определяющих, в частности, и современную лингвистическую ситуацию во многих районах мира. Однако попытки связать исследования на этом уровне с непосредственным изучением отдельных категорий материальной культуры или специфических серий предметов оказались сравнительно малоуспешными, а порою даже приводили к научным заблуждениям [384. С. 9, 10, 15; 410. Т. I. С. 46-100]. Прямое же изучение предметов материальной культуры, их серий и разновидностей сказывается весьма перспективным в условиях исследования археологических комплексов, систематизирующихся в “археологические культуры” и “археологические культурные общности”. Собственно, на этом уровне исследований серии инструментов, изделий, конструкций и сооружений, то есть совокупность всех артефактов, входящих в понятие “материальной культуры человечества”, размещенные на хронологической шкале, должны представить обобщённую картину технического прогресса человеческого общества. Отмечая параллельно данные о локальной и региональной специфике и развитии материальной культуры, можно установить и относительную ценность вкладов в общий прогресс человеческой культуры различных крупных этнокультурных образований, существовавших в древ-
ности на территории Евразии. Таким образом, в разработке этих направлений намечается возможность для прямой увязки и взаимной проверки результатов исследований, проводимых на обоих уровнях.
Качество типологических схем находится в прямой зависимости от объёма и накопления археологических материалов, от совершенствования методики их исследования, от расширения той сферы проблем, в которой типологические наблюдения над материальной культурой находят прямое отражение в интерпретации археологических фактов. Все указанные вопросы тесно связаны с историей формирования “типологического метода” в археологии. Само по себе отличие этого метода от соответствующих методик в этнографических, лингвистических и антропологических исследованиях [74. С. 78-80; 534. С. 189-196] имеет глубокую историко-научную основу. Специфика типологического метода в археологии яснее всего может быть представлена с учётом условий его формирования и последующего развития.
Первоначально основной задачей типологических исследований было уточнение относительной хронологии отдельных изделий в пределах таких крупных археологических периодов, как неолит, бронзовый и железный века [823. С. 10-17; 825]. Разработка типологии материальной культуры велась по линии сопоставления различных экземпляров однотипных предметов, имеющих одинаковое назначение, и попыток установления древности каждого изделия по сравнению с аналогичными предметами. Работа проводилась на материалах из европейских музеев, параллельно с описанием систематизацией и формальной классификацией древностей [709; 745; 832. Т. I. С. 296; 912]. Серии однотипных предметов бронзового века, относящихся к категориям орудий, оружия, украшений, удалось сформировать в “типологические ряды”. Типологический ряд образовывала серия предметов одного назначения. Изделия, образующие отдельные звенья такого ряда, отличались Друг от друга закономерными изменениями отдельных признаков. Предметы, отличающиеся друг от друга по наибольшему числу признаков, оказывались на про-
тивоположных краях ряда. Примером типологического ряда являлась у О. Монтелиуса серия топоров, начинающаяся с плоских клиновидных каменных форм, предназначавшихся для закрепления в роговой муфте. Основную часть ряда составляли бронзовые топоры. Сначала они имели также плоскую клиновидную форму, а затем на их боковых гранях появлялись всё более высокие закраины, облегчавшие закрепление в роговой муфте. Основную часть ряда составляли бронзовые топоры. Сначала они имели также плоскую клиновидную форму, а затем на их боковых гранях появлялись всё более высокие закраины, облегчавшие закрепление топора в расщепленной деревянной рукояти. Постепенно эти закраины всё шире и плотнее охватывали дерево рукояти. Кроме того, скрепление рабочей части топора с рукоятью усиливали с помощью обмотки из толстой бронзовой проволоки. Затем при переходе к цельнолитым типам топоров они приобретают форму втульчатых кельтов. При этом воспоминание о первоначально применявшейся обмотке сохраняется в виде чередующихся желобков и валиков в верхней части кельта. Таким образом, признак, обусловленный технически, преобразовывался в “технический орнамент” [194]. По мере того как у последующих поколений мастеров изглаживалась память об изначальной связи данного орнамента с древней реальной техникой изготовления предметов, в нём начинали проявляться во всё большем разнообразии вариации, преобразующие этот орнамент в свободное орнаментальное творчество, ограниченное лишь творческой фантазией мастера, эстетическими воззрениями эпохи и определённого коллектива, а также культовыми и ритуальными правилами данной человеческой группы [575. С. 61-74]. Ясно, что скорость изменения признаков и размах этих изменений (“типологическая чувствительность” серий, по Монтелиусу) в разные периоды развития типа будут различными.
Однако большинство серий изделий при расстановке их в порядке типологического ряда не дают возможности обоснованно решить, в каком направлении протекало развитие, то есть какой край цепочки предметов, образующих ряд, являлся его началом, а какой — кон-
иом. Собственно, такое положение складывалось всякий раз, когда не удавалось найти какой-то конструктивной основы, определяющей направление развития, аналогичной тем наблюдениям, которые объясняют процесс формирования топоров-кельтов или постепенную трансформацию волнистых ручек в волнистый орнамент на древнеегипетских сосудах [592. С. 33] и т. д. Трудности с выяснением последовательности развития отдельных типологических рядов способствовали выработке методик, позволяющих устанавливать параллелизм в одновременных изменениях многих типологических серий. Основой для синхронизации отдельных звеньев разных типологических рядов послужили археологические находки, включающие предметы, принадлежащие к разным сериям и попавшие в землю одновременно. До разработки теоретических и практических оснований для подразделения медного культурного слоя памятников на кратковременные хронологические горизонты и комплексы [219. С. 83-94] основными видами единых комплексов (geschlossene Funden, по Монтелиусу. Этот оборот переводят как “замкнутый комплекс”, “закрытый комплекс” и т. д. Вряд ли такой буквализм оправдан. Сам Монтелиус часто применяет объяснительно синонимичное выражение “sicheren Funde” — “достоверная находка”, “определенный комплекс”) были клады и захоронения, сопровождавшиеся наборами бытовых предметов и оружия. Естественно, наибольшая степень синхронности предметов обнаруживалась в одиночных захоронениях. Причём даже в тех случаях, когда становилось ясно, что похороны в одиночной могиле были единовременным актом, то есть покойника через определённое время после смерти клали с каким-то набором сопровождающих вещей именно в ту могилу, где его останки впоследствии обнаружили археологи, что перезахоронений и дополнительных поминальных обрядов, связанных с помещением в могилу новых приношений, не совершалось, даже тогда в комплекс попадали предметы (то же относится и к кладам), которые могли быть в употреблении в течение длительного времени. Следствием такой ситуации явилось неоспоримое правило, согласно которому
комплекс датируется временем позднейших из обнаруженных в нём вещей.
Монтелиус предлагал основывать абсолютную хронологию на датах, полученных из районов развития древнейших цивилизаций, где хронология определялась хронологическими расчётами, основанными на показаниях древних письменных источников. Ныне эта процедура лишь дополнена показаниями радиокарбоновых и других физических методов датирования. Самый же способ установления абсолютных датировок памятников с помощью построения цепочек датируемых предметов (то есть своеобразных типологических рядов, соединяющих культуры разных регионов), соединяющих памятники, имеющие абсолютные даты с теми, которые их лишены, практически восходит к разработкам О. Монтелиуса.
По существу, как во времени О. Монтелиуса, так и много позже, практически до наших дней, сохранился чисто формальный подход к оценке типологических изменений. В лучшем случае направление типологического ряда удавалось обосновать изменением какой- то детали предмета, превращавшейся из чётко обоснованного функционального признака, который мог быть связан со сферой изготовления или применения изделия, в традиционный орнаментальный атавизм. Причём сами хронологические изменения типа определялись на основе достаточно формально выбранных ступеней, фаз, не увязанных с переменами (как правило, усовершенствованиями, а тем самым и упрощениями) в технологии производства изделий. Учёт же технологических перемен, во-первых, создавал предпосылки для обоснования формальной эволюции типа развитием самого производства. Во-вторых, этапные технологические изменения распространялись на разные виды продукции, и, таким образом, типологические ряды стало возможно сопоставлять не только на основе безупречных случаев повторяемости (по Монтелиусу, до 6 раз) взаимовстречаемости отдельных предметов и их серий, но и на базе распространения в разных производствах каких-либо технико-технологических приёмов, известных ранее лишь в связи с изделиями строго ограничен-
ных функций и форм, а затем охватывающих различные типы изделий, в том числе такие, которые исполнялись в различных материалах.
Применение типологического метода по преимуществу для решения задач относительной и абсолютной хронологии объясняется тем, что в период разработки метода территория Западной, Центральной и Южной Европы, в силу слабой ещё изученности доисторических памятников и специфического отбора находок в качестве экспонатов для музейного хранения, представлялась исследователям единым в археологическом отношении регионом. Этим в значительной мере объясняется то, что в западноевропейской археологической литературе типологический метод оказался оторванным от разработки проблемы археологических культур Европы. В силу неопределённости границ этих культур и их постоянного взаимодействия на сравнительно ограниченном пространстве они представлялись исследователям пусть сложным, но достаточно органичным единством, поэтому характеристика многих из этих культур сложилась на основе разрозненных, случайно выбранных отдельных признаков. Такой же “принцип” случайного отбора признаков в значительной мере предопределил и подход к сопоставлению археологических материалов с древними этнолингвистическими ареалами, перемещение которых по материку Евразии реконструируется с учётом вещественных свидетельств. Собственно, случайность отбора признаков способствовала увеличению числа противоречивых гипотез.
Особенно показательно разнообразие взглядов на локализацию прародины и древнейшие этапы расселения индоевропейцев, которые, в частности, обосновывают ссылками на наличие или отсутствие в определённых районах отдельных серий предметов материальной культуры и видов производственной деятельности. Можно заметить, что в каждом самостоятельном крупном периоде исследований формируется подход к этой проблеме, позволяющий с разной степенью убедительности (в пределах соответствующего периода, естественно) переносить эти древнейшие центры то в степи Восточной Европы, то в глубины Азиатского материка, а
то и в Малую Азию или Западную Европу. Локализация индоевропейской прародины вначале обосновывалась чисто геометрически: территория становления и формирования явления должна быть в центре зоны его последующего распространения. В дальнейшем такой “геометрический” подход сохранил некоторую актуальность, но на первый план выдвинулись моменты, связанные: а) с определёнными формами хозяйственной жизни, в частности с пастушеством и номадизмом; б) с указаниями на переселения, расселения, миграции и их направления, встречающиеся в древних поэтических текстах; в) с описаниями природной обстановки в этих же текстах (фауна, флора, ландшафт и пр.). Специфический ритуальный и торжественный характер текстов утвердил даже на какое-то время в сознании исследователей представления об ариях как в основном воинственных номадах. Все постулаты, связанные с подобными соображениями, включались в реконструкции, на основании которых и перемещалась в разные регионы гипотетическая прародина индоевропейцев. Причём и прародина, и пути расселения реконструировались либо умозрительно лишь с учётом историколитературных материалов, либо на основании привязки определённых историко-культурных и лингвистических данных к тем или иным археологическим материалам. Первоначально в методике подобных привязок преобладало стремление воспользоваться лишь отдельными “элементами культуры”: керамика, металлические изделия, каменные “боевые топоры” и т. п. Лишь постепенно на смену “элементам” приходит анализ культурных комплексов. Это либо отдельные археологические культуры, либо историко-культурные области, объединяющие группы культур. Характерно, что преимущественное внимание к индоевропейскому расселению долгое время было обусловлено тем, что это языковое семейство освоило в древности наибольшее пространство Старого Света [393].
Предметы материальной культуры наиболее чётко сопоставимы с бытовой лексикой, сохранённой письменной традицией, в частности индоевропейской. До сих пор при изучении бытовой лексики исследователи идут
ог выявления в текстах соответствующих терминов, их последующей группировки, построения базовой модели той области хозяйства, техники или быта, к которой относятся выявленные слова. Далее процедура может идти двояким путём: либо указанную модель хозяйственной, бытовой отрасли прямо сравнивают с данными, полученными в археологическом материале [402, 626], либо составляют сводную модель хозяйственной и бытовой деятельности, основанную на оперировании всем комплексом соответствующей терминологии, которую, в свою очередь, сопоставляют с моделями, созданными для археологических культур, по общим своим культурологическим показателям, близким к указанным лингвистическим моделям. Для индоевропейского материала в настоящее время оба этих направления удалось объединить [117].
Однако специфический характер употребления бытовых терминов в “Ведах”, как, впрочем, и в большинстве ранних индоевропейских и неиндоевропейских памятников, до появления таких эпических поэм, как “Илиада”, “Одиссея”, “Махабхарата”, не позволяет обычно установить конкретный характер, функциональные особенности называемых в текстах предме-. тов и действий. Достаточно напомнить, что из текстов “Ригведы” трудно составить представление даже об оружии бога Индры — ваджре. Практически можно считать, что возможности уточнения значений приводимых в древних текстах бытовых терминов с помощью современных методик почти полностью исчерпаны.
Вследствие этого возникает необходимость в создании новых методик, которые позволили бы с большей достоверностью, чем ныне, проводить прямые параллели между археологическими и лингвистическими материалами, в целях уточнения территорий и круга этнокультурных общностей, с которыми связаны происхождение и ранние этапы развития и распространения индоевропейских языков и диалектов, а также судьбы их носителей.
В настоящее время чётко определились три) центра, где была ярко выражена индоевропейская языковая традиция. Это — Северная Индия с её ведическими
текстами. Это — Хеттское царство, обладающее разнообразной литературой, отличающейся значительной самобытностью, независимостью от общей ближневосточной шумерско-аккадской классики. И, наконец, архаические греческие государства, где количество бытовой лексики оказалось достаточно велико, и сосредоточена она в относительно кратких учётно-хозяйственных текстах. Последние два ареала характеризуются тем, что представленные в них языковые материалы синхронны тем археологическим культурам, в контекстах которых они найдены. Поэтому сходство материальной культуры на двух удалённых территориях, где распространена была близкая по фонетическому оформлению и сходная по составу корней лексика, должно указывать на то, что аналогичные достаточно сложные предметы должны иметь одинаковые наименования в этих отдалённых культурах. Естественно, что наиболее надёжны сопоставления, которые проводятся на памятниках искусства.
Попытки Г. Чайльда систематически использовать типологию для описания значительных категорий материальной культуры (копья, топоры-кельты и т. д.) [676-680] не имели большого эффекта, и в западной литературе резко начинает выявляться неудовлетворённость технологическим методом и проводятся поиски новой методической базы, которую можно было бы использовать вместо типологического метода для разработки хронологических и других проблем [236; 386. С. 36-48; 681; 809; 911]. Характерно, что обоснованная критика типологического метода в советской археологической литературе [33, 34] не повлекла за собой отказ от него, а явилась причиной непрерывного поиска в разработке и совершенствовании его методических приёмов [15. Ч. I. С. 96-100; 221; 241]. В связи с этим для продолжения работ по типологии материальной культуры необходимо суммировать некоторые конкретные особенности современного применения типологического метода в изучении прогрессивных перемен культуры, в выявлении моментов смены культур, в различении их эпизодических контактов от генетических взаимосвязей (ср. подходы к этим вопросам:
[118, 197]) Иллюстрировать эти наблюдения можно достаточно полно на материалах древнего керамического производства, металлургии, обработки камня, а также на примерах разработки в древности таких сложных технических конструкций, как конская сбруя и колёсные средства передвижения. Важной областью наблюдений может стать изучение развития изобразительных средств и канонических сюжетов первобытного искусства. В этих областях удаётся, благодаря качественному и количественному росту археологических материалов, устанавливать во всё возрастающем числе: 1) явления, характеризующие начальные звенья типологических рядов; 2) изделия, послужившие прообразами для создания тех или иных типов; 3) причины и характер перемен в технологии; 4) обрывы типологических рядов, обусловленные: а) изображениями, вызвавшими резкие перемены в какой-то одной технической области; б) общими изменениями производственных технологий; в)преобразованиями способа производства определённых коллективов; г) гибелью культуры некоторых коллективов (возможен и другой вариант: ассимиляция коллективов при сохранении культуры, что всё равно оказывает на культуру резкое преобразующее воздействие); д) технологическими переменами, связанными с внедрением данного вида производства в чуждую культурную среду, обладающую самостоятельными техническими традициями и т. д.; 5) скорости эволюции типов в различных фазах их развития, что определяется не только стратиграфическими данными и хронологическими расчётами, но и всем комплексом вышеперечисленных вариантов.
Руководящие принципы типологических представлений можно сформулировать на примерах керамического производства. Независимо от того, считать ли появление керамики одним из показателей перехода к неолитической ступени развития, воздействие её на хозяйственную и культурную жизнь древних коллективов было очень значительным (хотя и не являлось их единственным определяющим показателем [239. С. 4, прим. 34П Менялись способы приготовления пищи, сбора, хранения и транспортировки пищевых запасов. Так, раз-
меры посуды, пригодной для хранения жидкостей, уже не ограничиваются объёмом естественных контейнеров (тыквы, раковины, кокосовые орехи, скорлупа крупных птичьих яиц, выдолбленные обрубки древесных стволов, бурдюки из шкур животных, каменная посуда и т. д.)., а могут увеличиваться по мере совершенствования керамических технологий почти беспредельно. Аналогичные процессы связаны с изменением форм глиняной посуды, первоначально воспроизводивших облик указанных контейнеров, а затем претерпевающих коренные преобразования (так, образцы из среднеевропейских археологических культур, приводившихся К. Шухардтом [887], представляли керамические материалы, далеко отошедшие от плетёных и иных прототипов), обусловленные свойствами глины, технологией выделки, назначением изделий, а также способами их обжига и подготовки к употреблению. Изменения размеров и форм послужили основой формальных классификационных схем. К построению типологических рядов они имеют лишь косвенное отношение, ибо в задачи типологии входит не только констатация изменений, но и объяснение их причин. В течение долгого времени причины видели в процессе “саморазвития” вещей, который сравнивали с биологической революцией [692. С. 181; 882], что вызывало обоснованную критику [330. С. 86, 97]. Гончарство принадлежит к числу таких производственных отраслей, для которых теоретически обоснована и практически может быть подтверждена возможность многократного самостоятельного зарождения и развития в разных районах мира техники изготовления глиняной посуды [896. С. 507— 532]. Поэтому надёжные типологические ряды гончарной продукции могут строиться только на материалах строго ограниченных областей (и даже отдельных взаимосвязанных памятников 1178. С. 54—77]), в пределах которых фиксируются единство производственных технологий и их эволюционные изменения, то есть появляются прямые контакты человеческих коллективов. Ведь единство технической традиции формировалось и закреплялось благодаря наглядной и изустной передаче производственного опыта, при неизменности инстру-
ментария и приёмов работы, при постоянных причинах затрат труда на единицу продукции, при неизменных нормах количества продукции на каждого гончара, при сохранении постоянного соотношения между численностью населения и количеством обслуживающих их гончаров и, наконец, при стойком сохранении единства коллективов и неизменном действии их ритуальнообрядовых правил.
Перечисленные моменты указывают на недостаточную надёжность использования типологических наблюдений для хронологических построений. Их возможности ещё более ограничиваются за счёт случаев обособления различных групп от основной массы взаимодействующих коллективов, из материальной культуры которых складываются при археологическом изучении представления о культурах или культурных общностях. Такие отколовшиеся группы могут образовывать устойчивые изоляты (в которых материальная да и духовная культура населения консервируется в неизменных формах) или же растворятся в массе инородного населения, причём керамические изделия, изготавливающиеся в изолированной группе, отражали тот технический уровень, который был достигнут в основной культурной общности к моменту отделения изо- лята и который в случае его достаточной объёмности может в дальнейшем по-своему развивать изначально воспринятую культуру. Таким образом, синхронизировать внутреннее обособленное развитие изолята и метрополии с полной достоверностью в случае отсутствия эпизодических контактов невозможно, можно лишь определить надёжно время отделения.
Рассматривая развитие керамики как единый процесс типологических изменений, как одну из линий технического прогресса человечества, естественно отмечать в нём развитие от простых и менее современных образцов к более сложным, что находит выражение в совершенствовании обжига, в переходе от ручной лепки и формовки сосудов к их выработке на гончарном круге и т. д. В этом плане естественно представлять развитие керамики как переход от небольшого набора простых однородных форм универсального назначения или
форм, прямо восходящих к прототипам, выполненным в ином материале, ко всё растущему диапазону вариаций. К примеру, можно видеть в полушарных мисках культур линейно-ленточной керамики, восходящих, судя по нарезной орнаментации и её оформлению, к деревянным прототипам, как и в аналогичных сосудах Северной Месопотамии, Средней Азии, Балкан, прообразы более поздних чаш, кувшинов и т. д. В то же время увеличение массы продукции в условиях сложившегося способа производства характеризуется в основном противоположными тенденциями, а именно — эволюцией в сторону упрощения техники деталей оформления. Последнее особенно заметно на примере изменений орнамента. К примеру, находки блюд, выполненных из тростника по способу кольцевого плетения, объясняют появление у ранней керамики культуры анау относительно сложных форм. Нижняя часть сосуда напоминает тарелку, на внешних краях которой возводились цилиндрические стенки. Подобная техника, как показывают этнографические параллели, обнаруженные в гончарстве Северной Америки [689. С. 482— 521], объясняются тем, что первоначально придонная часть сосудов лепилась в плоской тарелке, которая затем при возведении стенок препятствовала деформации этой нижней части сосуда. При этом на крупных экземплярах керамики соответствующее деление структуры формы соблюдается при лепке вплоть до завершающих ступеней культуры [383. С. 128, рис. 20 и др.], тогда как на мелких сосудах оно отражено лишь в крутом ребре на профиле при переходе от донной части к стенкам. Здесь структурный элемент обращается в реликт. Такова же ситуация и в изменениях структуры орнамента, который от типичных для плетёных сосудов мотивов переходит к стилизациям этой орнаментации, достаточно свободным благодаря возможностям техники росписи, выполнявшейся кистью.
Подобная направленность изменений, переход к стилизации технических деталей, выявляется при анализе огромной серии сосудов типа амфор, относящихся ко всему ареалу культур шнуровой керамики, а также к фатьяновской и балановской культурам средней поло-
сы России [247; 251; 666; 772, карта 8]. Причём измельчание форм приводит к появлению “амфоровидных сосудов”, форма которых уже полностью не оправдана техникой изготовления и также оказывается реликтовым явлением., Архаичные яйцевидные сосуды “ямоч- но-гребёнчатой керамики” легко могут быть возведены к прототипам — сосудам, плетённым на вертикальных основах [252]. Однако орнаментация этих сосудов с разделителями зон из многорядных ямочных глубоких вдавлений, выполненных белемнитами или напоминающими их инструментами, в ряде случаев может быть лишь с большой натяжкой возведена к орнаментам соответствующих плетёных сосудов.
Есть иная возможность объяснения происхождения этой орнаментации. Сосуды культур ямочно-гребенчатого неолита лепились из широких кольцевых лент. Ряды глубоких ямок разделителей приходятся обычно на места спаев этих лент. Разрушаются такие сосуды обычно по спаям лент. Это свидетельствует о том, что техника гончарства в указанных культурах была не высока, ибо при изготовлении крупных сосудов каждая из лент, формирующих их тулово, до налепа следующей ленты пересушивалась настолько, что её край уже не склеивался с прилепленной позже лентой [107. С. 59, 60, табл. II, III], а для их плотного скрепления приходилось прибегать к технике, напоминающей о способе сращивания полос бересты при изготовлении крупных туесов: к уплотнению швов с помощью прокалывания их приострённым колышком, оставлявшим строчки глубоких вдавлин. Но если в указанных культурах ряды ямочных узоров на местах сочленения глиняных лент отражали начальные звенья типологического ряда, то в очень многих культурах, где при выделке сосудов не применялся круг, такое подчёркивание мест спаев лент или различных перегибов профиля с помощью строчек узоров оказывается очень типичным явлением. Так, в кельте минарской, афанасьевской, андроновской, таза- багьябской культурах подобные орнаменты не обнаруживают прямой связи с техникой изготовления. Однако возможно, что более древние находки помогли бы такую связь выявить.
Некоторые данные о начале типологических рядов, об их наиболее ранних звеньях могут быть получены на материалах памятников шнуровой керамики Европы. В Средней Европе, как показывают стратиграфические наблюдения [819], — это первые разновидности керамических изделий, на которые оказали непосредственное влияние деревянные, кожаные и прочие сосуды (характерные воздействия техники вырезания сосудов из дерева проявились в формах и орнаментах линейно-ленточной керамики, а подражание кожаным сосудам — в культурах воронковых кубков и шаровидных амфор). Лишь сосудики-чаши на ножках да отдельные виды мисок и горшков со специфическим оформлением (перемычки в желобках, прочерченных под горловиной, выступы на стенках с вертикально проткнутыми в них отверстиями) могут отражать непосредственные связи с деревянными прототипами (связь шнуровых амфор с деревянными сосудами [903], которую подчёркивала одна из реконструкций их прототипа, в действительности представляется достаточно отдалённой).
Типичной орнаментацией шнуровых кубков и амфоровидных сосудов являются горизонтальные ленты, состоящие из двух-четырёх близко расположенных чётких, глубоко вдавленных оттисков тонкого перевитого шнура. По отдельным не очень аккуратно выполненным отпечаткам ясно, что каждая лента является оттиском наложенной на горловину или тулово сосуда петли из тонкого, сложенного вдвое или вчетверо шнурка, которую сильно затягивали для получения чёткого оттиска, а затем ослабляли, распускали, перемещали по поверхности сосуда и затягивали вновь. Такая операция могла производится лишь на сравнительно сыром изделии, ибо даже шнурок из растительного волокна (не говоря уже о шерстяном) не дал бы чёткого оттиска на подсушенной глине [236, 760, благодарю А. А. Бобринского за указание на последнюю работу]. Отсутствие же деформации тонких стенок сосудов вследствие такой обработки указывает на то, что сосуд был плотно закреплён на какой-то болванке, препятствующей продавлению и искривлению стенок. Собственно, распространение цилиндрических кубков со слегка расширяющимися
кверху стенками свидетельствует о том, что они изготовлялись на болванках. Вероятно, заготовки, имеющие в профиле форму усечённого конуса, сплетённые на болванках, после обработки способом “наковальни и лопатки” [106; 107; 275. С. 131-161; 301. С. 113, 117] приобретали шаровидные формы и использовались в качестве тулова для амфоровидных сосудов и мелких амфор.
Таким образом, в основе большинства форм шнуровой керамики могла находиться стандартная заготовка, которую в неизменном или же обработанном виде применяли для сборки сосудов из частей. Описывая этнографические примеры многофазной гончарной техники, то есть изготовление сосудов в несколько приёмов, разделённых значительными промежутками времени, Р. Хампе и А. Винтер [743] обращают внимание на то, какие трудности приходилось преодолевать гончарам Кипра, чтобы при жарком и сухом климате предохранить сосуд от пересушки: его прятали от света, заворачивали в мокрые тряпки. Технология производства, последовательность фаз, длительность перерывов между ними скрупулёзно отработаны. При этом Кипр имеет многотысячелетнюю традицию гончарства. Шнуровая керамика Европы формируется довольно быстро и распространяется в очень большом ареале за сравнительно короткий срок. Характерно, что распространение её связано с зоной умеренного климата. Определённо, процесс формирования в этой культуре техники изготовления сосудов из частей и способ украшения их многочисленными шнуровыми оттисками свидетельствуют о том, что керамическое производство этих культур сложилось во влажных районах умеренной климатической зоны Европы. Зона распространения европейской шнуровой керамики (она имеет значительную специфику по сравнению со шнуровой керамикой ямно-катакомб- ного регионального единства и с разновременными азиатскими культурно-региональными единствами (от неолита до железного века) в отношении форм, функций посуды, характера шнурового орнамента и способа его исполнения) образует естественное производственнокультурное единство, где своеобразная шнуровая орна-
ментация в сочетании с не менее выразительными формами посуды становится индикатором существования сложной многоэтапной, разветвлённой и хронологически протяжённой общности. Однако вопрос о содержательной стороне и характере этой общности нельзя считать разрешённым окончательно. И это во многом связано с трудностями различения на материале проявлений контактных связей и их отличий от связей производственно-генетических и биолого-генерационных.
И теоретические соображения, и хронологические наблюдения над керамическими материалами позволяют утверждать, что древнейшие типы сосудов изготовлялись либо методом спирально-жгутового, либо ленточно-кольцевого налепа, либо после появления сложных форм путём сочетания обеих этих техник. Но тогда условный типологический уровень шнуровой керамики, где к вышеуказанным приёмам лепки присоединяется формовка на болванке, формовка “наковальней и лопаткой”, сборка сосудов из стандартных частей, то есть практически основные приёмы докругового гончарства [796, 878, благодарю Е.В. Лапину за указание на эту работу], оказывается крайне высок. Однако отсутствие генетических связей шнуровой керамики с керамическим производством предшествующих и окружающих культур (или невыявленность этих связей в силу недостаточного пока ещё уровня исследований) указывает на возможность самостоятельной разработки всего сложного комплекса гончарства, которое заимствует от окружающих культур только лишь идею пластической и термической обработки глины [см. 706, благодарю А.А. Бобринского за указание на эту работу]. Таким образом, допустимо, что гончарство шнуровой керамики стоит у самых истоков регулярных, последовательных типологических изменений гончарной техники в обширных ареалах Европы, так как к нему можно возводить гончарство унетицкой и ряда других более поздних культур. Поиски новых путей в развитии гончарной техники у мастеров культур шнуровой керамики привели к техническим перекличкам между их гончарством и производством керамических изделий в культуре колоколовидных кубков и других кубковых куль-
тур, а также со среднеднепровской культурой, в которой, впрочем, формы блоковидных сосудов и некоторых амфоровидных могут быть непосредственно возведены к деревянным прототипам [28. С. 36, рис. 25, 12, рис. 39, 1-4]. Происхождение кубков связывается с Западной Европой, а колоколовидные кубки по форме и орнаменту можно возводить к древним плетёным сосудам Иберийского полуострова, хотя нельзя исключить и влияние деревянных изделий [747]. Однако именно эти кубки и сопровождающие их низкие бомбовидные горшки с цилиндрической шейкой очень рано начинают воспроизводиться в металле [668. С. 132, 133, табл. IX].
В более поздние периоды появление керамических изделий, воспроизводящих сосуды, выполнявшиеся в других материалах, остаётся явлением сравнительно обычным. В глине воспроизводят формы бронзовых котлов и их моделей, стеклянные кубки [324, 1973. С. 240; 102, 1969. С. 49, рис. 1], деревянные бочонки [352. С. 76, рис. 17, 37] и небольшие прямоугольные корытца с ручками-выступами на боковых сторонах, возможно предназначавшиеся для пепла трупосожжений и обнаруживающиеся в памятниках определённых групп населения андроновской культуры [532, табл. VII, 13; VIII, 1; IX, 4]. Формы сакской керамики, обнаруженные на Алтае, в частности сосуды, у которых в горловине проделаны боковые отверстия для подвешивания, оформленные как кожаные петли [181. С. 96, рис. 2; 182. С. 65-67], а на тулове имеются имитации вертикальных швов, позволяют ставить вопрос о том, что общим прототипом для крынкообразных сакских сосудов служили кожаные фляги [60. С. 231-234], подобные находкам из Второго Пазырыкского кургана [490. С. 92, 93, табл. ХСШ, 2].
Сходство форм остродонных яйцевидных сосудов ям- ной и афанасьевской культур, тяготение этих культур к степным просторам (даже памятники Горного Алтая приближены к степным долинам) [396; 398. С. 322-331], близость антропологических характеристик населения, носителей этих культур [13. С. 12-14], заставляют обратить особое внимание на такую специфическую сходную 75
форму керамических изделий, встречающуюся в обеих культурах, как глиняные курильницы [ср. 82. С. 50, 59]. Они имеют вид низкой плошки на подставке. Плошка делится вертикальной перегородкой на две неравные части. Подставка может иметь форму поддона, крестовины или обособленных ножек. Типология катакомбных и ямных курильниц строилась неоднократно на различных основаниях [176. С. 156-164]. Разрабатывается типология афанасьевских и Окуневских курильниц [262. С. 36, 37, прим. 25]. Огромный территориальный разброс отдельных звеньев типологического ряда, принадлежность специфических разновидностей курильниц и разным культурам делают это изделие особо значимым для постановки отдельных методических проблем. Пожалуй, кардинальное значение для типологических, построений могут иметь две из них: опыт подразделения типов и реконструкция прототипа изделия, то есть установление начала типологического ряда.
Обширное, практически лишённое находок пространство, разделяющее основные ареалы [396], в культурах которых были обнаружены курильницы, делает сравнение более наглядным. Сходство сосудов определяется близостью размеров, наличием чашечки с перегородкой и ножек, на которых чашечка укреплена. В восточном ареале боковое отделение преобразуется в ручку, за которую можно держать курильницу, а обособленные ножки — в конический поддон. Эти изменения связаны с переходом курильниц из афанасьевской культуры в окуневскую. В результате в этом ареале может быть выявлено не менее четырёх особых типов курильниц, которые обнаруживают признаки взаимосвязей между собой, но в них выявляются и хронологические отличия. Малочисленность материалов, разнообразие их вариаций заставляют оценивать каждый экземпляр курильниц на уровне подтипа. Хотя среди курильниц с ручкой, то есть афанасьевских, обнаруживается сравнительно большее однообразие, можно полагать, что позднейшие образы происходят с Горного Алтая, где к тому же встречается керамика с едва заметным орнаментом (Усть-Куюм), сближающаяся по формам с сарматскими сосудами саргатского типа [350.
(■ 86-88]. Быстрые трансформации курильниц свиде- пшьствуют об изменении способа их применения (в эТом смысле показательно наличие отверстий в перегородке, которые не встречаются на западных образцах). Характерно, что отделение сохраняется у окуневских курильниц, то есть в культуре населения, воспринявшего чужеродный ритуальный сосуд, тогда как афана- сьевцы приспосабливают конструкцию светильника к новым способам применения. Напротив, окончательная замена ножек поддоном у окуневских образцов указывает на то, что характер оформления нижней части сосуда на его ритуальном значении не сказывался, а сохранение ножек на афанасьевских образцах было лишь данью традиции.
В западном ареале в катакомбно-ямных памятниках отделение сохраняется особенно стойко. Его исчезновение вызывает полное переоформление сосуда [229. С. 29, рис. 16, 1]. Оформление нижней части разнообразно по своим вариантам. Представляется, что оно так же, как и орнамент на внешней стороне чаши, могло отражать не только культурную, но и локальную специфику. Например, оформление ножек курильниц в виде крестовины заставляет вспомнить о крестообразных трипольских жертвенниках и их моделях [453]. В то же время специфика размещения орнаментации, согласованность её с формой или независимость от неё указывают в первом случае на памятники с исконным применением данного ритуального сосуда, а во втором — на его заимствование [325. С. 12, рис. 2,2, 3; 472. С. 166-168].
Теперь о назначении сосуда. Ритуальное его применение в западном ареале определено достаточно чётко. Курильница может быть единственным предметом, сопровождающим погребённого в катакомбе. Целые курильницы или их половинки часто встречаются в жертвенниках, тризнах над центральными захоронениями катакомбных курганов [520]. Курильница обнаружена в кузове фургона, между лежащими в нём двумя костяками. Красная краска в меньшем, боковом, отделении курильницы вовсе не обязательно должна имитировать кровь, ведь во многих культурах красный цвет обозна-
чает свет. В погребениях, особенно тех, которые совершались в склепах, предназначенных для неоднократных коллективных захоронений, на поселении Геокс юр I, Южная Туркмения, встречались специальные ритуальные светильники. Их разновидностью являлась, очевидно, катакомбная курильница.
Таким образом, в курильнице можно видеть ритуальный светильник, служивший при похоронах и совер-, шении погребальных тризн. Количество курильниц в катакомбных памятниках особенно велико, и это, как представляется, может пролить свет на практическое применение этих светильников и необыкновенную устойчивость их типологического развития от эпохи к эпохе, от культуры к культуре. Катакомба представляет собой вертикальную шахту с боковой камерой, имеющей плоский пол и низко нависающий над овальным в плане помещением свод. Большинство исследователей отмечают на поверхности сводов, как и на стенках шахт, следы чётких размеренных мощных ударов кирки [481. С. 213-215]. Работа киркой, полукруговые движения, которые осуществляются работающим, подсказывают форму камеры, приобретающей полушарный купольный свод, что увеличивает прочность перекрытия, уменьшает опасность проседания потолка камеры. Характерно, что своды большинства катакомб, вырытых даже в глиняных почвах, сохранились неповреждёнными до наших дней. И устройство шахт, и выполнение прочных сводов указывают на гигантский опыт подземных землекопных работ, которые имели строители катакомб. Другим указанием на их высокое строительное искусство служит применение в устройстве могил и курганов крупных камней и специально обработанных каменных плит. Всё это позволяет говорить о том, что население ямной и катакомбной культур широко специализировалось в добыче металла, в шахтной разработке месторождений, и первоначальное назначение ямно-катакомбной курильницы-светильника — это его применение в качестве лампы рудокопа, которая, как и весь набор инструментария древнего мастера-металлурга, имела и ритуальное назначение, а потому и попадала в могилы [62. С. 48-53]. В связи с этой про-
изводственной спецификой населения представляется правомерным искать первоначальные очаги его расселения в областях, связанных с древней геологической складчатостью, с разрушающимися горными породами, где рудные тела были наиболее близки к поверхности и их разработка могла осуществляться с помощью многочисленных некрупных забоев и штолен, конструктивно напоминающих погребальные катакомбы. Действительно, в районах Южной, Западной Европы, где обнаруживаются горные выработки и конструкции катакомб усложняются, они могут становиться многокамерными, более крупными. Причём ареалы ямно-ка- такомбных памятников имеют тенденцию к длительной устойчивости, к постоянным взаимодействиям в их пределах многих групп населения, но в то же время поиски новых меднорудных запасов влекли это население в глубины Азии. Родственные ямно-катакомбным племенам представители афанасьевской культуры являются древнейшими европеоидными группами, чьё присутствие всё яснее определяется в Туве, в Монголии [109; 513. С. 219-222]. С погребальными памятниками этих культур связано одно значительное внешнее противоречие: погребения бедны находками, но в то же время среди сопровождающего инвентаря встречаются довольно высокоразвитые формы каменной и металлической утвари. Представляется, что это связано со спецификой самих погребальных ритуалов, хотя в силу того, что культуры этого типа представлены в основном именно мемориально-погребальными памятниками, представление о материальной их культуре оказалось резко обеднённым. Практически по самим предметам материальной культуры приходится определять реальный уровень развития производства и техники этого огромного культурно-исторического единства, которое пока ещё не имеет сплошного ареала. Новые центры культуры должны выявиться в рудных районах Средней Азии и Казахстана, где пока ещё представлены разрозненные находки и пока единственный значительный памятник Заман-баба, представляющий, очевидно, лишь ответвление ямно-катакомбного культурного единства.
Возвращаясь к вопросу о катакомбных курильницах, считая основными их признаками чашу с внутренним отделением, можно, с одной стороны, более осознанно посмотреть на весь круг среднеевропейских прототипов, которые наметил Л.С. Клейн [238. С. 48-53], а с другой — пересмотреть их внутреннюю типологию, рассматривая форму, конструкцию, орнамент как части единого комплекса, а их тождественные повторения — как указание на выявление единого типа.
От инструментария металлургов естественно обратиться к моментам типологического развития металлообработки (технология и проблемы географии и употребления сырья см. [495, 496, 497, 601-605]). Если керамическое производство по мере развития человеческой культуры приобретало во всё большей степени характер прикладной подсобной отрасли, стоящей особенно близко к нуждам и интересам домашнего хозяйства, то металлургия и металлообработка, напротив, выдвигались в техническом отношении на первый план, подчиняя себе всё больший круг производственных отраслей, включая их в единый хозяйственный комплекс.
Начало металлургического производства, хоть и умозрительно, но достаточно правдоподобно связывают со случайным появлением металлической руды в печи при обжиге керамики. Другая допустимая возможность возникновения этого производства — изготовление путём ковки изделий из самородных металлов (золота, меди). Во всяком случае, оба этих метода обработки металла — литьё и ковка — лежат в основе металлообработки буквально с первых зафиксированных её шагов. В культурах с преобладающей техникой литья в металлообработке процессы типологических изменений могли проходить с большей скоростью, чем там, где преобладала ковка, и к тому же значительная часть изделий, особенно тех, которые отражали различные экспериментальные поиски новых решений форм и технологий, шла в переплавку. Однако при высокосовершенной технике литья из меди и бронзы (а тем более из золота и серебра) воспроизведение на изделиях специфических реликтовых следов прежних технологий практически не вызывало затруднений, поэтому типологические ряды
для многих серий предметов могут быть реконструированы вплоть до исходных форм и прототипов. Сейчас надёжным инструментом для коррекции типологии, основанной на изменениях форм предметов, становится спектроаналитическое изучение металла, позволяющее строить типологию сплавов, устанавливать первичные и вторичные центры металлообработки, зоны их влияний и взаимовлияний, а также направления сбыта продукции различных центров в разные периоды их функционирования и источники сырья [603, библиография]. Однако здесь я рассматриваю вопросы, связанные со становлением и развитием форм изделий. Не касаясь ранних экспериментов, связанных с холодной и даже горячей ковкой [495], можно выделить в сформировавшихся уже металлургических производствах следующие периоды типологических изменений:
- Применение ковки из литых заготовок. Это заготовки, формы и размеры которых находились в прямой зависимости от способа разливки металла, полученного из руды, либо он застывал в тиглях округлённых форм, либо в специальных формах, позволяющих учитывать количество произведённого металла. Использование заготовок в виде слитков или изделий [555] одинакового размера, веса и формы [638, 684] способствовало стандартизации готовой продукции и её серийному производству.
- Использование наборов литых заготовок, представляющих собою полуфабрикаты изделий, которые путём частичного переоформления ковкой могут преобразовываться в орудия или оружие различных видов (ножи, кинжалы, наконечники дротиков и т. д.).
- Литьё изделий с расчётом на их последующую частичную доработку, примером чего могут служить не столько даже сами изделия из комплекса Сосновой Мазы, сколько их прототипы. Так, цельнолитые кинжалы из этого клада [602. С. 125, рис. 47, 10-14] отличаются очень характерной конструкцией рукоятей. У прототипов этих кинжалов такая рукоять представляла собой сплошной цилиндрический стержень, который затем прорубали вдоль средней части насквозь, а затем раздвигали отверстие таким образом, чтобы боковые стороны рукоятки приобрели выпуклые очертания, а вся
рукоять становилась в профиле овальной и более удобной для держания в руке. По такому же принципу изготавливались наконечники дротиков культур поздней бронзы, имевшие прорези в нижней части пера (был и другой тип копий-дротиков, которые имели в основании пера вырезы в форме полукружий. Их край был окаймлён выпуклым валиком, придающим жёсткость и прочность лезвийной части пера копья. Они с самого начала изготовлялись путём отливки). В первоначальной отливке лопасти пера едва могли выступать из конической втулки. Затем их распаковывали и расширяли дополнительно, прорубая в них отверстия [577. С. 187, рис. 72, 1-4]. Полная публикация материалов Старшего Ахмыловского Могильника [452] позволяет наметить некоторые линии развития этого типа наконечников копий и сопутствующих им топоров-кельтов в связи с изменениями форм металлических удил (см. образцы из мог. 136, 383, 509, 900).
- Многофазное литьё представляет собой отливку отдельных частей изделий (это может производиться в разъёмных литейных формах, где к тому же изделия отливаются целыми наборами), а затем сборку их в специальных формах для отливки соединительных деталей либо путём сварки частей. Так изготовлялись так называемые модели ярм иньской и карасукской культур [258. С. 44-46].
- Наконец, завершает ряд изготовление цельнолитых изделий любой степени сложности. Причём естественно, наивысшим достижением в производстве цельнолитой продукции является способ получения с помощью одной отливки целой серии однотипных или даже разнотипных предметов [141. С. 103, 104]. Этот типологический уровень, собственно, выходит за пределы системы доисторического производства. К характерным изделиям этого уровня принадлежит медная монета. В Древнем Риме стремились стандартизировать всякую продукцию \ вплоть до предметов искусства [587. С. 165],
Естественно, что форма, размеры, вес каждого изделия определяются его функциями. Оформление изделия, и даже в очень существенных деталях, определяется способом его изготовления, в основу которого
положены не только современные приёмы работы, но и реликты предшествующих уравнений. Характерные в этом отношении примеры могут дать андроновская, карасукская и сейминско-турбинская культуры эпохи бронзы, в которых, несмотря на их территориальную близость и различные взаимосвязи, обнаруживаются специфические особенности металлообработки. В анд- роновских памятниках имеется сравнительно немного металлических изделий. Большинство из них служили украшениями. Нетрудно установить их связь с вышеприведённой типологией, определив их место в 1-2 периодах. Основным исходным материалом для этих изделий служила бронзовая резаная проволока и прутья, которые перековывались в украшения на мелких наковаленках с рельсообразной рабочей частью [498. С. 100]. Наковальня из Осинкинского могильника не опубликована, хотя представляет особый интерес для изучения всего производственного цикла, ибо не только служила для плющения проволоки, но и специальные вырезы, выполненные на её основании, предназначались для выполнения операций по обработке спиральных завитков, которыми завершались концы браслетов и перстней [см. 212. С. 234-236. Благодарю Д.Г. Савинова за возможность подробно ознакомиться с коллекцией металлических и керамических изделий из Осинкинского могильника]. Впрочем, нельзя исключить, что архаический облик некоторых андроновских украшений может и не соответствовать прямо общем^ уровню андроновской металлургии. Украшения, как и предметы культа, могли изготовляться по более примитивным технологиям, чем производственно-бытовые изделия. В частности, находки в татарских курганах мелких бронзовых культовых изделий приходятся уже на время, когда железо получило повсеместное распространение, а бронза в это время ещё остаётся культовым “погребальным” металлом. В андроновских комплексах почти не представлены орудия и оружие [532. С. 13]. Однако большое число казахстанских находок, относящихся к эпохе бронзы, могут быть обоснованно возведены к этой культуре [599]. Наибольший интерес в плане наблюдений над развитием производственной техники представляют так на-
зываемые топоры с гребнями. Это тип цельнолитых бронзовых втульчатых топоров, у которых и проух, и рабочая часть оформлены мощными продольными гребнями, формирующими основные контуры изделия [145, табл. 12, 2, 10]. Представляется, что первоначально такой топор отковывался из металлического толстого прута, который сложно изгибался, чтобы получить втулку, скрепляющую рабочую часть с рукоятью. Эта деталь в конструкции топоров имела наибольшее значение, а для кельтов, как пещерных, так и в форме лопатки, была к тому же одной из наиболее сложных, отражая даже в металлическом исполнении первоначальный деревянный прототип см. [448, т. 16, 3]. Цельнолитые наконечники копий с большой круглой прорезью в основании пера, окружённой массивным высоким валиком ромбического сечения [676. С. 242, рис. 56], отражают тот же принцип изготовления, что и топоры. Впрочем, на примере всё тех же андроновских украшений можно видеть, что путь развития культуры был долгим, ибо находки в могильнике Орак [309, табл. XV, 10, 24, 25, 21], на Алтае, в западных районах распространения культуры, показывают, что на смену кованым серьгам приходят литые, которые при этом механически воспроизводят особенности формы первоначальных изделий [212, 1975. С. 236, прим. 25].
Предметы сейминско-турбинской металлургии обнаруживают наибольшее тяготение к 3-му и 4-му периодам указанной схемы. Так, определённо рукояти плоских треугольных ножей, первоначально изготовлявшиеся из резного дерева, при выделке их из бронзы первоначально свободно отделялись от лезвий [36. С. 116]. Аналогичные процессы усложнения формы при упрощении техники связаны с производством бронзовых и серебряных копий, кельтов, кинжалов. Многие типологические изменения целых серий предметов подсказывались самим способом отливки изделий в стандартных и технически совершенных литейных формах, вначале каменных, а затем глиняных и металлических.
При постоянном выполнении из камня сначала литейных форм, а затем матриц типологические изменения изделий не могли быть значительными, или же причи- 84
ны изменений восходили к непроизводственным сферам, были связаны с воздействием на производство социальных и этнокультурных перемен. Представляется возможным, что измельчание размеров предметов вооружения сейминско-турбинского населения могло быть обусловлено резким расширением их производства, что способствовало сохранению этих форм вплоть до раннего железного века [162. С. 241-243; 406. С. 183, рис. 3, 8, 9; 542].
В карасукской культуре Южной Сибири проявились две противоположные тенденции. С одной стороны, типичный комплекс карасукского металла склоняется к 4-му и 5-му периодам вышеуказанной типологии, а с другой — находки в некоторых памятниках кривинско- лугавских типов возвращают нас к уровню изделий 3-го периода. Не рассматривая подробно это сложное явление, которое связывают обыкновенно с наследованием карасукской культурой различных этнокультурных производственных традиций [612. С. 129], укажу лишь на одну возможность, объясняющую подобный производственный разнобой. Проявляется он к тому же не в пределах одного памятника, а в различных комплексах.
Причина может быть связана с тем, что какая-то часть субстратного населения подвергалась косвенному воздействию карасукской культуры, переняв у её населения некоторые знания металлургии бронзы и моду на определённые виды изделий и украшений. Пожалуй, наиболее показательные наблюдения связаны с появлением в ряде памятников широких бронзовых пластинчатых браслетов, которые с внутренней стороны украшены круглыми вдавлениями от пунсона различного диаметра, которые образуют в своих сочетаниях ромбическо-сетчатый узор. При осмотре внешних поверхностей этих относительно грубо исполненных браслетов [145. С. 63, 64; 196, рис. 20, 20] оказывается, что выпуклины на этой поверхности по своему виду напоминают очертания ложных заклёпок, воспроизводившихся как дань традиции на литых изделиях карасукской культуры. Карасукские “лапчатые привески” также могут выполняться не в литейных формах, а отковываться. Всё это — очевидные свидетельства воспроизведения форм престижных предметов металлургами более низкой ква-
лификации. Однако в связи с этим примером возникает вопрос о значении этого явления: что это — просто подражание; попытка воспроизведением высокоцени- мой вещи возвысить свой социальный статус в рамках своего коллектива; способ приобщения к чужой этнической культуре. Наиболее вероятна возможность сочетания всех этих вариантов в одной и той же культурной традиции, учитывая, что все памятники, в которых сохранились (а не просто могут быть реконструированы) сложные агрегаты, относятся уже ко времени, когда первые формы имущественного неравенства уже сложились. Таким образом, вопрос престижности уже утверждается в сознании в той ли иной форме (наследственных прав, причастности к власти, лучших условий жизни в силу региональной специфики и т. д.), а остальные явления, как причины передачи материализованного опыта, естественно, существовали и ранее. Напомню несколько показательных примеров. Игральная доска вместе с шашками (нарды? [209. Т. 1. С. 176, 177]) обнаружена в могиле “царицы Шубад” (жрицы Пу-аби). Это блестящее произведение искусства. Однако аналогичная по принципу организации игрового пространства доска, сделанная значительно менее броско и помпезно, встречена в могиле 731 (третьей фазы заселения) на харап- пском памятнике Шахр-и-Сохта (Ист энд Вест, 1977, с. 455, рис. 18). Аналогичен характер многочисленных кремневых копий металлических орудий.
Отчасти в связи с лапчатыми привесками формируется более общий вопрос о типологии металлических изделий карасукской культуры. В некоторых изделиях обнаруживается типологическая деградация [196. С. 29; 612, табл. 36, 9]. В частности, процесс измельчания моделей ярм и упрощения их форм выходит за рамки карасукской культуры, переходит в татарские и даже та- штыкские памятники [331. С. 89, 91]. Обращает на себя внимание, в частности, изменение форм бубенчиков, украшавших первоначально концы ярм. Резко уменьшившийся в размере бубенчик превращается в шаровидное утолщение на концах ярма, а о прорезях в бубенчике напоминают лишь несколько небольших насечек, нанесённых на этот шарик. В нескольких экземплярах из- 86
вестны серьги с бубенчиками, относящиеся к карасук- скому времени [196, рис. 11, 5; 332. С. 23, рис. 14, 5]. Имеются также ножи с бубенчиками. Можно думать, что бубенчик на них со временем заменяется изображением колеса с четырьмя спицами или даже кольцом. Предметы со звенящим бубенчиком требовали очень тщательной выделки. Расширение производства вело к замене бубенчиков имитацией. Оставалось лишь воспоминание о нём в виде определённого внешнего контура, который нёс, вероятно, ту же апотропеическую нагрузку. Большинство карасукских привесок имеют в нижней части три выступа, по очертаниям напоминающих раскрытый бубенчик [5 31. С. 247, 249; 613. С. 119, рис. 3]. Находки нескольких карасукских подвесок-ложечек могут демонстрировать другой путь упрощения производственной технологии при воспроизведении всё того же бубенчика. Но в то же время они могут объяснять первоначальный способ устройства верхней части этого сложного украшения. Это могло быть несколько скобочек, соединённых шарнирами, — нечто вроде короткой цепочки, на которой подвешивался звонок, то есть здесь тенденция к упрощению конструкций при достижении максимально высокого уровня развития техники проявляется в полную силу. Имитации подобных цепочек представлены на серьгах УНУ вв. до н. э. из Грузии (АО1983, с. 473).
К числу специфических бронзовых изделий, формирующихся на грани бронзового и железного веков, принадлежат уздечные наборы, обнаруженные теперь уже на огромных пространствах Евразии [857]. Они включают удила, псалии, некоторые украшения и детали уздечек (бляхи, перекрестья, нащёчники, пронизи) (см. [105, 144, 376]). Повсеместное применение в степном поясе Евразии и примыкающих к нему районах исключительно двухсоставных удил указывает на исконное единство формирования конструкции металлической конской, Узды (другой путь её формирования связан с изобретением односоставных ближневосточных по преимуществу штанговых удил. В сущности, этот вид удил не выходил из употребления вплоть до римского времени, что подтверждают находки на Балканах). В этом нет ниче-
го неестественного вследствие, во-первых, возможности! очень быстрого распространения коневодства из одного или немногих взаимосвязанных центров, что документально подтверждено на примере Северной Америки, где коневодство за два века охватывает весь материк [263], а во-вторых, наличия предшествующей волны распространения колесниц в Евразии в середине и второй половине II тыс. до н. э. [268, 269, 271]. Оформление внешних концов удил указывает на существование не менее двух центров, в которых протекала разработка конструкции удил. Причём по типологическому развитию западных и восточных образцов ясно, что эти центры долгое время оставались независимы. Удила с двумя кольцами на внешних концах сохраняют на своих литых штангах воспроизведение выпуклых перевитых нитей, что свидетельствует с очевидностью о том, что они восходят к образцам, скрученным из толстой проволоки. Образцы таких удил встречаются в памятниках Европы [204. С. 105; 647]. Для другого основного типа удил со стремявидными кольцами давно указана возможность восточного происхождения. Их наличие в памятниках раннего железного века Алтая определило их общую хронологическую позицию [147. С. 10].
В связи с находками в кургане Аржан в Туве идёт процесс удревнения дат этих удил [151. С. 12, 14; ср. 332]. Однако, не рассматривая их хронологическую шкалу (см. её основания [152. С. 61]), следует указать на общий порядок типологического ряда этой формы удил. Концы в форме стремени — это, естественно, чисто формальное определение по аналогии. Причём аналогии, которая и не существовала к моменту создания (да и всего периода существования) данного типа удил [16. С. 14; ИЗ, табл. XXXI]. Впрочем, эта форма может быть оценена с чисто технических, конструктивных позиций. Во-первых, аналогичные скобы служили для закрепления ремней на пряжках конских подпруг. Принцип стабильного закрепления ремней на подобных скобах сохранился поныне. Такая форма скобы не даёт ремню сбиваться на сторону и позволяет сохранять неизменное соотношение между ремнём и пряжкой. Несколько находок таких удил, сделанных в Средней
ДЗИИ и Казахстане [7. С. 44, 45, табл. I, с. 52, табл. III; 45], указывают на то, что в закреплении ремня в удильнЫх кольцах в строго фиксированном положении мог быть прямой смысл. Это очень массивные удила. Их боковые кольца, а точнее, прямоугольные прорези на концах длинных выступов расположены на кронштейне, в который упирался псалий полулунной формы, надетый на указанный выступ. При закреплении ремня в предназначенной для него прорези псалий жёстко сочленялся с удилами и получалась строгая узда, которая, очевидно, изготовлялась для каждой лошади индивидуально, так как требовала специальной подгонки её к морде. Псалии имели с внутренней стороны две скобы, предназначенные для закрепления раздвоенного на- щёчного ремня. Вся конструкция находит близкие аналогии в узде лошадей, изображавшихся в колесничной запряжке на ассирийских рельефах. Причём жёсткое и неподвижное закрепление поводьев, а точнее — вожжей, вполне было оправдано при применении лошади в запряжке, при отсутствии прямого свободного контакта между конём и всадником.
Эта система очень быстро выходит из употребления. Соединение удил с псалиями становится мягким, что заимствуется у системы западных двухкольчатых удил, или полужёстким, как в случае применения V-образных пса- лиев, типичных в комплексах Алтая и Тувы [143. С. 171]. Скобы на внешних концах удил становятся крупнее, свободнее, напоминая всё больше скобы на пряжках. Со временем они заменяются крупными круглыми кольцами, как, к примеру, в алтайских курганах [491, табл. XXIII].
Характерно, что в псалиях и перекрестьях ремней обнаруживаются первоначально большие различия, которые также постепенно стираются. Достаточно сказать, что перекрестье из трубок и псалии с короткими троч- ками в каждом из трёх отверстий стойко связывались с двухкольчатыми удилами. Тогда как для стремячковид- ных удил типично сочетание с псалиями, у которых отверстия размещаются в разных планах (центральное — поперёк пластины псалия, боковые — вдоль неё), и с перекрестьями в форме пуговицы, состоящей из плоского кружка, на котором на четырёх коротких ножках
закреплена полушарная бляха либо фигурная пластина, со временем уменьшающаяся в размере. Конечно, учитывая огромный территориальный разброс находок, только чёткое построение локальных шкал может дать надёжную основу для установления ясной хронологической последовательности процессов изменения конструкций узды верхового коня в евразийских масштабах (ср. выделение локального центра коневодческой культуры в соседстве с Китаем [763. С. 231-246].
Вопрос о типологических моментах в схеме развития колёсных средств передвижения будет рассмотрен в гл. I второй части работы.
Даже суммарный обзор отдельных элементов и проявлений материальной культуры в Евразии от неолита до рубежа новой эры показывает, что в областях исследований керамического производства, металлообработки и, как далее будет показано, средств передвижения возможности типологического метода не только не исчерпаны, но многие типологические построения, несмотря на громадный рост фактического материала, остаются, по существу, в стадии предварительной теоретической разработки или пока ещё тяготеют к упрощённым классификационным схемам. Выход из подобной ситуации может быть намечен в плане комплексного анализа всего производственного процесса и его материальных результатов (материальной культуры), а также отделения сторон технического прогрессивного развития в его как общечеловеческих, так и локально-национальных формах от традиционных устойчивых регионально-автохто- нистских тенденций в реализации и самовыражении этнических культур.
Глава III
Материальная культура
в диагностике процессов доисторического
этногенеза
Проблема становления современных этнических образований, формирования сред составляющих их этнических групп и у их отдельных представителей определённых стереотипов поведения, общения, взаимоот-
ношений находится в тесном и постоянном взаимодействии с другой проблемой, сводящейся к установлению форм зависимости указанных стереотипов и внешней среды, материального окружения, образующего пространственные, временные, качественные пределы и фон для деятельности людей, объединённых в различные по размерам и структуре коллективы. Состав же самого материального окружения двухкомпонентен. В него включаются природа, материальный мир, существующий по своим собственным внутренним законам, а также всё созданное человеческими руками, трудом и разумом — культура человеческого общества. Большинство определений, несмотря на их многообразие и принципиальные отличия [65. С. 88-143; 330. С. 12, 13, 283295; 478. С. 29-34; 780], согласно выделяют материальную культуру в качестве особой самостоятельной части человеческой культуры.
Материальная культура — всё, что, будучи создано человеческим трудом, существует и применяется людьми в каждую определённую эпоху для хозяйственных, производственных, бытовых, культовых, эстетических и иных целей — до сих пор не получила унифицированной оценки в качестве этнического показателя. Практически имеется три группы мнений нщэтот счёт. Во-первых, стойко утвердилась негативная оценка связи этнической и материальной культур, обусловленная наблюдениями над высокоразвитыми, устойчивыми, многолюдными этносами, у которых традиционные черты сохраняются на протяжении не менее тысячелетия, хотя ориентация производственно-культурных связей за этот период неоднократно менялась. Иллюстрируют подобный подход особенно часто документальными данными из истории Европы. Во-вторых, признаётся возможность появления в какой-либо культуре новых отраслей производства и предметов материальной культуры, которые воспринявшее их население продолжает считать “иноземным” наследием. Наконец, в-третьих, формы Материальной культуры подразделяются на такие, которые присущи определённой этнической в самом широком смысле среде, и другие, появляющиеся как ар-
тефакты, необходимые для проживания человеческих коллективов в определённых экологических зонах.
Эта последняя позиция, наиболее полно разработанная в исследованиях М.Г. Левина и Н.Н. Чебоксарова [351], оказывает преобладающее воздействие на формирование современных мнений о роли материальной культуры в диагностике этногенетических процессов, Нельзя сказать, что она полностью заменила лингвистические теории, сложившиеся ещё в прошлом веке и получившие широкое распространение в практике сравнительного языкознания, которые утверждали, что у древних народностей, носителей праязыков, являвшихся предками современных языковых семей, имелась у каждой своя монолитная своеобразная материальная культура, состав и особенности которой находили адекватное отражение в словарном фонде соответствующего праязыка [393; 515. С. 44-46; 533. С. 259-265]. Однако современные лингвистические теории во многом следуют этнографической теории “культурно-хозяйственных типов и культурно-исторических зон”. Впрочем, в палеоэтнографических исследованиях значение материальной культуры в изучении процессов этногенеза, преемственности народной культуры ставится в прямую зависимость от одного хронологического рубежа, который у различных этнических групп, правда, может относиться к различным временным периодам, отстоящим от наших дней на триста лет и более. Эта хронологическая веха определяется временем первого появления письменных сведений о том или ином сохранившемся до наших дней этносе.
Письменные сведения, а затем и этнографические описания становятся в подобных случаях единственными общепризнанными источниками информации о соответствующей этнической группе. Иначе решается проблема дописьменных, доисторических культур. Сама по себе характеристика этих культур строится исключительно на материальных показателях. Ведь даже свидетельства об особенностях тех или иных древних обрядов и ритуалов и о самом их существовании основываются только на данных материальной культуры. Причём в реконструкции культовых действий прини-
даются во внимание непроизводственный характер инвентаря, специфические сочетания предметов, а также этнографические аналогии, указывающие на применение сходных предметов в аналогичных контекстах для ритуальной практики.
Последний способ интерпретации оценивается исследователями различным образом, чаще всего его воспринимают как показатель стадиальной близости, особенно если этнографические примеры по аналогии со сравнительным методом в интерпретации явлений духовной жизни, применявшимся Дж. Фрэзером, относятся к культурам разных народов, стран и даже континентов. Иногда интерпретированная аналогия служит исследователям основанием для сближения древней культурной традиции с обычаями определённой современной этнолингвистической группы, особенно в тех случаях, если современная группа проживает в регионе, где были зафиксированы реликты сходных древних обрядов. Это способствует утверждению автохтонист- ских концепций. Достаточно вспомнить о постулировании связи между современным тунгусским населением и неолитическими обитателями Прибайкалья на основании того, что у последних был обнаружен^аряд, реконструированный как тунгусский нагрудник [439. С. 161-165]. Наконец, встречается и более строгий подход, когда аналогия, почерпнутая из этнографических материалов или исторических описаний, используется лишь как свидетельство наличия в древней археологической культуре сходного обряда, который сам по себе, если не входит в какой-либо сложный комплекс признаков, объединяющих древнюю и новую культуры, не может служить показателем генетического, а шире — и этнического родства.
Однако ещё специфичнее складывается оценка роли материальной культуры в идентификации этноса в случаях, когда делаются попытки наложения карты этнических групп, составленной по историческим описаниям, на археологическую карту, ^ключающу^^куяьтурЦх в идентификации этноса в случаях-, когда делаются пД-х Пьггки—налх1жения—жар1ььэтнических.труппх^ ной^по-историческим.описаниям, на археологичсску^Д 93
карту; включающую культуры и памятники соответствующего времени. Пока наиболее удачные и надёжные примеры подобных интерпретаций связаны с наблюдениями над культурами, принадлежавшими племенам, жившим близ римского limes [901, 1974J, а также с сопоставлением летописной карты славянских племён и территориальных групп, выделенных по распространению специфических украшений женской причёски в курганных захоронениях [512. С. 93, 100, 139, 143, 152, 154, 163, 165, 174, 271]. Попытки подобных сопоставлений для культур скифского мира пока небезупречны и ведут к обострению дискуссий, длящихся с начала XIX в. [420. С. 61-162; 494. С. 107, 191]. Ещё более дискуссионны опыты привязки данных средневековых восточных географов и историков к археологическим культурам соответствующих периодов [51. Т. 1. С. 1-4; 153. С. 370; 537. С. 131 и сл.].
Таким образом, наибольшую трудность в выявлении этнических образований представляет именно переходная эпоха от дописьменной к письменной истории. Связано такое положение в первую очередь с резкими различиями критериев для характеристики этнических образований этого времени в археологических и этнографических исследованиях, а также с целым рядом методологических определений, в которых пока не достигнуто договорённости. Так, неустойчиво различение древних этносов и этнических общностей. Если понимать под последними группировки, объединённые генетическим родством, но разделившиеся в древности, то неизменно будет возникать вопрос о значении последующих контактов в общих пределах этих группировок или их значительных частей, то есть практически о возможности вторичной консолидации этнической общности в единый этнос. Далее, не определены в теории такие случаи, когда единая этническая группа консолидируется из генетически разнородных коллективов. Особые сложности вызывают проблема контактов при расселениях и переселениях и становление контактных этнических образований в условиях этнокультурных пограничных территорий [65. С. 70, 127].
Ещё важнее выяснение соотношений между этнонимами и реально существовавшими этническими группами. Как показывают исследования индейских этнолингвистических групп и племенных образований на западе США [263], эта проблема недостаточно чётко решается даже при работе с живыми популяциями. Кроме того, понимание единства этноса во многом ставится в зависимость от форм политических объединений, в которые этот этнос включается. Определение живой этнической группы опирается в основном на такие внематериаль- ные характеристики, как психический склад, языковые формы и традиции, общность бытовых, хозяйственных и других коллективных установок. Многообразие определяющих моментов способствует тому, что этнические группы, оказывающиеся предметом этнографических описаний, обычно немноголюдны и не занимают значительных территорий, резко превосходящих по объёму круги брачных связей [75. С. 250-253, 262; 900а. С. 22]. На уровне таких коллективов и возможно было бы сопоставление с археологическими материалами. Но именно сопоставление различных, хотя и взаимосвязанных категорий предметов материальной культуры практически отсутствует, не говоря уже о том, что в исследованиях представлено мало данных, позволяющих обоснованно сравнивать производственную деятельность древнего населения и более поздних этнографических групп. А именно такое сравнительное исследование, позволяющее строить генетическую типологию серий предметов материальной культуры, развития отдельных отраслей производства, а также производственных, хозяйственных и бытовых навыков, традиций и принципов определённых этнических групп, только и может дать ответ на вопрос о реальном соотношении этнических культур исторического и доисторического периодов. В сущности, те же ограничения действенны и в отношении выяснения генетических связей древних и современных языков в тех случаях, когда эти связи устанавливают по набору лексики, характеризующей различные стороны хозяйственной, бытовой, религиозно-культовой, социальной деятельности человеческих коллективов.
Все перечисленные сферы деятельности служат для того, чтобы обеспечить возможно более стабильное, бесконфликтное развитие жизнедеятельности коллективов. Именно в этих сферах осуществляются накопление и распределение пищевых запасов, производство и распределение трудового, бытового и военного инвентаря, регламентация социальных, правовых, семейных групповых и возрастных отношений. Все эти сферы связаны с производством и распределением материальных благ. Таким образом, способ производства, включая основные его компоненты: сырьевые ресурсы, организацию производства, материалы и орудия труда и производственные отношения, определяет в основном функциональную специфику и мощность этих сфер. Материальная культура для дописьменных эпох древности является единственным надёжным показателем специфики способа производства и уровня производства. Учитывая, что этническая специфика коллектива влияет на характер производственных отношений, а традиционный этнокультурный опыт человеческой деятельности определяет формы и наборы орудий и способы их употребления, в принципе значение материальной культуры как этнического показателя в обществах, не вступивших в фазу современной промышленной революции, и особенно в группах и коллективах с доремесленными формами производства очень велика (см. [724]).
Просматривая комплексы материальной культуры последовательно от более древних к более поздним эпохам, можно выяснить, что установление этнической специфики упрощается по мере выявления неизвестных ранее отраслей производства в материалах древних памятников в связи с расширением наших знаний о способах использования древнего инвентаря и сооружений как в производственной, так и во внепроизводственной сфере.
Фактически большой объём сравнимой информации по технике производства, включая и образцы древнего искусства, появляется уже в эпоху древнего палеолита. Разнообразные приёмы обработки камня (преимущественно кремня) с расширением фактических знаний группируются в системы взаимообусловленных
действий, связанных с производством определённых видов инвентаря. Выделенные на основе этих признаков группы могут быть чётко локализованы во времени и пространстве, что свидетельствует о формировании стойких культурных традиций. Однако на пути выяснения этнокультурного характера этих традиций стоит целый ряд трудностей, связанных с непроизводственными сферами деятельности. Так, данные о погребальных обрядах слишком малочисленны, чтобы можно было определить их строго локальную традиционную и временную специфику. Находки погребального инвентаря единичны (см. [36. С. 41-43; 121. С. 78, 80]).
Ещё сложнее обстоит дело с памятниками искусства. Мелкая пластика и, в первую очередь, женские фигурки из бивней мамонта обнаруживают общие закономерности в отношении техники её производства и типологических изменений канонических образцов [2]. Характерно, что почти повсеместно фигурки, которые в основном передают индивидуальные черты телосложения, либо лишены голов, либо их головы, особенно лица, переданы крайне схематично. Кроме того, в них никогда не проделывали специальных отверстий для подвешивания, а у тех экземпляров, которые носили подвешенными, шнурок продевался в отверстие, прорезанное между ногами, так что изображение висело вниз головой, зато его “костяная плоть” не повреждалась, что, скорее всего, указывает на магический смысл этих статуэток, устойчивое представление о том, что порча рукотворного, резко уменьшенного по сравнению с натуральным размером и обобщённого изображения может повредить тому лицу, чьей копией это изображение являлось. Конечно, если бы не единство канонов в пределах искусства, можно было бы подойти к самому факту магической сопричастности индивидуума и его копии только как к проявлению каких-то общечеловеческих традиционных стереотипов мышления [283. С. 37-42]. Но реальность типологии статуэток указывает на существование во многих коллективах западноевразийского палеолитического населения комплекса идей об определённой связи между индивидуумом и его копиями-образцами, которые в дальнейшем полу-
чили реальное оформление в египетском погребальном обряде, в представлении о “телесной душе” (ка), о ду- шах-заместителях и т. д. Однако реконструкция на базе таких наблюдений единой палеолитической этнокультурной общности на указанной территории встречает вполне законные возражения. Во-первых, даже если принять во внимание наличие или отсутствие соответствующих материалов для исполнения изделий [571], общие различия в специфике монументального искусства одной и той же территории для одного времени довольно значительны [933]. Во-вторых, полный параллелизм, скажем, в конструкции жилищ, наборе инвентаря, специфике предметов искусства между стоянкой Авдееве и одним из комплексов Костенок [1. С. 9, 30; 120] говорит о том, что человеческие группы, связанные прямым генетическим родством, в материальной культуре обнаруживали в этот период значительно больше сходства, чем в более поздние эпохи. Помимо этого разнообразие строительных технологий, стойко выраженное в различиях конструктивных особенностей жилых сооружений, свидетельствует о самобытности материальных традиций отдельных коллективов, на которую указывают и различия в принципах организации систем счёта у разных групп населения данного ареала [574]. Впрочем, вопрос о первичном или вторичном характере всех этих расхождений ещё требует специальной разработки.
Конец мезолита — это начало стабилизации населения и непрерывного восхождения человечества по пути прогресса [590]. Фактически со времени формирования основных отраслей производящего хозяйства — скотоводства и земледелия — развитие материальной культуры становится процессом непрерывным и целенаправленным, а типологическое развитие орудий труда и других предметов материальной культуры — отчётливым показателем совершенствования производственной техники. К числу неизменных критериев при изготовлении изделий, предназначавшихся для коллективной производственной деятельности, следует отнести: а) эффективность использования; б) надёжность в употреблении; в) универсальность назначения; г) экономичность в отношении сырьевых и трудовых затрат при изготов-
лении; д) стандартность, серийность орудий, позволяющую с равным эффектом пользоваться ими любому члену коллектива, подготовленному к соответствующему труду.
Действием этих критериев обусловлены изменения форм изделий от сложных к простым благодаря рационализации технических операций. При этом во всех видах материальной культуры постоянно сочетались элементы традиционных норм и инноваций. Соотношения их не оставались неизменными в течение длительных периодов. Они колебались под давлением изменения функций изделий, производственных процессов, перемены во взаимодействии человека с природой. В частности, этнографические примеры и исторические данные подтверждают, что в первобытных коллективах огромное значение придавалось действиям по старинке, которые будто бы обеспечивали успех, облегчали путь к нему. Естественно, на инструментах и орудиях старались воспроизвести детали, утратившие первоначальное функциональное значение, если они не мешали выполнять те производственные функции, для которых предназначались данные изделия. Такие рудиментарные детали образовывали на предметах “технический орнамент”, приобретавший затем магическое и эстетическое значение.
Одно из основных достижений неолитической эпохи — активное развитие керамических изделий, в которых ярко проявлялось сочетание утилитарных и магических функций. Керамика как этнокультурный и узколокальный показатель сохраняла значение до этнографического времени, в связи с тем что керамическое производство очень медленно переходило к промышленной фабрично-заводской организации. Производство керамики для хозяйственно-бытовых нужд осуществлялось в основном либо отдельными мастерами [56, 193], либо артелями [129].
Назначение керамики было очень разнообразно. Она служила для собирания запасов, заменяя (у некоторых коллективов даже полностью) контейнеры из других материалов; для приготовления, распределения и потребления пищи, для хранения запасов; как домашняя ут-
варь; как мера объёма, а для некоторых веществ и веса (например, сохранившееся поныне у горных памирских народов измерение зерна в “тюбетейках” — весовые характеристики и объём этой мерки могут резко колебаться [186. С. 228; 416. С. 28, 67; 531. С. 265] - восходит, видимо, к глиняной чаше как мере сыпучих тел).
Разделение сосудов на группы индивидуального и коллективного употребления даёт возможность формирования среди них достаточно чётких стандартов размеров и объёмов, которые определяются не только функциями сосудов, но и техническими возможностями производства, достигнутыми в том или ином коллективе, например умения лепить большие формы так, чтобы они не деформировались в процессе изготовления под тяжестью собственного веса и во время перемещения до места обжига. Размеры и конструкция печей, как и специфика средств транспортировки, лимитировали уровень развития керамического производства. А меры длины, веса, объёма сохраняют этническую специфику и при очень высоком развитии международной торговли, как показывают данные греко-римской эпохи и средневековья.
Все разновидности украшения посуды (не только “технический орнамент”) так или иначе были связаны с её утилитарным назначением. Правда, эта связь либо может оказаться для нас непонятной, либо постепенно теряется в процессе типологического развития керамических изделий. К примеру, исторически сложились четыре способа закрывания сосудов, которые отражены в их формах. Горла сосудов культуры шаровидных амфор исполнялись в виде низкого усечённого конуса, основание которого покоилось на плечиках, снабжённых ручками с горизонтальными отверстиями. На такое горло надевалась специально подогнанная миска, аналогичная по форме и также с ручками по бокам, с помощью которых крышку привязывали к тулову (в комплексах Злоты и культуре шаровидных амфор юго- запада СССР крышки не применялись [511]). Со временем этот способ закрывания сосуда забылся, но такие элементы, как ручки, усечённо-коническое горло и т. д., по традиции продолжали оставаться характерными элементами, определяющими специфику. Другой
способ плотного закрывания сосудов был связан с применением сферических мисок. Обычно применение таких мисок указывает на использование в процессе изготовления сосудов специальных поворотных подставок, предшествующих гончарному кругу, а также на изготовление сосудов из отдельных стандартных частей [248. С. 55, 56]. Одна такая миска с отверстием в донной части, равной диаметру горла сосуда, прилеплялась к этому горлу; другая должна была точно входить в нижнюю миску и закрывать горло, обеспечивая почти герметическое закупоривание сосуда. Со временем утилитарное значение этой системы забылось, и, хотя её элементы прошли долгий путь развития от воронковидных кубков [634. С. 318; 859. С. 188] через металлические формы скифской эпохи [375. С. 133; 466. С. 113, рис. 14, 2) вплоть до тюркского времени [233. С. 597], первоначальное их значение объяснимо только традицией, обусловленной взаимодействием между собой в разные эпохи народов, у которых сохранялась посуда с подобными особенностям. Затыкание сосудов пробкой или применение плоской крышки, естественно, могло возникать неоднократно и в различной среде.
О ритуальном назначении глиняной посуды со времени её широкого распространения можно судить по миниатюрным моделям, не имевшим практического назначения. Они особенно типичны для раннеземледельческих культур. Это подтверждает также появление специальной ритуальной керамики и широкое применение сосудов в погребальных обрядах.
Известно, что лук с натянутой тетивой является единственным прототипом всех струнных музыкальных инструментов [646]; Бахман, 1969), и тем самым они восходят к мезолитическому времени. Глиняные же сосуды с барабанами (и, шире, с ударными инструментами [665. С. 258, 260; ср. 50)] связаны менее органично, ибо деревянные продольные и поперечные, барабаны и била восходят к культурам лесных племён, металлические же гонги и барабаны распространились лишь в конце бронзового века. Однако не следует недоучитывать такого применения керамики. Сосуд с натянутой на его устье кожаной мембраной служит прекрасным
резонатором и пригоден для музыкального сопровождения ритуальных земледельческих плясок. Пожалуй, надёжнее всего может быть реконструирован барабан ранних земледельцев при исследовании больших серий так называемых биноклевидных сосудов трипольской культуры. Эти модельки [635. С. 282], состоящие из соединённых попарно глиняными плоскими перемычками трубочек, могли воспроизводить крупные кадушки (возможно, первоначально деревянные, если судить по конструктивным особенностям некоторых перемычек), имевшие помимо плоских перемычек в средней части тулова сверху широкую скобу или ручку. В ручку должен был продеваться шест, на котором кадушки, хорошо уравновешенные благодаря равным объёмам и одинаковой форме, могли транспортироваться парами носильщиков. Однако у всех моделек концы трубочек открыты и снабжены небольшим раструбом. Возможно, дно кадушек делалось из кожи, которая и натягивалась на глиняный раструб, а раструб прочно обвязывался. В них можно было унести с полей большое количество зерна, а пустые контейнеры могли служить барабанами. Здесь появляется связь ритуального и утилитарного назначения сосудов, которая ещё более ясно прослеживается в орнаментальном оформлении керамики.
Специалисты порой склоняются к мысли, что орнамент керамик, особенно расписной монохромной и полихромной посуды, может быть трактован как система однозначно понимавшихся в древности символов, образовывавших некий единый язык художественного творчества, посредством которого древние мастера повествовали о космических силах, астрономических наблюдениях, календаре, о сроках земледельческих и скотоводческих работ и пр. Каждый сосуд оказывался как бы символической записью произведений, подобных “Теогонии” или “Трудам и дням” Гесиода. Конечно, перспектива прочтения символов “орнаментального письма” очень заманчива. Однако образцы древней письменности с их вполне чётко разработанной грамматической, графической и даже фонетической символикой в процессе расшифровок получили самые разнообразные толкования [573, 913], которые при
окончательной дешифровке оказывались полностью несостоятельными [573], а этнографические данные о трактовке графически сходных символов в разных культурах указывают на необычайную изобретательность человека в подходе к пониманию значения аналогичных фигур и их сочетаний [126. С. 13-22]. В орнаментах керамики необходимо различать целый ряд разновидностей, которые даже в пределах единого культурного массива [832. Т. 1. С. 196] не могут быть трактованы однозначно. Ведь помимо “технического” и смыслового орнамента (последний выявляется в тех случаях, когда в абстрактной символике удаётся распознать схематизированные реалистические изображения) существуют пережиточные, подражательные, переосмысленные виды орнаментики, не говоря уже о произвольных геометрических построениях, подсказанных древнему мастеру воображением и формой орнаментального поля (о термине [275. С. 135, 136]).
Этнокультурная специфика керамики особенно ярко проявляется в ритуалах. Большинство из них малодоступны для исследования, так как ритуальные комплексы, кроме могильных, редко становятся объектами раскопок, поэтому особое внимание приходится уделять применению керамики в погребальных обрядах. Ясно, что об этнокультурной принадлежности керамики говорят само применение её в обрядах, её состав, специфика форм и орнаментов, размеры. Но изменения обрядов, их символики и связанных с ними ритуальных действий могут происходить при переходе от одной эпохе к другой, при переменах религиозно-идеологических воззрений, при различных формах взаимодействия с окружающими субстратными и суперстратными и группами населения. Поэтому, сколь бы ни были показательны особые керамические комплексы для каждого определённого керамического среза [266. С. 357, 358], смена культуры или этнической среды может полностью изменить картину ритуалов, т. е. раскрытие этнического значения подобных показателей зависит от надёжности выявления конкретных взаимосвязей их с генетическими изменениями и процессами, отражаю-
щими непрерывное развитие одной культуры либо указывающими на смену культур.
По материалам из различных, но взаимосвязанных общностей могут быть прослежены некоторые конкретные особенности ритуальной керамики. Так, несомненная зависимость существует обычно между содержимым сосуда, его формой, внешним оформлением. Но если форма подсказывается механическими и физическими свойствами содержимого (скажем, узкое горло и раздутые бока у сосудов, предназначенных для хранения, приготовления и потребления пищи), то могли выполняться и различные символы, оберегающие пищу от порчи, от “сглаза”, наговоров, отравления (ср. заклятие Эгиля [499. С. 138]). В то же время на сосудах, предназначенных для хранения посевного зерна, появлялись помимо символов-оберегов различного рода повествовательные сюжеты, связанные со смертью, рождением и даже возрождением, т. е. с циклом общечеловеческих представлений, выраженных, например, в египетском мифе об Осирисе и его судьбе [67. Т. 1. С. 68-72]. В свою очередь, этот сюжет перекликается с различными донаучными [451] представлениями о происхождении мира, человечества, этногенеза и т. п. Однако в процессе развития, схематизации символов, смены ритуалов подобные сюжеты могут быть неоднократно переосмыслены.
Ещё сложнее вопрос о ритуальном оформлении сосудов, выполнявших функции погребальных урн. Хотя их применение обусловлено исключительно ритуалом тру- посожжений, оно не может явиться само по себе пока-. зателем единства этнокультурной традиции. Пожалуй, наиболее чётко проблема символики таких урн изучена на италийском материале [421. С. 64, 81, 82, 84]. Урна не только оказывается вместилищем праха, но и становится “жилищем души”, что выражается в форме урн, напоминающих жилые постройки. Урна также может воспроизводить и тем самым увековечивать образ предка [422. С. 125, 126], повествовать о его деяниях и заслугах. Кроме того, на ней выполняются различные охранительные символы, т. е. весь тот набор знаков и их сочетаний, который позже был представлен на эт-
ясских и римских погребальных рельефах [183. С. 34, 55, 37; 683; 874; 910].
формы и украшения ритуальной керамики, будучи распределены по хронологической шкале и размечены на карте, указывают на крупные регионы, в пределах которых осуществлялись этногенетические или этнокультурные связи (порой различить эти две категории взаимоотношений человеческих коллективов бывает очень трудно). Показательно территориальное и хронологическое размещение глиняных ритуальных, точнее, погребальных портретов, которые появились на Ближнем Востоке в самом начале неолитической эпохи (Иерихон, маски на черепах [394. С. 44, 45]) и которые охватывают огромные территории, обнаруживаясь в погребениях энеолита и бронзового века вплоть до памятников катакомбной культуры [237. С. 105-109; 447. С. 300] степной полосы европейской части СССР. Их ареал к железному веку возрастает, заходя в Среднюю Азию [480. С. 24-29], Южную Сибирь [331. С. 102-104; 655.. С. И; 873. С. 72-81], в Среднюю Европу. Правда, в процессе распространения намечается эволюционный переход от масок, выполненных на черепах, к подлинному скульптурному портрету, который выполнялся даже в нескольких экземплярах. Причём часто копии делались с формы, снятой с первоначальной модели [9. С. 242-244; 11. С. 44-53; 759. С. 519-552; 927, № 100]. В связи с такими действиями, установленными благодаря археологическим данным и получившими косвенное отражение в рассказе Геродота об обычаях исседо- нов (IV, 26), использовавших в ритуалах маски предков из золота (аналогичные, видимо, тем, которые встречаются в погребениях микенских династов [52, рис. 1012]), возникает вопрос, какого рода генетическое и историческое единство они отражают. Является ли традиция, порождённая этим обычаем, особенностью этнической культуры, либо она связана с распространением определённых языковых семей? Или и то и другое одновременно.
Учитывая многотысячелетний период формирования обрядов, связанных с портретом, появление их также в Древнеегипетском ритуале, в скульптурном портрете, ве- 105
роятнее всего, указывает на наследие очень отдалённого периода культурного единства евразийских народов, никогда не исчезавшее из их памяти и возрождавшееся в такой среде, в которой в течение долгих периодов сохранилась сложные иерархические социальные структуры с чётко выраженными ранговыми (посмертный портрет изготовлялся далеко не для всех членов коллектива) различиями. В то же время обычай использования портрета в погребальном обряде может иметь большое значение для локализации археологических памятников тех же исседонов, связанных с населением, в погребальных обрядах которого типичны захоронения без голов и обособленные захоронения черепов. Для эпохи бронзы на территории СССР известны пока две культуры, которым присущи подобные обряды. Это абашевская культура в Поволжье и Приуралье [576] и Окуневская культура в Южной Сибири [33]. Можно допустить наличие аналогичной обрядности у племён катакомбной культуры [471, 507]. Таким образом, какие-то глубинные исконные генетические традиции могут периодически становиться показателями определённых узколокализо- ванных этнических групп, но их оценка зависит от чёткой хронологической и ареальной локализации, которая особенно затруднительна для периодов доисторического прошлого, когда единый ареал культуры формировался из разновременных памятников [648, 753].
Такой же, а возможно, и более подвижный характер проявляется в оформлении ритуальной керамики полихромными композициями. С одной стороны, керамическая роспись — это один из немногих случаев применения цвета в искусстве древности, когда качество, интенсивность красок, их яркость и первоначальная окраска почти не искажаются в условиях длительной консервации [253. С. 140, 142]. С другой стороны, использование цвета, этническая оценка цветной гаммы, вряд ли может быть безупречно выяснено по данным керамической полихромии, ибо создание её в значительной мере определяется наличием натуральных стойких красителей и умением их использовать, тогда как в других менее стойких материал мог бы обнаружиться другой набор цветовых сочетаний, столь же устойчивый, как
и в керамическом искусстве. Во многом (и это ясно йз примеров культур индейцев Юго-Запада США [890; 1293. С. 114, 115], а отчасти и населения оазисов южных вустынных регионов) формирование цветной гаммы в разных этнических коллективах основывалось (помимо каких-то этнографических условных традиций) на противопоставлении красок окружающей природы и цветов изделий, изготовленных человеком. В то же время контрастность цветов и одновременно взаимозаменяемость обусловлены как техническими причинами, так и эстетико-этическими оценками цветов и их сочетаний, свойственных определённым этническим образованиям. Следовательно, формы, размеры, окраска керамических изделий в пределах каждого древнего этноса в периоды его стабильного существования приобретали закономерный символический смысл в сочетании с общей для идеологической и религиозной деятельности символикой, присущей данному коллективу.
Среди выводов, сделанных на основании изучения территории, связанной с распространением расписной (крашеной керамики в неолитическое и энеолитическое время), возможен вывод о наличии единой общности в Евразии [95]. Ещё более правомерным является вывод о двух зонах этой “культурной провинции” — западной и восточной [330]. Расхождения, правда, в пределах последней оценки могут быть весьма значительными: одни предусматривают возможность общего генезиса внутри каждой из зон (и даже для обеих вместе), другие рассматривают каждую культуру расписной керамики как явление самобытное, независимое, эквивалентное по своей автономности таким обособленным проявлениям её, как индейские культуры Юго-Запада США [344; 634. С. 322, 323].
Что же касается культур эпохи бронзы, то для них керамика на многих территориях Старого Света перестаёт быть широким ареально-этнокультурным показателем. Сейчас отдельные ареалы подвергаются интенсивному исследованию, что обусловливает накопление большого числа близких по времени и территории памятников, а это ведёт к искусственному дроблению ареалов, к признанию этнокультурных связей лишь для малых 107
локальных групп. О том, насколько противоречивыми могут оказаться эти оценки при отсутствии общей теоретической разработки, можно судить на основани1| того факта, что интенсивное деление ареала андроповской культурной общности (даже культуры) на мелки^ локальные единства [473, 540] не повлекло за собой подобного же разделения ямно-катакомбного и афанасьевского массива культур. Впрочем, появление развиты^ форм металлургии и повышение значимости процессор металлообработки в межкультурном общении и развитии новых монолитных культурных провинций [605, С. 269-285] усиливают позиции концепций С. Мюллерд [835] и П. Рейнеке [869] о становлении мощных очагов культуры, группирующихся вокруг крупных металлургических центров [867]. К началу железного века количество таких центров и частота их размещения резко возрастают, что ведёт к сужению ареалов культур и в то же время к возникновению новых форм взаимодействия между металлургическими очагами уже не на базе сходства и единства культурных традиций, а на основе производственно-технологических контактов, что отражает ситуацию, подобную тем, которые создавались ранее в сходных условиях вокруг очагов редкого сырья (к примеру, олова в Старом Свете [236. С. 194197], кэтлинита [79. С. 52, 68; 797] в Новом Свете). Впрочем, характерно, что отдельные очаги металлообработки, которые связаны территориально с крупными металлургическими очагами, обнаруживают крайне стабильные тенденции и при переходе от бронзового века к железному. Более того, консервативность производства на основе обработки цветных металлов в таких случаях даже увеличивается, как это имеет место в Южной Сибири, на ряде территорий на Кавказе [233. С. 276], в Восточной Сибири [154, 1978. С. 109-113]. Стабильность производства уже начинает приводить к нивелировке материальной культуры в переделах не только отдельных этнических общностей, но и регионов, включающих смешанную этническую среду, т. е. складываются ситуации, когда продукция “промышленных” отраслей производства создаёт основы для формирования внеэтнических, надэтнических группи-
оВок (т. е. ранних государственных образований), отражающих лишь производственные, территориальные и политические связи.
В сущности, такое положение складывалось в пределах значительных территорий Западной и Средней Европы, где культуры, являющиеся различными модификациями гальштатской и характеризующие поздний бронзовый и ранний железный века [864], а также ла- тенской с её стойкими и унифицированными традициями обработки железа, на основании которых формируются отличающиеся большим многообразием инвентаря комплексы материальной культуры, включающие различные очень сложные агрегаты, такие как колёсные повозки, наборы вооружения [905] и пр., имеют крайне разнородный этнический состав. Подобная же ситуация сложилась в степях Восточной Европы, Западной и Южной Сибири, где культуры скифского типа чётко доминируют в течение многих веков, предшествовавших рубежу нашей эры [27]. Аналогичные зоны стабильного существования номадных и полуномадных культур возникли на границах ранних рабовладельческих монархий Востока [728]. Наряду с исследованием генетического родства по данным материальной культуры для этих регионов особенно важно выявление контактных взаимоотношений.
Огромная роль в этих наблюдениях принадлежит типологическому методу [282. С. 201-220]. Конечно, применение его наиболее эффективно при наличии массовой продукции. Однако ассортимент изделий, изготовлявшихся когда-то в большом количестве на протяжении длительного времени в одних и тех же производственных мастерских или хотя бы узколокализованных центрах, практически невелик. Это в основном предметы вооружения, которые быстро выходили из локальных пределов, ибо, как правило, древние коллективы, вступая в регулярные столкновения с мощным противником, имевшим вооружение более высокого качества и отличавшееся большей эффективностью, стремились возможно скорее освоить подобные новшества. Поэтому, к Примеру, быстрое развитие претерпела техника изготовления бронзовых трёхгранных втульчатых наконечников
стрел. Применение стрел в бою вообще мало свойствен» но группам населения, между которыми существовали длительные регулярные контакты (скажем, в военных действиях греков классической эпохи, шумеров и других народов, включая население Минусинской котловины), договорные отношения, генетическое родство. Известно, что афиняне полицейские функции в города передоверили лучникам-скифам именно потому, что в этническом отношении те были чужаками. Возможно,! неоднократные находки в скифских курганах Северного! Причерноморья наборов золотых блях с изображением совы или Афины в львином шлеме, выполненных в стиле, аналогичном эмблемам реверса и аверса афинских монет, являются символическими знаками отличия именно членов этих отрядов. Ведь знаком совы, в частности, жители Самоса метили афинских пленных (Плутарх, Перикл, XXVI). Зато при переселениях этнических групп на чужие территории, при завоевательных войнах и походах применение лука и стрел достигает большой интенсивности, а по мере освоения этого оружия противником возникает большое разнообразие его типов и способов его изготовления.
При наличии устойчивых культурных контактов в западноевропейском ареале предметы (особенно предметов роскоши, искусства, оружие) могут терять значение этнических показателей, являясь лишь стойким индикатором обменных торговых и культурных связей, а также действительных либо номинальных форм зависимости между этническими группами. Складывание уже во II тысячелетии до н. э. многочисленных торговых дорог в Европе и трансъевразийских обменно-контактных путей приводило к тому, что вдоль них уже в этот период начинали формироваться особые межэтнические культуры. Производство и духовная жизнь в связанных с ними популяциях отражают традиции различных этнических групп. Процессы культурного синтеза проявляются в изобразительном искусстве (преимущественно в наскальных изображениях). Они же способствовали распространению алфавитной письменности, которая, перешагнув в первой половине I тысячелетия до н. э. языковой барьер, разделявший семитские и индоевро-
пейские языки, сразу же становится мощным стимулом укрепления межэтнических связей.
В течение бронзового века на значительных территориях Евразии складываются общности, которые и по территориальным параметрам, и по характеру, и по размещению входивших в них коллективов не могли представлять собой этнические объединения, ибо в их пределах не существовало постоянного взаимодействия между относившимися к ним группировками. Такие крупные надэтнические объединения включали население, имевшее общие генетические корни, что позволяет на основе сходства их материальной культуры предполагать связь этих общностей с определёнными современными языковыми семьями. Так, отдельные группы ареала андронов- ской общности стали связывать с индоиранцами или же с населением “карасукского времени и типа”, сейсмин- ско-турбинской и других общностей, в большинстве гипотез также ассоциирующихся с индоиранским, индоевропейским населением. Эти крупные общности, и особенно их периферийные образования, можно рассматривать как следствие взаимоотношений субстратных и суперстратных групп. Подобным образом следует характеризовать такие культуры, как сузгунская или культуры юга Казахстана, Приуралья и северных районов Средней Азии, где формировались памятники тагискентско-бега- зинского типа, в которых наблюдается смешение андро- новско-карасукских суперстратных элементов, местного субстрата номадных культур и субстрата среднеазиатских культур поздних оседлых земледельцев, что отразилось и в формах керамики, и в использовании лепки сосудов на гончарном круге с последующей их формовкой на нём же. Ещё более крупные территориальные общности складывались на ранней стадии железа в связи с широчайшим распространением коневодства, расширением ареала верховой езды и применения лошади в быту, хозяйстве и в военных действиях.
В эпоху, предшествующую железному веку, этническое единство, даже на больших территориях, находило отражение в инвентаре (керамика, орудия труда, украшения), изготовление которого осуществлялось в отдельных общинах. В переходный же период от бронзового к
железному веку начинают доминировать сходные черты в предметах, имевших широкую хозяйственно-экономическую и общественную значимость. Так, наибольшее сходство среди изделий эпохи бронзы обнаруживают (причём даже при отсутствии непосредственных связей культур) различного рода топоры и литейные формы для них. Следует заметить, что появление глиняных литейных форм служит прямым свидетельством массового производства и говорит о достижении нового, более высокого, чем тот, который достигается при использовании одних каменных форм, уровня стандартизации изделий. Наряду с глиняными формами использовались и металлические, ибо обычно их отливка осуществлялась по матрице, изготовлявшейся из глины. Уровень производственной технологии, достигнутый в бронзовом веке, обеспечивал с началом железного века широкое внедрение стандартных форм и типов литых изделий из цветных металлов, а затем и биметаллических изделий, в частности различных сочетаний железных и бронзовых частей в одном предмете. Изготовление однотипных бронзовых котлов, частей конской сбруи, оружия (мечи, топоры, топоры-кельты, наконечники копий, стрел и пр.), а также некоторых украшений (особенно на вооружении, на сбруе, на бляхах и пряжках боевых поясов) охватывает очень большие территории, на которых расселялись номадные либо мигрирующие народы, и лишь технология изготовления изделий может говорить о том, что те или иные их виды усвоены определённой этнической средой и традиционно выполняются в ней.
Существовали две зоны распространения крупных котлов. Котлы одной из них (восточной) транспортировались парой всадников. Котёл подвешивали на п^л- ке за ручки, а палку всадники помещали перед собой на сёдлах. В другой западной зоне их перевозили на повозках. Причём огромный спрос на котлы из бронзы (в западной зоне), поставлявшиеся сложным морским и сухопутным путём из Средиземноморья вплоть до Франции, вызвал формирование активного импорта ритуальной посуды для коллективных сакральных трапез, в широком применении которых отразились пережитки первобытнообщинных отношений. В то же время эти
котлы, являясь частью военного снаряжения, применя- дись войсковыми отрядами определённой численности р качестве “походных кухонь”. Находки подобных котлов в могилах древних вождей указывают на ранг этих вождей и каким-то пусть опосредованным образом могут дать сведения о численности военных контингентов, состоявших под их началом. Однако само по себе ритуальное и военное применение котлов не может служить этническим показателем. Оно свидетельствует лишь о мощных культурных (даже не этнокультурных) связях в определённой среде.
Таким же образом распространение в европейских культурах раннего железного века двух специфических типов захоронений на повозках (в самих повозках также проявляются отличия) указывает только на существование у данных групп населения различных религиозных воззрений, а не на наличие в пределах каждой из них стойкой этнокультурной общности. В первом случае захоронение производилось на повозке таким образом, что погребённый был обращён головой к дышлу повозки, во втором — наоборот. Первый способ захоронений характерен для гальштаттской эпохи. Здесь, очевидно, судя по расположению инвентаря, повозка использовалась только как катафалк и постамент для погребения, тогда как во втором случае, в латенских захоронениях, она служила символическим средством для переправы в царство мёртвых. В сущности, чем больший ареал охватывает тот или иной тип изделий материальной культуры или связанные с этими изделиями обряды и обычаи, тем менее надёжным этническим показателем они становятся. Впрочем, многое определяется также длительностью бытования изделий и действия обычаев, ибо в ряде случаев тот условно-сплошной ареал, отражённый на сводной археологической карте варианта, фазы, культуры или общности, может характеризовать диахронные явления; тогда как в каждый отдельный короткий отрезок времени ареал культуры был невелик. Поэтому при выявлении этнокультурных группировок приходится больше уделять внимания не формам и применению тех или иных изделий, а традиционным способам их изготовления, отражающим определённые манеры обучения в устойчи-
вом едином коллективе, т. е. говорить об этнической специфике не отдельных изделий, а определённого до- государственного (и даже раннегосударственных) способа производства. Конечно, сам по себе процесс выяснения специфики древних способов производства крайне сложен и в большинстве случаев подразумевает проведение разнообразных интердисциплинарных исследований. Однако есть ряд отдельных показателей, которые по мере накопления новых археологических материалов во всё большей степени могут отражать различные уровни этнической группировки населения. Так, только единая система обучения населения, связанная с употреблением одного языка (даже диалекта), могла обеспечить применение (в раннеисторическое время) единой орфографии при употреблении алфавитного письма.
Возьмём более частный пример. В могильнике Усть- Куюм на Алтае (афанасьевское время) обнаружен предмет, передающий в скульптуре голову медведя. Сработанность краёв отверстий, выполненных на этой стеатитовой скульптуре, показала, что в них продевались толстые шнуры и медвежья голова служила поясной пряжкой. Показательно, что материал, выбранный для этой поделки, чёрный мягкий камень, при обработке даёт поверхность, напоминающую чёрную патинированную карасукскую бронзу. Эта специальная имитация металлического предмета указывает на прямые связи населения Горного Алтая с карасукским. Обращает на себя внимание и другое. Н многих раннесредневековых браслетах из Западной Сибири воспроизводится в разной степени стилизованная фигура медведя, причём нос и пасть его обращены всегда к узкому краю браслета, к его как бы замковой части. На концах тонких поясов из шнурков (того же времени) часто укрепляли полые скульптурные фигурки медведей. Пояс из шнурка, металлическая медвежья пасть, которая прочно его скрепляет, указывают на наличие единого круга представлений. Вероятно, на территории, где плотность населения была ещё и в XVII в. небольшой, такой комплекс взаимодействующих факторов говорит о существовании этнокультурных связей от эпохи бронзы до средневековья. В то же время другой пример, также относящийся к истории костюма, может
показать, как развивались способы застёгивания одежды в более сложной этнокультурной обстановке.
Застёжка-фибула, первоначально просто булавка, заканчивающаяся на одном конце остриём, а на другом — головкой, часто с отверстием для шнурка. Её продевали сквозь петлю из какого-либо мягкого материала. Этот способ застёгивания до недавнего времени сохранялся в Китае. Но затем булавку стали продевать сквозь отверстия, выполненные в слегка согнутой металлической пластинке, причём между пластинкой и булавкой оказывался зажатым кусок мягкой ткани, которую фибула должна была скреплять. Следующий этап развития связан с изобретением металлической пружины. Именно появление пружинного сочленения между иглой и дужкой фибулы кладёт начало современному типу подобной застёжки — “английской булавке”. Первоначально этот тип появился на Ближнем Востоке, затем утвердился на Кавказе, в Средиземноморье, в среднерусских степях, перейдя из одного производственного комплекса в другой, преодолев этнические и территориальные рубежи. Фибулы во многие периоды бронзового и железного веков были очень распространены, на их примере легко понять, насколько сложными бывают связи между сложившимся в общеевразийской историкокультурной традиции типом изделия и его исполнением в определённых этнических культурах.
Производственный опыт, постепенно накапливавшийся от эпохи к эпохе и накладывавший свой отпечаток на этнические формы производства, рост народонаселения, обмен и контакты, перемещение коллективов из одних экологических зон в другие и большое число других показателей резко осложняют проблему, связанную с выяснением закономерных соотношений между этносом и его материальной культурой.
Глава IV
Орнаментальные традиции
населения Евразии и их локальное развитие
Описание археологической культуры строится на значительном числе признаков. Их увеличение и вза-
имная увязка обеспечивают надёжность палеоэтногра- фической характеристики отдельных доисторических коллективов, периодов и региональных группировок. Однако при исследовании керамической орнаментации в сопоставлении её с общей типологией керамических изделий выявляются и более крупные культурно-исторические и суперэтнические подразделения, вероятно отражающие линии самобытного культурного развития в пределах обособленных регионов-провинций, некоторые из них, центральные и отличающиеся экологически оптимальными условиями, послужили жизненным пространством для развития ведущих этнокультурных и историко-лингвистических группировок Старого Света, сформировавших современные цивилизации Евразии.
Теоретические установки, определяющие отношение исследователей к орнаментальному творчеству, очень разнообразны. Они касаются истории, графики, семантики, структуры, информатики и интерпретации орнамента, орнаментальных полей и композиций.
Первый момент, требующий теоретической оценки, — это само определение орнамента. Орнамент — это ритмическая композиция, структурированная из симметричных по вертикальным, горизонтальным или наклонным осям элементов, зон или секций; она может состоять из плоскостных, графических, рельефных или даже скульптурных геометрических форм, противопоставленных цветовых полей, разделённых чёткими границами, выполненных на различных изделиях, в интерьерах архитектурных сооружений и на других поверхностях.
, Далее при оценке орнамента непосредственную значимость приобретают три исходных критерия: 1) построение орнаментальной композиции и соотношение её частей; 2) смысловое содержание орнамента; 3) чувственное его восприятие.
Этими положениями определяются непосредственные задачи теоретического и практического изучения орнамента. Орнамент в первобытном сознании, как считается, играл часто роль магического средства. В этой связи неизбежно проявляются переклички между функциональными особенностями объектов и определённы-
ми системами или группами орнаментальных знаков, выполненных на них, что указывает на определённую функциональную детерминированность орнамента, в связи с чем требуется особый подход к этим специфическим явлениям в орнаментальном творчестве.
Естественно, что все формы исследований происхождения, развития и распространения орнамента, проявлений в нём общечеловеческих представлений о ритмизации, стилизации, гармонии, организации композиций и сюжетных ходов, осуществимы в рамках типологического метода. Чаще всего проявляются в этом плане соображения о реалистической изобразительной основе орнамента, которая постепенно под влиянием схематизации, упрощения приёмов исполнения, подчинения сходных ФИГУР, даже имеющих разную семантическую основу, одним и тем же ритмическим правилам, приобретает однородный абстрактно-геометрический характер. Важную роль играют также наблюдения над “обратимостью” узоров, что предопределяет выводы о том, какие фигуры могут нести семантическую нагрузку или представлять акцентно-ритмическувд доминанту, т. е. как бы служить опорой всей композиции в целом, тогда как другие образуют менее заметный и выразительный фон, что при условии структурного единства орнаментации может вести к принципиальным преобразованиям: смене акцентов и семантических групп как в пределах аналогичных композиций, так и в разных участках единого орнаментального поля. Во многом возможности таких трансформаций предопределяются спецификой конструирования композиций в том материале, в пределах которого орнамент сложился и приобрёл традиционную устойчивость. Переход орнаментальных композиций из одного материала в другой, из культурного фонда одного этнического единства в производство другого приводит к тому, что датировки изделий и их художественного оформления, типологически равноценные, условно “одновременные”, в абсолютных цифрах могут не совпадать. Это ведёт к постановке и необходимости разрешения сложного комплекса проблем хронологического плана, ибо наряду с понятиями относительной и абсолютной хронологии с их чётко выработанными
временными мерами, для которых ограничения в возможности применения определяются состоянием методик датирования через цепочки серийных изделий, имеющих привязки к шкале абсолютной хронологии, появляется необходимость в разработке типолого-культурологической хронологии, где сложная система взаимосвязей должна объединять хронологические колонки отдельных культур через: 1) синхронизацию начальных моментов дочерних культур с культурами центральных регионов-метрополий, т. е. в хронологических колонках центров должен быть уловлен момент выделения периферийных группировок и время прекращения их активного взаимодействия с центром; 2) установление внутреннего хронологического членения вторичных культур при посредстве изучения непериодических импортов из метрополии, а также из внешней культурной среды, не ^связанной с данным этнокультурным единством. Таким ‘образом, в основе хронологических построений оказываются реальные социополитические моменты: нарушения или ограничения связей между центром и периферией, вызывавшиеся размежеванием юрисдикции родоплеменной или древнейшей административно-бюрократической раннегосударственной верхушки, следствием чего становилось изменение ориентаций традиционных культур, обособление локальных группировок, вариантов культур, преобразование их в самостоятельные этнокультурные единства. При этом многое определяется преобразованием производственных технологий, родственными отношениями и родственными связями мастеров, изменениямй спроса на продукцию, переменами экологической ситуации, адаптацией группы к новым условиям, истощением одних источников сырьевых запасов и переходом в связи с этим на новое сырьё, что вызывает переориентацию внешних этнокультурных и хозяйственных контактов и изменение внутренних связей в коллективе, а отсюда для исследователей возникает необходимость увязок хронологической абсолютной шкалы с типологической.
Причём на базе типологических преобразований смысловое содержание орнаментации могло меняться принципиально, так как стилизация, схематизация и уп-
рощение рисунка орнамента вызывали переориентации графических и смысловых аналогий. Анализ тектонических структур орнаментации приводит к выводу, что набор её простейших элементов в пределах отдельных культурных комплексов не отличался обширностью. Столь же ограничены были наборы производственных инструментов и технологий. В рамках определённой культурной среды достаточно жёстко связывались отдельные виды орнаментации с конкретным однородным производственным материалом, а случаи перехода орнаментации на иные виды изделий, отрыв её от первоначального материала исполнения обычно указывают на существование единой этнокультурной среды.
Впрочем, возникновение даже сравнительно сложных и в то же время сходных орнаментальных структур возможно и при полном отсутствии связей между различными культурными традициями: оно подсказывается самими принципами геометрических построений, применяемых в производственной практике, в области искусства. Дело в том, что набор технических средств, использовавшихся человеком, и приёмов работы ими был (да и остаётся крайне ограничен), а сходные приёмы работы одинаковыми орудиями неизбежно порождают тождество технических результатов. В искусстве круг ограничений ещё суживается за счёт малого набора моделей, ситуаций и положений. Невелик в целом и набор абстрактных идей, основанных на осознании технического творчества (вращательное движение, скольжение, трение, сила тяжести, теплота, преобразование естественных видов энергии — это те основные моменты, объяснение, изучение и использование которых обеспечивали совершенствование технического потенциала прогресса в эпоху становления и развития классической механики), на осмыслении внутреннего мира человека, его поведения, чувств, эмоций, отношений в общественной жизни. Однако те знаки и символы, которые в условиях одной этнической культуры чётко ассоциированы с соответствующими жизненными и производственно-хозяйственными явлениями, что закреплено непрерывной традицией, в других этнических образованиях могут организовываться в знаковые
системы, строящиеся по иным семантическим, сенситивным, пространственно-графическим, логическим законам и ритмам. И, таким образом, задачи реального исследования орнамента в современный период, когда объективные соотношения археологических культур в территориально-хронологическом плане уже определились сравнительно надёжно, а памятники искусства разных времён сравнительно равномерно представлены на пространстве всего Евразийского материка, не мЪ- гут уже быть сведены к регистрации и поэлементному сравнению орнаментов, но должны быть сосредоточены на объяснении структур отдельных этнических систем орнаментации, их динамики и процессов нарастающего взаимодействия между ними.
Значение орнаментации как показателя этнических отношений и детерминанта этнической культуры при исследованиях дописьменного прошлого утверждается уже в этнографических работах конца XIX столетия, а в советских историко-археологических работах обосновывается в 1940—1950-х годах, хотя теоретико-методологическая и практическая база исследований не была очень обширна. Не были изучены структура орнаментации, структура её построения, характер геометрии (прямолинейный, криволинейный), симметрии, напряжённость и контрастность орнаментального поля в качестве этнокультурных показателей. Не учитывалась иерархия орнаментальных элементов, частей композиции. Часто на керамических изделиях этнокультурная специфика орнамента устанавливалась лишь с учётом особенностей выполнения фигур или фиксации следов рабочего инструмента.
Итак, руководствуясь данными о керамическом производстве в пределах материка Евразии, можно установить несколько регионов, с которыми не только были связаны первоначальные сравнительно однородные формы развития технических традиций изготовления глиняной посуды и создания орнаментальных композиций, но в них проявлялись также самостоятельные линии этнокультурного развития. В зависимости от демографических ситуаций в таких регионах; от специфики природной обстановки в них; от размещения в них
человеческих коллективов по-разному могли развиваться взаимоотношения между местными группировками населения и пришлыми этнокультурными потоками, связанными с миграциями, расселениями и войнами. Устойчивость культуры в регионе в такой обстановке обеспечивалась превалированием местного населения над пришлым в численном отношении и в смысле активности, основанной на лучшей приспособленности к местным условиям; в связи с переходом пришельцев на новые формы хозяйствования, разработанные туземным населением и наиболее адекватные в местных экологических условиях; принятием пришельцами туземных культов, идеологических воззрений и даже языка. А сохранение местных особенностей культуры, быта, производства ведёт к стабилизации этнокультурной специфики населения и сохранению (пусть даже в пе- реоформленом и упрощённом виде) его языка.
Выбор орнамента как показателя, характеризующего и определяющего специфику этнической культуры в крупных региональных очагах, объясняется тем, что он имеет два направления привязки к культуре и этносу, будучи, с одной стороны, связан с искусством, а через него с различными областями духовной культуры, которые в самом орнаменте находили непосредственное выражение. С другой стороны, являясь формой производственной деятельности, орнамент — это не только часть материальной культуры, но и один из элементов технической культуры определённых популяционных единств. Причём в этом последнем качестве связь орнамента с этнической культурой (как и всего производственного комплекса и цикла в целом) оказывается достаточно сложной и неоднозначной в том смысле, что, как и язык, материальная культура, да и производство в целом, может обслуживать не одну этническую группировку, а целый ряд их, и чем гуще население, тем в большей степени проявления этнокультурной специфики в производстве, языке, материальных объектах могут быть завуалированы. Использовать керамическую орнаментацию в качестве основы для исследования проблем распределения независимых и взаимосвязанных ареалов по материку целесообразно потому, что
она наиболее равномерно представлена в большинстве культур Евразии. Именно на основании керамических орнаментов можно выделить целый ряд регионов (или провинций, следуя терминологии С. Мюллера и А.П. Окладникова). Эти регионы в различные эпохи могут изменяться по объёму территорий и конфигурации границ. Причём границы их могут периодически становиться нечёткими, проницаемыми для различных демографических, политических, культурных воздействий с территорий соседей, но в целом обнаруживаются достаточно стойкое постоянство и последовательность в развитии каждого из них. Причины такой стабильности и длительной устойчивости выходят далеко за пределы наблюдений над керамикой, наряду с локальной спецификой, предопределяющейся всем предшествующим ходом развития культуры, включают также экологические и демографические характеристики регионов, гомогенный или гетерогенный характер, распространённых в них культур и ряд иных показателей. Приведу краткий обзор регионов или зон, где основной упор сделан именно на данные керамической орнаментации, но с учётом иных показателей.
- Зоны Западной, Северной, Средней и Южной Европы (неолит—позднебронзовый период [410. Ч. 2; 729]. Здесь определился регион керамического производства с преобладающей плоскодонной традицией и чашевидными, горшковидными, кувшинообразными формами сосудов. В небольшой области на юге представлены разновидности расписной керамики [591] с орнаментацией, характеризующейся прямолинейно-угловатым орнаментом [209, 550] и геометрическими волнисто-ленточными, круговыми, концентрическими, эллиптическими и спирально-меандровыми композициями [634. С. 280]. Основные типы рельефно-штриховых орнаментов в данном регионе имеют строго выраженную горизонтальную зональность, в основном совпадающую со структурными подразделениями формы керамических изделий (орнамент горловины, тулова, придонной части и т. д.). Обе вышеуказанные разновидности геометризма представлены в них. Однако причины появления этих различных форм орнаментации при
всём их внешнем сходстве могут оказаться различны. В одних случаях, как в связи с округлённо-геометрической орнаментацией линейно-ленточной керамики, традиция орнаментальной тектоники восходит к выполнению резьбы по дереву [160, 401], тогда как сочетание прямолинейных и волнистых узоров на шнуровой керамике непосредственно обусловлено техническими возможностями инструмента, служившего для нанесения орнамента: перевитого шнура, накладывавшегося на сосуд различными способами и оттискивавшегося на нём [236. С. 209, прим. 16; 282. С. 207]. Столь же независимыми от предшествующего развития орнаментации в других материалах (и даже параллельного синхронного) оказывались схемы, выполнявшиеся с помощью резьбы или оттисков гладкого либо гребенчатого штампа. Значительно большие затруднения вызывает объяснение происхождения различных желобков и валиков на керамических изделиях. Даже в тех случаях, когда они подчёркивают структурные элементы формы, бывает затруднительно без разновременной серии, позволяющей строить типологический ряд, определить, являются ли различные рельефные украшения реликтами технологических деталей, а тем самым представляют собой разновидность технического орнамента, либо они изначально были украшением. (Помимо ручек и других деталей, унаследованных от производства сосудов из различных материалов [60. С. 231-234] различные налепы и валики подчёркивают структурное членение сосудов.) Представляется, что в процессе типологической деградации конструктивных деталей в отдельных случаях в производстве может наступить такой момент, когда воспроизведение технических реликтов влечёт за собой также и исполнение на сосудах дополнительных чисто декоративных деталей, по форме и способу выделки напоминающих элементы “технического орнамента” на так называемой многоваликовой керамике, широко распространённой в южных степных и лесостепных районах европейской части СССР [43].
- Подобная же ситуация, когда “технический орнамент” обрастает сопутствующими чисто декоративными элементами и узорами, представлена в закавказ- 123
ских памятниках, связанных с керамическими сериями, близкими к шенгавитским энеолитическим формам, на которых вырождение полушарных просверленных ручек сопровождалось также появлением различных видов декоративной валиковой орнаментации, в том числе различных зигзаговых и концентрических круговых форм валиков [377. С. 43-47;450. С. 68-71]. Вообще же, Закавказье включается довольно рано в общее развитие переднеазиатско-месопотамской орнаментальной (да и керамической в целом) традиции [414] с одним только отличием, что там не представлены ранние формы крашеной керамики. Зато начало закавказской керамической традиции связано с совершенно особыми и, очевидно исконными формами круглодонной керамики, которые изготовлялись в неглубоких плетёных мисках очень тонкой выделки, служивших как основа для сосуда и в то же время как примитивный тип поворотного устройства, позволяющего достаточно аккуратно выравнивать стенки сосудов при выделке [634. С. 111133]. Благодарю А.И. Джавахишвили за возможность ознакомиться с техникой изготовления указанных керамических изделий. Основное направление развития керамического производства в Закавказье связано с плоскодонной традицией и рельефно-резными формами орнаментации.
- Достаточно сложный регион с самобытной орнаментальной традицией обнаруживается в южнорусских степях [64, 237, 238, 427, 429, 508]. Он заходит и на территорию Северного Кавказа. Здесь собственно региональная керамическая традиция, как это чаще всего случается при столь длительном периоде существования культур, имеет несколько направлений развития и несколько обрывов в традиции культур, которые обусловлены как передвижением населения по региону, так и значительными переменами культурно-хозяйственных условий в нём [396]. Традиции гребенчатой орнаментации с разнообразными формами зональных построений восходят здесь к неолитической эпохе, представленной, правда, лишь небольшим числом памятников в разных областях, кроме, может быть, лишь районов Иоднепро- вья [548, 550]. К тому же в этом регионе обнаружива-
ется сложное переплетение традиций плоскодонного и круглодонного гончарства. От неолитических плоскодонных форм происходит переход к остродонно-кругло- донной посуде [156, 157], а затем возврат к плоскодонной традиции, которая не прерывается уже до средних^ веков. Самым любопытным специфическим явлением в развитии орнаментальной традиции оказывается период распространения памятников катакомбной культуры, когда на смену прямоугольным и треугольным ком-/ позиционным элементам орнамента приходят схемы с круглыми медальонами, повторяющимися дважды или четырежды в пределах орнаментального поля и полукружиями, развившимися из концентрических окружностей, украшающих горшковидные и чашевидные формы керамики [471. С. 48, табл. II; 1955а, с. 59, рис. 8, 44а, 222, с. 130, 131, табл. 8; 634. С. 280, табл. XIII, 20, 53]. Характерно, что в самой орнаментации катакомбной культуры намечается развитие орнамента от круга к полукружиям. Причём полукружия, обращённые кверху, преобладают в воронежско-среднедонском варианте [358. С. 87, рис. 38], тогда как в других вариантах культуры орнаментальные полукружия обращены вниз, что находит прямое соответствие в орнаменте курильниц [472], где прямая зависимость орнамента от формы нарушилась лишь в процессе длительного типологического развития. Афанасьевская культура демонстрирует также полукружия, вершинами обращённые вверх. В катакомбном орнаменте есть линия преобразования полукружий в треугольники и углы. Не исключено, что в этом случае имела место прямая перекличка в формообразующих принципах орнамента между крашеной и рельефно-штампованной (понимая под “штампом” любые разновидности оттисков) орнаментацией.
- Северный Восточно-Европейский регион с его гребенчатыми и ямочно-гребенчатыми орнаментальными традициями, проходящими через всю неолитическую эпоху, захватывает территорию от Прибалтики до Урала [216, 560, 562, 635а]. В нём представлено также большое число мелких подвижных групп бронзового века, преимущественно связанных с изготовлением простых форм шнуровой керамики или кубковых или
амфорных культур [254]. Начало железного века здесь знаменуется распространением мелких круглодонных чашевидно-горшковидных форм керамики, снабжённых орнаментом из слабых невыразительных оттисков шнура и мелкой плетёнки [77, 187, 223, 1974; 576, 677]. Через северные тундровые области подобная керамика проникла и в Зауралье, где в свою очередь приобрела довольно обширную зону распространения, охватывающую низовья бассейнов крупных сибирских рек.
- Уральско-западносибирский ареал [233; Чернецов, 1953; 407, 408, 564] в орнаментальных своих традициях с очень раннего времени начинает зависеть от специфических технологий керамического производства. Эта зависимость обусловлена тем, что по мере увеличения примесей талька и асбеста к керамическому тесту (как, впрочем, и сопутствующей этим примесям слюды) снижается чёткость выполнения орнамента. Он практически перестаёт пропечатываться на поверхности сосудов, а потому и сам орнамент приобретает, скорее, аморфный характер, а там, где его стремятся подчеркнуть, в него стараются вводить крупные участки рельефных поверхностей, обособлять обширные плоскости с выпуклыми или, напротив, вогнутыми фигурами [318. С. 134, 135]. При рассмотрении этих видов орнаментации, при сравнении их с аналогичными структурно-тектоническими формами, связанными с восточными областями Западной Сибири, очень отчётливо проявляется вторичный заимствованный характер зауральских разновидностей орнаментальных композиций [501. С. 145, 356, 360; 580]. Это тем более интересно потому, что в период развитого бронзового века западносибирский ареал даёт очень стойкие формы прямолинейного орнаментального геометризма. Правда, основная часть композиций керамической орнаментации оказывается независимой от орнаментов, выполняющихся в других материалах (сходство обнаруживается в основном лишь в украшениях бронзовых изделий, а тем самым в связи с изготовлением форм для бронзовых отливок из камня, также и в украшении каменных изделий) [390, 391], но помимо этого сами по себе принципы геометризма не имеют ис-
торических корней в изобразительном творчестве данного региона (противоположное мнение [633]).
При последовательном просмотре материалов восточно-европейского и зауральско-западносибирского степного и лесостепного регионов обращает на себя внимание очень значительное сходство в развитии в них основных форм керамических изделий и соответствующих им орнаментов [149; 235. С. 34-38, 59-59; 561. С. 66-75; 615]. Представляется, что сходство это не было проявлением чисто формальных аналогий, а могло явиться выражением (во всяком случае, одной из форм выражения) мощных этнокультурных процессов, которые вызывали в данных регионах одинаково направленные изменения этнической структуры и ориентаций связей различных групп населения. Аналогичные явления наблюдались и в тундровой, и лесотундровой зонах этих же географических ареалов, что свидетельствует о существовании в значительные периоды доисторического прошлого достаточно трудно проходимых экологических барьеров, отделявших территориальные массивы друг от друга. Практически спецификой зональности природно-хозяйственных ареалов [30] здесь достаточно чётко определялись постоянные сдвиги и миграции населения по преимуществу с востока на запад и наоборот, тогда как меридиональные сдвиги были более редки, а если и случалось, то оказывали деформирующее влияние на всю структуру культурного комплекса, включая сюда и способы выполнения орнаментальных композиций, и их внешний вид и эстетические показатели. Характерна в этом плане огромная масса вариантов культур поздней бронзы, так называемого андроноидного комплекса, распространённых в зоне перехода от лесостепной зоны к таёжной [617. С. 97]. В них обязательно представлена сложная геометрическая основа андроновских орнаментальных композиций, сочетающаяся с разработкой деталей и техникой выполнения, абсолютно нетипичной для посуды классической андроновской культуры. Более того, при сравнении материалов, распространённых по разные стороны Уральского хребта, выясняется, что сам по себе фактор больших расстояний и преодолеваемых экологических
барьеров не является причиной для резкого искажения культурного комплекса или даже значительных перемен в нём, ибо в подобной ситуации вступают в действие законы, управляющие традициями при прерывистом, очаговом распространении культур [269. С. 30, 31].
. Генетическая культурная близость срубной и андро- новской культур, включение их в общую этнокультурную общность [138. С. 29-37; 211; 615. С. 23-25] при сравнительно высокой для степных этносов эпохи бронзы плотности населения свидетельствует о достаточно благополучной демографической ситуации в этом регионе в целом. Таким образом, сам регион в определённую эпоху, практически в течение всего бронзового века, являлся устойчивым доменом определённых культурных явлений, радиально расходящихся из него, как из центра, с меняющейся периодичностью. Конечно, действие этого мощного очага культуры эпохи бронзы совсем не следует автоматически связывать с лингвистической и историко-культурной общностью индоевропейского населения и даже с определёнными этапами
1-её распада [142. С. 245-272; 353. С. 50-52].
Вряд ли при исследовании доисторических периодов можно исключать возможность существования в том отдалённом прошлом каких-то этнокультурных групп, пусть даже и достаточно мощных, не оставивших явных следов своего существования в исторических памятниках и документах. Конечно, орнаментальный комплекс, присущий керамическим изделиям срубно-андро- новских памятников, а также украшениям бронзовых изделий сейминско-турбинских комплексов и вышеуказанных культур эпохи бронзы, вызывает вполне закономерные ассоциации с геометрическими орнаментами крито-микенских, хетто-лувийских и других восточносредиземноморских памятников, так или иначе причастных к индоевропейскому генезису и развитию, но здесь наличие подобных аналогий не может являться окончательным подтверждением индо-иранской принадлежности комплексов восточноевропейской и урало-сибирской зон. В связи с необходимостью подобных оговорок вырисовываются контуры значительной теоретической проблемы, которая по преимуществу ре-
шается на уровне постулатов, а именно установления чёткой и достоверной зависимости между спецификой орнаментации и выявлением этнических группировок [200, 244, 518]. Впрочем, современное состояние данной проблематики позволяет внести в постановку проблемы две существенные поправки-ограничения. Во-первых, таксономический ранг этнической группы, которую можно выявлять с помощью наблюдений над орнаментальной традицией, ныне может быть не столь велик, как при наблюдениях на материалах более ранних периодов, ибо крупные этнокультурные ареалы, которые могли лишь предположительно выявляться такими исследователями, как Софус Мюллер [832. Т. I. С. 296, 309] и Пауль Рейнеке [870], теперь выделяются по безупречным показателям [551. С. 59-64]. Речь может идти уже о границах племенных, родоплеменных, фратриальных групп, во всяком случае, об этнических группировках не шире, чем союз племён.
В этой связи может быть сформулирована и вторая поправка. Она связана с возможностью выявления и фиксации этнических группировок на синхронном срезе, а не в диахронной исторической перспективе, что чаще всего является основным барьером, отделяющим этнографические и даже палеоэтнографические исследования от чисто археологических, в которых памятники археологической культуры, этнокультурной или историко-культурной общности обязательно характеризуют длительный период развития определённой культурной среды, что связано с возможностью обособленного или хотя бы независимого функционирования групп на территории расселения общности в течение значительных периодов её существования [284. С. 30, 31]. Для методики исследования этих процессов и явлений огромное значение приобретают все моменты, связанные с выявлением технического орнамента и его естественных прототипов. Дело в том, что различные специфические приёмы в технике обработки тех или иных материалов (кости, рога, дерева, растительных волокон, служивших для плетения и ткачества) могут возникать совершенно в различных коллективах [301. С. 122-125], порою
не имевших, как выясняется, даже и в отдалённейшем прошлом никаких контактов между собой.
Таким образом, формальное сходство отдельных элементов и даже сложных схем, восходящих к техническому орнаменту, не может служить основанием для выводов об этнической близости групп. Первоочередное значение для таких наблюдений приобретают изучение орнаментации, независимой от технической специфики, или доказуемые случаи, когда разработка технической специфики пошла по уникальному пути, обусловленному особенностями производства данной этнической группы [302. С. 39, прим. 30; 355. С. 248-254]. Более того, даже сходные виды стилизации знаков, воспроизводящих натуральный объём, в разных культурах в самом оригинальном контексте могли прочитываться различным способом.
Однако по мере того как на основании археологического материала определяются все более мелкие этнические подразделения, формируется проблема выделения показателей, могущих служить для получения данных о коллективах, зафиксированных на синхронном срезе, т. е. об установлении реальной последовательности поколений в группах, выявлении лиц и социальных прослоек, состоявших из прямых современников. Все направления исследования этой проблемы прямо связываются с изучением древних кладбищ [267]. Причём в условиях кладбища становится возможна взаимная проверка данных, относящихся к выявлению биологического прямого родства по палеоантропологическим останкам, с наблюдениями над принципами структуры кладбищ, отражающих в различных формах социальные и родственные отношения в группе живых сородичей [230. С. 28-32], со спецификой производственных приёмов, использовавшихся в определённом коллективе единовременно (в случае, конечно, наличия в могилах сопровождающего погребального инвентаря и остатков погребальных сооружений), а также с особенностями орнаментации бытовых и культовых изделий, помещённых в могилы или находящихся в составе надмогильных жертвоприношений [262. С. 31-39].
При движении далее на восток приходится констатировать неравномерную исследованность различных ареалов. Различия в изученности настолько велики, что для территорий северо-востока Азии можно констатировать лишь применение специфических приёмов выделки керамики, изготовлявшейся путём выбивки с применением колотушки с рубчатой поверхностью рабочей части, обмотанной к тому же шнуром. Нечёткие оттиски инструмента, составленные на поверхности сосудов при завершающих стадиях обработки, одновременно являлись достаточно специфичной формой орнаментации, послужившей для исследователей основанием назвать керамические изделия этого региона “шнуровой керамикой” [411].
VII. Зона, прилегающая к Байкалу, дала своеобразную свиту культур с достаточно простыми формами орнаментации. Материалы эти неоднократно и подробно описаны А.П. Окладниковым и специалистами его школы, поэтому в суммарном кратком описании они не нуждаются. В таком же положении находится Амурско- Приморский Дальневосточный регион [32, 163, 164, 165, 172, 476].
VII-VIII. В более южных районах могут быть выделены два региона в Средней Азии, отчасти в различные периоды даже совмещающихся на одной территории: это зона устойчивых оседлых земледельческо-скотоводческих оазисных культур и зона кочевых и полуномад- ных культур. С первой чётко коррелирует плоскодонная керамика с расписным геометрическим орнаментом, со второй — исконно круглодонные формы с геометрической орнаментацией, выполненной рельефом с помощью нарезов, зубчатого и гладкого штампов, а также валиков [535; ср. также: 73. С. 26-32; 434. С. 112-124].
IX-X. Два замкнутых ареала представлены ещё в зарубежной Азии. Это — культуры Древней Индии, которые лишь в северной части субконтинента соприкасаются с зонами евразийских связей, с культурами степного и пустынно-полупустынного типа, как оседло-земледельческими, так и номадными [170; 769. С. 709-735; 858. С. 513-519]. Другой замкнутый ареал дают культуры Восточной Азии, где в пределах лессовых низменностей
и плато Древнего Китая представлены очень своеобразные формы керамических изделий, снабжённых не менее своеобразными орнаментами [445, 446, 510, 530, 712, Чжан, 1974; 732. С. 257-274, 926]. Изучение орнаментации этого региона ставит перед исследователями большой круг специфических проблем, требующих особого рассмотрения.
Большие евразийские регионы обладают устойчивой традиционной спецификой — единые линии развития либо идут от неолита до раннего железного века непрерывно, либо прерываются каждый раз, когда происходит смена археологических периодов, либо перемены наступают в рамках одного периода, что может свидетельствовать о смене способа производства, о передвижении групп населения, о резких изменениях демографической ситуации. Суммарный обзор этих регионов представляется необходимым потому, что в последние десятилетия в исследованиях древних культурно-хозяйственных массивов стали вновь преобладать тенденции к обособлению локальных вариантов отдельных культур, к рассмотрению этих вариантов на уровне самобытных культур, с одной стороны, а с другой — к утверждению представлений о возможном единстве в пределах всего евразийского ареала системы знаков и символов, выраженных орнаментальными формами и композициями. Это обстоятельство в различные периоды доистории, ранней истории могло положительно воздействовать на становление и развитие общеевразийских контактов и активизировать их.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Древнее производство и этнокультурология
- В производственной продукции воплощается инженерная мысль своего времени, непосредственно отражается уровень и специфика той социально-экономической среды, в которой эта продукция создавалась. Практически речь идёт (в культурологическом расширительном смысле) о культуре общества, определяющей все стороны производственной, хозяйственной, бытовой, социальной, идейной и иной жизни коллектива,
которые, в свою очередь, корректируют количестве] ные объёмы, качественные параметры и произвол твенно-хозяйственные функции и разрешающие возможности производимой продукции. В этой продукции находят также выражение степень энерговооружённости общественного производства; возможности использовать сырьевые запасы, осуществляя выбор исходного сырья в соответствии с функциональной спецификой изделий (так, в наборе бронзовых и медных сплавов сознательный выбор был возможен между материалами более пластичными или, напротив, более твёрдыми, но потому и более ломкими; при изготовлении украшений учитывался цвет металла. Однако при вынужденном использовании месторождений с однородным сырьём приходилось недостатки сплавов компенсировать особой выделкой изделий, как в случаях с применением мышьяковых бронз); традиции технической культуры, сложившиеся в данном обществе или усвоенные им извне. Впрочем, влияние традиций на производство может быть ограничено, если производимые изделия являются инновацией, не внедрившейся окончательно в систему производства коллектива. Применение к заимствованным изделиям своего производственного опыта и технологий придавало производству экспериментальный, неустойчивый характер; использование заимствованных технологий делало неустойчивой местную производственную традицию, расщепляло её, переводя всю производственную деятельность в стадию трансформирующих преобразований, влекущих за собой ломку производственного уклада и резкие изменения в самом коллективе.
- Таков основной круг теоретико-методических проблем, связанных, по сути, с каждым произведённым изделием. Впрочем, его дополняют ещё две обязательные позиции. Это, во-первых, — принадлежность изделий к серийной функционально однородной продукции, производимой либо в домашних условиях, либо в примитивных мастерских мастерами одинаковой квалификации. Развитие производства, правда, могло значительно усложнить квалификационно-ранговые отношения работников в древних коллективах: появлялись подмасте-
рья. Кооперация специалистов разного профессионального уровня, очевидно, была свойственна уже периоду бронзового века от катакомбной до срубно-андронов- ской культуры в евразийских степях. Следующий организационный этап вырабатывается в рамках древних ближневосточных монархий и переходит в степи вместе с киммерийско-скифо-сибирскими культурами. Это — организация системы с чётким разделением узкоспециализированных функций работников, равноценной по своей структуре конвейерному производству, когда каждый мастер делал строго определённые операции или производил сборку частей сложных изделий, достигая высокого профессионализма в работе с определённым сырьём или с применением ограниченного числа трудовых приёмов. Такая производственная структура широко представлена на гробничных египетских изображениях Нового царства. В скифских, па- зырыкских, татарских памятниках она особенно ясно выявляется при изучении массового материала из могил знати и правителей. К примеру, изготовление набора украшений конских уборов для упряжек колоды катафалка каждого из пазырыкских курганов требовало значительного времени, особенно учитывая то, что изготовлялся целый комплекс однотипного убранства для всего погребального кортежа. Отчасти это объясняет, наряду с ритуальным объездом подвластных племён, который совершался с мумией каждого скифского царя и был необходим как удостоверение для подданных факта его смерти и законности перехода власти к наследнику (см. аналогичные хеттские обряды и примеры в африканской этнографии, суммированные Л. Фробениусом (1903 г.)), длительность подготовки к подкурганному захоронению (Herod., IV .71-73). Во-вторых, совершенно особый характер приобретало производство экспериментальной продукции, требовавшей по сравнению со стандартно-традиционными изделиями значительно больших затрат труда, времени и интеллектуальных усилий. Конечно, чем более древним периодам принадлежат материальные остатки производства, тем мень- [шее количество экспериментальной продукции могло ^приходиться на каждую единицу территории и на опре-
деленные хронологические отрезки. Полагаю, что изобилие уникальных форм в памятниках неолитической, а тем более бронзовой эпох может являться лишь показателем недостаточной полноты археологической исследованности ареала или этапа.
- Историко-технические данные, отражающие общечеловеческую направленность развития культуры и производства, т. е. выявляющие единые общие основания целеполагания в проектировании инструментов, орудий труда, предметов обихода (как человек, обладающий определенными физическими (в смысле особенностей и пределов двигательных функций) и энергетическими возможностями, создавал искусственную среду обитания для всего вида), показывают, что в производстве, выполнив однажды удачный эксперимент, человек будет придерживаться в дальнейшем той же линии действий, позволяющей ему экономить время и усилия, до тех пор пока какие-то особые внешние обстоятельства, хозяйственные перемены, изменения условий жизни не потребуют от него новых творческих усилий в связи с тем, что практические потребности не могут быть более удовлетворены прежними методами труда и трудовых отношений.
Такое положение существовало не только в течение всего доисторического периода, но и вплоть до организации массового расширенного производства капиталистической эпохи. Первоначальное отделение ремесла от земледелия, скотоводства, охоты, т. е. от отраслей хозяйства, определяющих биологическое жизнеобеспечение человека и сами его способы, не являлось ещё стимулом к наращиванию промышленного потенциала, так как неустойчивый характер экономического развития, ограниченные возможности жизнеобеспечивающих отраслей при слабом их техническом оснащении: низкой производительности труда; ограниченности территорий человеческих коллективов, а тем самым и жесткой связи их с узкими гомогенными природно-палеокли- матическими зонами, исключающими для коллектива возможности маневра, использования продукции, полученной в одной области расселения для обеспечения других, оказавшихся в данный момент во власти сти-
культурной специфики, определяет систему и замкнутый автономный характер производственной деятельности, протекающей в условиях традиционного общества. Изменения в системе и цикличности производства в подобной среде возникают лишь тогда, когда вследствие перемен природной обстановки, вызываемых космическими явлениями или антропогенными факторами (истребление диких животных, сведение лесов, выработка запасов полезных ископаемых) общество вновь оказывается недостаточно защищенным от отрицательного воздействия внешней среды, вследствие чего прежняя хозяйственно-экономическая культура утрачивает свои социально-защитительные возможности, превращаясь. в дополнительный фактор риска, в угрозу выживанию вида в определённых регионах, как это неоднократно отмечалось в условиях чрезмерно засушливого или, напротив, крайне влажного климата, либо истощения эксплуатируемых почв земледельцами, или сокращения доброкачественных пастбищ в связи с функционированием скотоводческих монокультур. Другой причиной изменений производства могли являться интенсивные внешние контакты населения, осуществлявшиеся одновременно в рамках обширных региональных массивов, когда прямые экономико-экологические факторы коллективной деятельности начинали сталкиваться с различными формами и осмыслением хозяйственного опыта, присущими этническим традициям, сложившимся в различных отдалённых частях крупных ареалов. Ещё более значительные перемены вызывали военные столкновения крупных этнокультурных потоков. Однако; сам факт устойчивого продолжительного существова-1 ния языковых традиций и традиций искусства (в том ; числе и орнаментального) в пределах больших евразийских провинций свидетельствует об устойчивости основных региональных группировок, сложившихся ещё в неолитическое время, и о непрерывном поступательном движении прогресса на всей территории материка. С одним из важнейших прогрессивных новшеств, в некотором роде с индикатором технического прогресса — колёсным транспортом, знакомят следующие части работы.
Часть II
ВОЗНИКНОВЕНИЕ
ТРАНСПОРТНЫХ СРЕДСТВ
И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ИХ
В ЗАПАДНОМ АРЕАЛЕ ЕВРАЗИИ
Культурологический анализ доисторических обществ и их материальной культуры не являлся самоцелью и основным фокусом данной работы. В большей степени он должен был охарактеризовать разрешающие возможности исследовательского инструментария и состояние методико-методологических разработок, на основании которых практически приступить к проблеме исследования колёсного транспорта и определения его социально-культурной и хозяйственной роли в древности.
По существу, для человеческих коллективов на протяжении всей их истории были характерны три способа адаптации к природной среде. Это — адапдадия—ори- _спс)со.бительная, когда коллектив стремится подстроить все свои хозяйственные функции, быт, образ жизни к условиям окружающей среды, стараясь не менять эти последние. Это, в сущности, находит воплощение в полном объёме лишь в охотничье-рыболовческих коллективах, с типичным для них расселением мелкими разрозненными группами. Преобразующая адаптация — неизбежная спутница технического прогресса, ибо применение любых технических приспособлений подразумевает вмешательство человека в состояние природной среды, что характерно для всех форм производящей экономики (скотоводство, земледелие). Третья форма адаптации — промежуточная между двумя пре- дыдущцми. Собственно, речь должна идти о такой ситуации, когда адаптационные преобразовация^о-статогся обратимыми и среда полностью способна восстанавливаться после непродолжительного воздействия на неё человека. Представляется^то она бывала связана с начальными этапами освоения новых территорий популяциями, характеризующимися использованием производящей экономики, но недостаточно многочисленными,
»чтобы следы их хозяйствования способны были разрушить необратимо естественную среду. В сущности, речь здесь может идти лишь о мере вмешательства в жизнь Природы, тогда как, в принципе, — это всё тот же вариант преобразующей экологической адаптации, но в её становлении и развитии. Пожалуй, именно транспорт становится с момента своего появления и регулярного применения одним из наиболее мощных средств преобразования природы. Транспорт выходит за пределы по селений, на большинстве территорий его применение требует создания дорожной сети, тягловые животные нуждаются в постоянном хорошем прокорме. С помощью транспорта диапазон регулярных контактов обычного среднего человека значительно расширяется. Есть все основания посмотреть на транспорт как индикатор и меру прогресса.
Глава I
Происхождение колёсного транспорта
Становление производящего хозяйства и начало технического прогресса явились ведущими силами, которые открыли путь к первым цивилизациям. Технический прогресс в свою очередь зависел от целого ряда открытий, сделанных человечеством в процессе освоения природных богатств. К числу таких первостепенных открытий принадлежало начало использования мускульной силы животных для нужд человеческого хозяйства и общества. Способы использования энергии животных для облегчения труда и быта человека расширялись по мере развития технических и протонаучных знаний. Особое место в развитии инженерного дела приобрели два фактических открытия — это было использование Вращательного движения и скольжения по поверхности. Оба этих явления получили отражение в возникновении и развитии транспортных средств с применением животных, но помимо этого они явились одними из наиболее значительных технических открытий человечества, предопределивших принципы развития механики вплоть до современности [752].
Однако ни возможность использования силы животных, ни способы этого использования не могли сами по себе стать двигателем технического прогресса. Им, естественно, становились насущные нужды людей, интересы общества.
Вопрос о времени, месте, условиях и причинах возникновения колёсных средств передвижения и транспортировки неоднократно пересматривался в рамках языковедческих, исторических и археологических исследований. В языкознании его обсуждение оживлялось каждый раз, когда набору лексики, связанной с трудом, бытом, материальной культурой, начинали придавать преимущественное значение в установлении территорий, эпох формирования и периодов распространения отдельных языков или определённых языковых семей. Непосредственно в исторических исследованиях эта проблематика оценивалась либо чисто умозрительно, с учётом древнейших упоминаний колёсного транспорта в письменных документах или устной эпической традиции, либо в соответствии с этнокультурными аналогиями недавнего прошлого. Лишь появление подлинных находок транспортных средств в археологических памятниках позволяет решать проблемы происхождения и развития этих форм технического оснащения быта и труда древнего населения Евразии на основе реальных данных.
Впрочем, и в отношении соответствующего археологического материала существует целый ряд ограничений, которые в значительной мере снижают его надёжность в плане установления твёрдых вех периодизации и характеристики тенденций развития средств транспортировок. Связаны эти ограничения в первую очередь с тем, что повозки первоначально изготовлялись по преимуществу без применения металлических частей, а деревянные сооружения во многих почвенно-климатических зонах могут разрушаться практически бесследно. Далее, повозки, применявшиеся в быту, могли ломаться, а затем население, изготовлявшее их, употребляло части телег на топливо или использовало для каких-либо более мелких поделок. Собственно, сохраняться могли лишь повозки, применявшиеся в каких-
Либо культовых целях, в основном для совершения погребальных обрядов. Существенным дополнением для Изучения разновидностей древнейших образцов телег являются их изображения и модели. Однако в случае с графическими и живописными изображениями необходимо принимать во внимание специфические формы передачи на плоскости трёхмерных объектов, а в работе со скульптурными моделями — степень и направленность упрощения и стилизации в них реальных объектов. Немалое значение имеет и сохранность изображений и моделей, особенно тех, в которых применялись деревянные детали. Таким образом, археологические находки не могут дать исчерпывающую информацию о всех реальных разновидностях колёсного транспорта, тем более что в культовых целях применялись повозки И модели тех типов, которые успели стать традиционными для определённой культуры. Следовательно, археологические материалы недостаточны для воссоздания полной и реальной картины древнейшего развития транспорта. Они могут лишь служить иллюстративным материалом, подкрепляющим или опровергающим те или иные общие культурологические концепции.
До сих пор такие концепции создавались на очень узкой теоретической базе. Это касается и “культово-магической теории” Э. Гана, и схемы развития колёсного транспорта, предложенной А. Одрикуром [748], получившей признание Ф. Ганчара [746] и оказавшей влияние на работу Я.А. Шера. Основу этой очень чётко выполненной схемы составляют положения о первоначальном появлении оглобельной и дышловой волокуши, затем двухколёсной повозки, “а четырёхколёсная скорее всего (эта нота неуверенности уже следствие скептицизма автора 80-х годов — П.К.) происходит от двух сцепленных двухколёсных повозок” [620. С. 201, прим. 5]. Характерно, что эта умозрительная схема существовала при том, что реально было известно по всему материалу Ближнего Востока, что древнейшая запряжка была обязательно парной, что в ней применялось исключительно дышло, а появление оглобель — явление более позднее [257. С. 95] (если не считать возможности их применения в повозках с упряжным верблюдом, моде-
ли которых встречаются в Средней Азии в памятниках позднеэнеолитической и бронзовой эпох [384. С. 42]), что двухколёсная повозка в силу своей неустойчивости требует изначально очень совершенной конструкции, что сращения двухколёсных повозок в четырёхколёсные практически не наблюдается, а, скорее, имеет место увеличение числа типов двухколёсных экипажей. “Устойчивость” же схемы при всех её уязвимых местах и ошибочных сопоставлениях объясняется тем, что в историко-технической литературе постоянно ощущается необходимость в своего рода организующей основе, объясняющей поступательный ход технического прогресса. Это также убеждает в необходимости создания новой схемы, построенной на более обширной историко-технической базе и не встречающей противоречий в наличном материале [282. С. 216].
Ближний Восток и значительная территория Азии в течение многих тысячелетий дают многочисленные примеры коллективного ручного труда, практически лишённого механизации. Земляные работы, строительство жилых домов из сырцового кирпича, возведение глинобитных стен — весь этот труд может осуществляться вереницами слаженно движущихся людей, которые на руках или головах транспортируют в корзинах огромные массы грунта. Однако пахота и посев, а также жатва осуществляются с помощью механизмов. Вначале на полях появляется плуг, в который впряжены волы, а затем по полям курсируют повозки с зерном. Они развозят семена, а позднее везут с полей урожай, увозят солому. Труд животных применяется при обмолоте, для помола зерна. Но основные механизированные трудовые процессы связаны именно с сезонными полевыми работами, выполнение которых требует напряжённых физических усилий в минимально короткие сроки. Появление животных на полях связано было с их использованием для затаптывания посевного зерна в илистый грунт в периоды, пока он ещё не успевал засохнуть после половодья, а первое же использование тягловой силы быка в пахоте должно было привести к использованию этой же силы для транспортировки урожая [208. Ч. 1; 514; 755].
Фактически организация механизированной транспортировки грузов подразумевает наличие следующих компонентов: контейнера для помещения груза, тягловой силы, системы, осуществляющей передачу от движителя к контейнеру (или самому грузу, если он монолитный и не может рассыпаться или распасться при передвижении), и ходовой части, обеспечивающей равномерное передвижение груза или контейнера с грузом с наименьшими затратами силы. Плужная запряжка, т. е. быки под ярмом и тянущийся за ярмом грядиль, составляла первые два компонента. Третий компонент — ходовая часть на основании пиктографических изображений из Урука 1Уа ^850. С. 119-121] ей могла предшествовать борона или молотильная доска [76. С. 86-89], т. е. любой дощатый помост, который способны были волочить за собою быки. Наиболее естественно предположить, что по мере увеличения веса грузов под помост или полозья саней начали подкладывать катки из отрезков древесных стволов, облегчавшие движение. Однако в условиях засушливых равнин Ближнего Востока постоянно ощущался недостаток дерева. Применение катков, которых требовалось большое количество, было крайне неэкономично, так как они под действием тяжести быстро расслаивались по годичным слоям древесины. В современной повозке с бычьей запряжкой, широко распространённой в Средиземноморском регионе и сохранившей чрезвычайно архаичные конструктивные особенности в силу примитивной организации её производства [724], сохранились детали, указывающие на направление технического усовершенствования ходовой части энеоли- тической повозки. Так, снизу на продольных боковых брусьях станины укрепляют массивные трапециевидные выступы. Поперёк их нижней более узкой стороны проточены полуцилиндрические пазы. Эти пазы накладываются сверху на ось повозки. Она имеет круглое сечение и может относительно свободно вращаться в пазах. Колёса укреплены на оси неподвижно и вращаются вместе с нею. Часто ось ничем не фиксирована и удерживается в пазах лишь под движением веса повозки и груза. Последовательность сложения этой коне-
трукции может быть легко реконструирована определённым образом. Вначале каток закреплялся в пазах, сделанных под санями или платформой, а затем сам каток заменялся осью с закреплёнными на ней колёсами. Эти колёса представляли собой диски, каждый из которых был образован двумя сегментами-полукружиями. Концы оси зажимались между парой таких сегментов, для чего в середине их вырезалось специальное отверстие. Образующие дисковое колесо сегменты соединялись между собой сыромятными ремнями, протянутыми через специальные сверлины. Дальнейшее развитие ходовой части повозки также реконструируется по этнографическим повозкам средиземноморского типа: начинают применяться неподвижные оси, а между сегментами дискового колеса закрепляли ступицу, и колесо вращалось на оси. Активно совершенствовались и типы колёс [829].
Конструкция кузова повозки, контейнера для грузов определялась самим характером этих грузов. Так, сплошные деревянные кузова, воспроизводившиеся на глиняных моделях энеолитических повозок, которые обнаружены в земледельческих культурах ЮгоВосточной Европы, определённо предназначались для того, чтобы насыпать в них зерно [196. С. 593-605; 854]. Характерно, что отсутствие в данном регионе древнейших типов боевых колесниц закрепляло за сельскохозяйственными повозками с бычьей запряжкой значительный круг культовых функций, благодаря чему найдено сравнительно много их моделей. Более того, культовый характер повозки с бычьей запряжкой сохраняется даже и в позднем средневековье. На такой повозке вывозили в походы боевое знамя флорентийской коммуны [667], а Данте описывает скульптурную группу, в которой “повозка и быки влекут ковчег святой” [693, I, X, 56].
Пока повозка применялась исключительно для транспортировки грузов, не возникало особой нужды в совершенствовании тяги. У таких повозок дышло могло не отличаться от плужного грядиля. Однако перевозки людей, порою по неровной местности, с относительно большой скоростью потребовали значительных 144
усовершенствований в этой области. Разнообразными становятся способы крепления дышла к кузову, появляются разновидности упругих, изогнутых дышл, предназначенных для того, чтобы смягчать тряску повозки. Впрочем, значение таких усовершенствований увеличивается при переходе от бычьей запряжки к запряжке эквидов и особенно по мере расширения сферы применения колёсного транспорта в военных действиях.
По находкам в могильных комплексах в Сузах, в Кише, в царском некрополе Ура можно составить общее представление о конструкции и особенностях повозок IV-III тыс. до н.э. в землевладельческих культурах Ближнего Востока [679]. Повозка, точнее её кузов, состояла из деревянного помоста, помещённого на деревянную ^е раму, станину. Иногда на этой последней были укреплены какие-то сложные гнутые конструкции, служившие для закрепления указанного помоста, а также, возможно, для более прочного закрепления груза в кузове, и не исключено, что эти конструкции выполняли функции каких-то простейших рессор. Повозка была четырёхколёсной. Круглые оси вращались в специальных пазах, вырезанных с нижней стороны боковых брусьев станины. Снизу оси были, очевидно, фиксированы кожаными накладками, прибитыми к брусьям. Колёса неподвижно закреплялись на осях и вращались вместе с ними. Конструкция колёс была очень специфична. В центре колеса находился ромбический башмак, составленный из двух треугольных в плане брусков, между которыми зажимался четырёхугольный в сечении конец оси. Бруски, составлявшие башмак, связывались между собой сыромятными ремнями, проходившими сквозь сверлины, попарно размещенные вдоль шва между брусьями. Вся эта конструкция была вмонтирована в большой деревянный диск, составленный из двух сплошных массивных частей, соединённых тем же образом, что и части башмака. Традиционная форма и конструкция сплошных дисковых колёс сохраняется во многих регионах мира у сельских повозок^ простых крестьянских телег в течение тысячелетий и встречается поныне [251, 724, 850, 917]. Основным усовершенствованием, возникшим уже в середине третьего тысячелетия до н.э.,
стало применение втулки-ступицы, благодаря которой колёса на оси могли вращаться. Применение вращающихся колёс сделало возможным использование неподвижной оси (долгое время передняя ось повозки обычно была вращающейся, в дальнейшем вращающиеся оси иногда с вращающимися на них колёсами применялись в специфических условиях горных местностей, где они приобретали особое значение как средство, служащее для облегчения поворотов и как примитивный способ торможения на склонах, что чётко зафиксировано в конструкциях этнографических сельских повозок на Кавказе [123]), вследствие чего ось становилась частью станины, на которой укрепляли кузов, что способствовало увеличению прочности конструкции, а тем самым и грузоподъёмности телег. К станине с передней стороны повозки прочно крепилось дышло. Эта конструкция из двух соединённых под углом длинных, относительно тонких брусьев. Иногда это был один брус, наклонно поднимавшийся от кузова на высоту загривка быков. На переднем конце дышла поперёк него крепился поперечный брус, а то и просто прямая либо изогнутая палка — ярмо. Под ярмом первоначально шли два быка. Правда, издавна уже началось в литературе обсуждение вопроса о том, что бык, как животное раздражительное, трудно приручимое, вряд ли мог служить в упряжке, эту функцию должны были выполнять волы или в крайнем случае коровы, чего нельзя исключить, учитывая, что формирование первоначального молочного стада шло параллельно с освоением тягловой силы животных, а избыточное их поголовье было предназначено лишь для забоя, который практически нельзя было осуществлять впрок. Впрочем, большой вес повозок, применение носовых колец, продевавшихся через специальное отверстие в носовой перегородке, что при натяжении вожжей причиняло животному резкую боль, а также очень раннее использование для управления упряжкой специальных металлических инструментов: крюков, вил, служивших одновременно и боевым оружием, скорее, указывает на использование в древнейших-повозках именно силы мощных быков, которых человек рано научился обуздывать, применяя
для этого достаточно суровые средства. Приручение быков нашло чёткое отражение в культурах Древнего Средиземноморья, Ближнего Востока [664]. Судя по наличию определённых форм культа быка, оно распространилось вплоть до северной Индии, где в энеолити- ческой культуре памятников типа Хараппы домашний бык также имел большое хозяйственное и социальное [значение. В сущности, огромная свита культур, соответствующая в региональном отношении основной зоне раннего расселения племён культур расписной керамики, так или иначе была связана с определёнными формами культа быка, нашедшего выражение в ритуальных фресках Кносского дворца на Крите и в конечном итоге отразившегося в испанских корридах.
Описанный выше повозки представляют уже достаточно сложные конструкции, требующие для своего изготовления огромного инженерного опыта, а для применения в трудовых процессах и, как показывают художественные изображения, также в боевых условиях обширнейших знаний в области тактики сражений, способов управления животными, методов их обучения и ухода за ними. Все эти познания приобретались впервые и вполне естественно, что в конце IV и начале III тыс. до н. э. мы сталкиваемся с итогом значительного предшествующего периода становления транспортных средств, насчитывающего тогда уже не одно тысячелетие развития. Многие моменты этого развития могут быть освещены лишь гипотетически [255, 280].
Итак, зона ранней доместикации крупного рогатого скота ограничивает ту территорию, на которой мог сформироваться первоначальный сухопутный транспорт. Далее началось использование этих животных в сельскохозяйственных работах вначале для ускоренной вьючной доставки посевного зерна на поля, а затем как рабочей силы, с помощью которой стало возможно достаточно быстро рыхлить и вспахивать лёгкие плодородные почвы, для чего достаточно было лишь привязать паре быков к рогам прямую прочную палку, а поперёк этой последней приспособить длинный брус, тянущийся за быками. В свою очередь, к заднему концу этого бруса научились прикреплять заострённую палку,
которую старательно вдавливали в землю на ходу идущие за упряжкой люди, палку стали снабжать каменным наконечником, что позволило не только оставлять на поверхности почвы борозды, предназначенные для посева зерна, но и переворачивать пласты земли, перемешивать их с естественными удобрениями, которыми служили прошлогодняя растительность, несрезанные стебли хлебов и навоз животных, работающих на полях. Таким образом, создавалась соха, а затем и плуг, который с помощью бруса-грядиля был соединён с бычьей тягой. Но помимо пахоты быстрого выполнения требовали и некоторые другие сельскохозяйственные работы. К их числу должно было относиться боронование, обрушивание зерна.
Общий хронологический диапазон указанных выше процессов очень велик, на пока отсутствуют прямые основания для уточнения датировок его периодов и фаз. Так, изображения быков в интерьере Чатал-Гуюка указывают на существование развитого культа быка ещё в конце VII тысячелетия до н.э. [583. С. 26-28; 815]. Однако особенности размещения изображений бычьих голов в интерьерах, в частности отсутствие их попарного расположения, указывают на то, что этот культ не связан с почитанием быка как транспортного животного. Правда, в некоторых святилищах слоев VI периода количество бычьих изображений резко возрастает. Они могут заполнять весь интерьер культовых зданий, при этом их располагают рядами, но таким образом, что они в основном размещены друг над другом или друг за другом, но не парами рядом, что могло бы иметь место в случае изображений упряжных животных. Очевидно при этом, что на уровне перехода от VII к VI периоду происходят какие-то значительные сдвиги в характере идейных представлений населения, о чём свидетельствуют исчезновение сцен с грифами в настенных росписях, резкое изменение техники выполнения бычьих голов, усиление схематизма в изображениях. В условиях смены традиции такой важный момент, как появление упряжных животных, мог бы найти отражение в нарождающемся новом искусстве, а раз этого не произошло, можно утверждать, что в начале VI тысячелетия
до н. э. жители Чатал-Гуюка не знали о транспортных возможностях быка. Не знали они и пахотного земледелия. Вероятно, создавая множество глиняных быков, они ждали и резкого прироста живого стада. Однако невероятным представляется то, что человек мог содержать в малообводнённых бедных растительностью местах большие стада крупного рогатого скота, выращивая большое число особей до зрелого состояния, если эти особи не имели какого-то хозяйственного применения. Ведь сам по себе ранний период доместикации животных связан был с обширной практикой забоя молодняка на мясо. Таким образом, данные, полученные в комплексах Чатал-Гуюка, указывают на какую-то более высокую фазу приручения животных. В V тысячелетии до н. э. появляются данные о кастрации животных, что уже самым прямым образом указывает на их хозяйственное применение. Однако прямых свидетельств об их использовании в качестве тягловой силы или вьючного скота нет. Такие свидетельства появляются лишь в конце IV тыс. до н. э. в форме примитивных профильных изображений повозки в древнейшей письменности, об- гнаруженной в раннем поселении городского типа Урук, Месопотамия [208. Ч. I. С. 121]. Своеобразие повозки, по-видимому применявшейся местными жителями, заключалось в том, что она представляла собой какое- то сооружение типа небольш(>й лодки, поставленной на колеса. Впрочем, некоторые специалисты видят сходство кузова этой повозки с санями. Есть также мнение, что изображение “колес” никак не связано с изображением кузова. Дело в том, что пиктограмма встречается в хозяйственных текстах, в которых знаки, обозначающие цифры, подобны кружкам, изображающим колеса. Однако археологические раскопки памятников начала третьего тысячелетия до н.э. дают уже достаточно выразительные остатки древних повозок, их деревянных и металлических частей. Таким образом, все указанные процессы должны были протекать в период между VI и IV тысячелетиями до н.э., а уже к середине III тысячелетия до н.э. колесная повозка широко применяется в очень многих областях хозяйственной, бытовой и культовой деятельности.
Колесный транспорт помимо хозяйственных функций используется также в военном деле: он становится мощным средством атаки и обороны, для чего создаются особые типы экипажей, которые можно именовать боевыми колесницами, хотя принципиальное отличие этих видов экипажей (если только они не снабжены характерным набором вооружения) от прочих установить пока не удается. Повозки также широко применяются для пассажирских перевозок. На них ездят цари и знать. Затем повозки используются в качестве катафалков. Несколько позже они фигурируют также в качестве погребального ложа. А с широким внедрением в быт фургонов [801. С. 20-36], служивших жилищем кочевникам, повозка может порою выполнять функции погребального дома [522. С. 74 и сл.], а при активных переселениях и одной из древнейших форм надежного подвижного жилища. Четырехколесные повозки с фургонным перекрытием появляются уже в третьем тысячелетии до н.э. Во втором тысячелетии этот тип повозки становится практически стандартным, что опять же свидетельствует об устойчивости форм бытовой жизни в степном поясе Евразии. Ведь данные о кочевых жилищах скифов, массагетов и других племен сохранила античная историография, но подобные же данные сообщал и Г. де Рубрук [876. С. 54-57], прошедший через огромную территорию Евразийского материка в середине XIII в.
Лингвистические наблюдения А. Салонена [880] показали, что многие термины, относящиеся к обозначениям сухопутных средств передвижения, были идентичны тем, которые использовались для обозначения лодок и других водных транспортных средств [236. С. 292-294]. Следует признать, что применение лодок в качестве основы для сооружения кузова повозки дело вполне естественное, ибо лодка прочный и вместительный контейнер, пригодный для транспортировки таких сыпучих грузов, как зерно. В связи с исследованием северных торфяниковых памятников установлен также хронологический приоритет однополозных саней над двухполозными, что также указывает на существование ранних связей между лодкой, днище которой анало-
гично конструкции однополозных саней, и средствами сухопутных передвижений. Практически полозья, ук- решленные под кузовом, формировали основные каркасные формы станины кузова. После решения проблемы, касающейся соединения подобного контейнера, движущегося с учетом свойств скольжения, с плужным грядилем, а тем самым с парной упряжкой быков, создавался вполне полноценный экипаж, пригодный для транспортировки достаточно больших грузов, значительно ускоряющий выполнение срочных полевых работ. Однако вполне возможно, что переход от принципа передвижения грузов с учетом свойств скольжения к использованию свойств вращательного движения произошел еще до того, как конструкция кузова повозки столь значительно усовершенствовалась, т. е. помост, употреблявшийся в качестве молотильной доски или бороны, мог прямо помещаться на катки.
Заселение плодородных областей Ближнего Востока, в дом числе Месопотамии и сиро-палестинского региона; неолитическими земледельцами-скотоводами шло обычно от предгорных регионов, где, как полагают, формировалась культура, в глубь пустынь. Совершенно очевидно, что это расселение осуществлялось двумя способами. Быстрый рост численности населения [384. С. 95-109] вызвал необходимость в основании новых поселений, ибо размер площади, которая могла наиболее полноценно осваиваться из одного центра, не был безграничен, а определялся хозяйственно-экономическими и бытовыми нуждами соответствующей эпохи. Достаточно вспомнить, что у греков сложилось четкое представление о критической численности населения полиса [42. С. 102-103]. Избыточная численность популяции регулировалась выводом колоний. Однако если колонии греков могли находиться на значительном расстоянии от метрополии, то обычный тип ранней земледельческой миграции сводился к отселению группы избыточного населения на сравнительно небольшие расстояния. Дальность отселения зависела от наличия в ближайших к поселку-“метрополии” окрестностях удобных массивов плодородных почв, а также подходящих площадей для размещения нового по-
селения. Другой вид расселения, удельный вес которого резко возрос со времени широкого освоения колесного транспорта, подразумевает быстрые передвижения на большие расстояния, когда целью переселения становилось нахождение оптимальных условий для жизни. Земледелец — владелец повозок уходил в пустыню сравнительно хорошо обеспеченным жизненными благами, запасом зерна от предыдущего урожая и имуществом, взятым с места прежнего поселения. Умение создавать ирригационные системы уменьшало страх земледельцев перед пустыней, повозки с инструментарием, имуществом, домочадцами становились гарантией успеха. И если в предгорьях с их меняющимися погодными условиями, неожиданными дождями, смывающими жилища и пашни, земледелец постоянно мог чувствовать неуверенность в завтрашнем дне, то на засушливых равнинах, в обводненных оазисах у земледельческого населения появилось больше оснований доверять своему опыту в выборе мест для поселений, своей способности получать урожай с помощью системы ирригационных сооружений.
Подтверждением устойчивости земледельческой культуры и ее традиций в этих краях оказываются телли с многочисленными напластованиями, отражающими многие столетия консервативного размеренного быта. При этом в условиях пустыни значение транспорта резко возрастает, ибо эти огромные области, освоенные в неолитическое и энеолитическое время, были полностью лишены необходимых оседлому земледельцу запасов природного сырья. Это вело к раннему формированию обмена, который, очевидно, уже в конце IV тысячелетия до н.э. принимает формы регулярной, строго регламентированной торговли, чрезвычайно широкой по диапазону своего действия и ассортименту товаров [784. С. 57-74; 786. С. 106, 118, 134]. Поделочный камень, большой набор полудрагоценных камней, цветные металлы, дерево и т. д. — все это товары, поступавшие в зону пустынь, в частности в культурные центры Месопотамии, из северных горных районов.
Интенсификация торгово-обменных отношений вызвала и значительные изменения в конструкции пово-
зок. Во второй половине III тысячелетия до н.э. формируется особый региональный тип грузовой горной пов^зКи, сохранившейся и поныне [690]: это повозки с заИряжкой быков, состоящие из платформы-помоста, движущейся на четырех колесах. Особенностью этих повозок является конструкция дышла из двух массивных, длинных брусьев, скрепленных друг с другом под острым углом. К этому углу крепится ярмо, а противоположные, расходящиеся концы брусьев с помощью массивных деревянных шкворней прикреплены к предельным боковым лежням станины кузова так, что передний конец такого дышла может подниматься и опускаться, оборачиваясь на шкворнях. В широкой части треугольника, ближе к кузову, устроен небольшой помост-сиденье для возницы. Такая конструкция удобна при передвижении на повозке в условиях пересеченной и горной местности, тогда как неподвижное скрепление дышла с кузовом четырехколесной повозки исключает возможность ездить в ней по пересеченной местности: дышло либо должно было пригибать быков к земле, либо передние колеса повозки отрывались от земли, либо дышло вздергивало бы головы быков кверху. Все это ситуации, которые опасны и для животных, и для груза, и для возницы. Изобретение дышла, имеющего вертикальную подвижность, разрешило эту сложную ситуацию. Однако не исключено, что здесь соединились воедино, два процесса. Первым мог быть переход к двухколесной повозке, ибо размещение треугольного дышла на паре колес, соединенных осью, уже представляло собой простейший тип двуколки. В нем особое значение приобретал, в частности, помост-сиденье для возницы, ибо при движении по пересеченной местности возница, то взбираясь на сиденье, то оставляя его, своим весом регулировал равновесие груза и повозки. Однако двуколку отличала малая грузоподъёмность, чцо и привело, видимо, к такому техническому новшеству, как соединение четырехколесной платформы с треугольным подвижным дышлом. -
Сам факт “доживания”‘подобного типа грузовых по=
возок до наших дней свидетельствует об очень удачном
решении в них основных конструктивных задач, с на-
153
иболее полном соответствии между повышением грузоподъемности повозки и ее конструктивной простотой, позволяющей изготовлять эти экипажи в условиях простейших сельских мастерских, а также об удачном применении быков как тягловой силы [664. Т. 54. С. 8-43; Т. 55. С. 43-78; 726. С. 34-56].
В экипажах, предназначенных для военных действий, конструктивные задачи были иными. Они определялись способами применения повозок в походе и в бою, нужны были скорость, маневренность, относительная безопасность для воинов, находящихся в кузове данной колесницы, и для своего войскового строя в целом в тех случаях, когда животные выходили из повиновения. Отсюда возникала необходимость работать над облечением всех конструктивных деталей повозок, искать возможности для применения более быстроходных животных, чем быки и волы, совершенствовать упряжь и способы управления запряжкой. С военным применением повозки связано очень равнее (до середины III тысячелетия до н. э.) появление двухколесных экипажей. Причем необходимо учитывать, что реальная информация об участии повозок в военных действиях очень ограничена. Собственно, древнейшие изображения показывают шумерийских царей, стоящих на колесницах, а также некоторое количество повозок (как на “штандарте” из Ура), устремляющихся в атаку. Модели колесниц, в частности двухколесная квадрига из Телль Аграба, представляет сложившиеся типы боевых колесниц, позволяют уточнить некоторые особенности конструкции запряжки, способы управления повозкой, но не дают дополнительной по сравнению с изображениями информации о способах их применения. Приходится прибегать к ретроспекциям и реконструкциям. В.В. Струве, основываясь на изображениях “стелы коршунов” Эаннатума, патеси Лагаша, установил, что в Шумере в III тысячелетии до н.э. применялся сомкнутый строй тяжеловооруженных пеших воинов в виде фаланги, имевшей в глубину не менее шести шеренг [541. С. 22-23]. Сила фаланги, как это показано в исследованиях Г. Дельбрюка [161. Т. I. С. 63-68], заключается в сокрушительном ударе, который она на-
носит с разбегу вражескому построению. Естественно, что бфв строю массы тяжеловооруженных воинов подразумевает, что между ними и врагом не должно быть никаких боевых колесниц, принадлежащих к собственному войску: они помешали бы слаженному разбегу фалангистов. В то же время все военные специалисты, в том числе и античные, отмечают, что слабостью фаланги являются ее фланги, которые неизбежно приходится прикрывать либо легковооруженной пехотой, лучниками, либо отрядами конницы. Но такая задача — прикрытие флангов — вполне посильна и для боевых колесниц, которые после разрушения фалангой строя противника могли включаться в его преследование. Применение колесниц для защиты флангов, естественно, заставляет вспомнить о значении повозок для устройства укрепленных лагерей, Шумерийские повозки, которые известны по изображениям и находкам из Ура и Киша, вполне пригодны для этой цели. Так можно объяснить некоторые конструктивные особенности повозок, в частности желание обеспечить им большую маневренность с помощью перехода от четырех к двухколесной ходовой части, но в то же время стремление, несмотря на относительную маломощность эквидов, сооружать экипажи относительно большого веса.
Характер атакующего боевого средства колесница приобретает лишь с переходом к конной запряжке. Р. Мури [827. С. 430-431] документировал этот переход достоверными изображениями лишь с XVIII в. до ню^Решаюшей задачей в конструировании боевых Экипажей становится увеличение скорости передвижения [256. С. 40, прим. 45] и маневренности.Кроме Того, массовое применение колесниц подразумевает и фезкие преобразования в организации их производства. (Возникает необходимость в нейтрализованном изготовлении огромной массы стандартных деталей, в высоком профессиональном мастерстве при соединении этих частей. Только централизованная система хозяйства ближневосточных рабовладельческих государств Могла обеспечить необходимый уровень производства такой стандартной массовой продукции. Лишь массой Колесниц, правильными шеренгами обрушивающихся
на врага, можно было сокрушить его, нагнать на него страх.
С середины II тысячелетия до н.э., когда боевые колесницы становятся известны на огромных пространствах степей и полупустынь Евразии [268. С. 278-287; 269. С. 24-41; 271. С. 27-34] и на большей части территорий начинают взаимодействовать с различными видами сельскохозяйственного транспорта, в разряд которого постепенно переходят все повозки, запряженные другими видами животных, кроме лошади, можно считать, что основной процесс создания колесных средств передвижения и транспортировок завершился. Далее идет их усовершенствование и модернизация. В круге этих явлений основное место принадлежит изобретению запряжки в оглобли [257. С. 95]. Общими для обеих разновидностей раннего транспорта задачами в области совершенствования и развития являлись увеличение прочности конструкции, степени проходимости в условиях сложного рельефа местности, бездорожья, трудных почвенных и климатических условий, а также повышение коэффициента полезного действия упряжных животных [256].
Возникновение колесной повозки, боевых колесниц как их разновидности, боевой колесницы с конной запряжкой связано с достаточно ограниченной территорией Ближнего Востока. В научной литературе предпринимаются попытки связать эти процессы непосредственно с Кавказом [850; 851. С. 16-23]. Однако убедительных оснований для этого недостаточно. Можно считать, что схема распространения колесного транспорта, окончательно сформулированная Г.Чайльдом в 1951—1954 гг., по-прежнему остается в силе. Особенно плодотворной является идея Г. Чайльда о едином решении основных конструктивных узлов повозки как показателе J26- щности и однократности ее происхождения. Сомнения в правомерности такого подхода лишены реальных оснований [620. С. 198-200]. Применяется повсеместно дышловая запряжка, т. е. животные обязательно должны были запрягаться попарно. Применяется обязательно в запряжке ярмо, имеющее, правда, три модификации: накладывавшееся на рога, затылочное, шейное,
опиравшееся также на плечи [726]. Более того, традиционная важность ярма для запряжки столь велика, что при переходе, к использованию лошадиной тяги ярмо сохраняют-’в, составе колесничного снаряжения в течение тысячелетий несмотря на то, что его применение вредно отражается на трудоспособности и здоровье лошадей. Немаловажным показателем единства происхождении повозки явилась первоначально единообразная конструкция трехчастных дисковых колес и само по себе развитие дискового колеса, позволяющее убедительно сопоставлять, как это сделал И.Д. ван дер Ваале [917], колеса месопотамских повозок с колесами, обнаруженными в торфяниках Нидерландов и относящимися к западно- и среднеевропейским культурам кубков III тысячелетия до н.э. Еще одним объективным показателем единства в развитии транспорта явилось повсеместное в пределах евразийских просторов применение начиная с середины II тысячелетия до н.э. лошади как основного упряжного животного для быстро движущихся колесниц. Об едином центре доместикации и первоначального хозяйственного использования лошади свидетельствуют и фактические данные, и теоретические соображения. Во-первых, лошадиная запряжка распространилась до Евразии, в пределах от Западной Европы до Кита^т в течение немногих веков, во всяком случае за период меньший, чем половина тысячелетия, что вполне соизмеримо (с поправкой на другой уровень хозяйственных и социальных отношений) с распространением лошади заведомо из одного центра по материку Северной Америку [695, 700, 710]. Во-вторых, конская сбруя и все снаряжение коня в эпоху бронзы Также оказывается достаточно однородным и большинство его частей с помощью типологических наблюдений может быть возведено к общим прототипам. В-треть- йх, в названиях^ обозначающих домашнюю лошадь, обнаруживаются общие древние основы. В-четвертых, в качестве косвенного показателя возможности распространения повозок с конной запряжкой (колесниц) из одного центра через весь материк Евразии может быть йспользовано и то соображение, что центр этот располагался .где-то на краю Иранского нагорья либо к севе-
ру ОТ культурных центров Месопотамии, где еще в III тысячелетии до н.э. начинается значительное оживление активности кочевых племен. Колесничная запряжка предшествовала повсеместно верховой езде. Более того, учитывая сложность конструкции первых повозок с лошадиной запряжкой, творческую переработку в них большинства технических решений, выработанных в связи с применением экипажей с запряжкой быков и эквидов, можно видеть в конной колеснице одно из первых изобретений, т. е. рассматривать ее как итог большой целенаправленной технической работы, задачей которой являлось создание нового мощного наступательного средства, видимо, это средство ведения боя было создано в кратчайший срок, поэтому мы не имеем сведений о последовательности его внедрения и развития в ранний период.
Глава II
Развитие колёсного транспорта,
последовательность его распространения
в западном ареале
Выборочность данных о транспортных средствах, усиливающаяся благодаря плохой сохранности деревянных конструкций в большинстве археологических памятников, ведёт к тому, что основные этапы и вехи в техническом, энергетическом и хозяйственно-экономическом совершенствовании транспорта приходится намечать и обосновывать, исходя из гипотетических соображений. Впрочем, принципиальная основа такого подхода к материалу обусловлена выработкой стадиальных концепций развития человеческой культуры, техники, ума, чувств, складывавшихся в течение XIII столетия в рамках поисков гармонической картины мира, а впоследствии, в XIX в., нашедших выражение в идеях стадиальных изменений, обусловленных накоплением количественных перемен, трансформирующихся затем в качественные с последующей универсальной гармонизацией. История техники, хозяйства, культуры прошла через эту систематизацию, и, естественно, она не миновала историю транспортных средств. Весь процесс рас-
сматривается обычно с позиций нашей современности как последовательное поступательное движение к определённым-заранее сформированным целям, как сознательный ’‘выбор” [ср. 224. С. 58]. Принципы такого стадиально-умозрительного подхода на панэйкуменном уровне выражены были в современной литературе в работе А. Одрикура [748]. На региональном уровне подобные работы весьма многочисленны. Из наиболее современных напомню установки работы А. Вийреса [101. С. 91-96]. С целью усилить практическую основу исследований я в сводке 1982 г. [280. С. 48-166] старался опираться исключительно на находки реальных колёсных повозок. Однако как эта сводка, так и дополнения к ней, которые можно почерпнуть из работ Хойслера [749] и Здановича [189, 191], показывают, сколь ограничивает возможности подробной и достоверной реконструкции плохое состояние находок деревянных транспортных средств. Возможности же использования для реконструкций моделей, а тем более изображений повозки и колесниц также крайне ограничены: художественная традиция распространилась не только на приёмы изображения, но и на саму передачу модели. Её наделяли особенностями чисто символическими. Так, например, птицы представлены в упряжке некоторых европейских моделей раннего железного века. Образ птицы [777] появляется не случайно. Он связан с самой идеей озвучивания бега колесницы, когда на ней в разных сочетаниях укрепляли скульптурные изображения птиц, подчёркивая скорость, летящий характер движения повозки (“птица-тройка” Гоголя — образ совсем не случайный, уходящий в глубь веков. Поспешное ночное движение обоза характеризуется птичьим криком в “Слове о полке Игорев!”: “Крычать т’ЬлЪгы полунощы, рцы лебеди роспущени” [526. С. 9]). Кроме того, детали колесниц могли не только упрощаться, на и передавать конструкции, уже вышедшие из употребления.
Таким образом, реальная информация, которая может быть получена по наблюдениям над подлинными находками повозок и колесниц в могилах или болотных поселениях (или вдоль болотных дорог [917]) связана: а) с конструкцией колёс; б) конструкцией кузо-
ва; в) устройством дышла; г) типом ярма; д) способом закрепления и видом осей. В то же время чаще всего остаются неизвестными или, во всяком случае, неясными: 1) способ скрепления кузова с осью (или осями в случае четырёхколёсной повозки); 2) формы соединения ярма с дышлом и дышла с кузовом (исключение, похоже, составляют кавказские находки, но и по их поводу могут возникать сомнения, в частности, в связи со случаями шарнирного скрепления рамы повозки с дышлом, имеющим форму удлинённого треугольника,, составленного из пары брусьев); 3) конструкции, размещенные в самом кузове (или на нём). Ещё сложнее, вопрос о способах упряжки в дышло (да и в оглобли); упряжных животных. Даже при наличии относительно хорошо сохранившихся металлических деталей упряжи (характерный пример Аладжа-Гуюк [884] способ запряжки остаётся достаточно предположительным. Это касается и бычьей, и лошадиной запряжки. В сущности, наиболее надёжным для реконструкции показателем остаются удила и псалии. С их помощью удаётся не столько реконструировать способ запряжки, сколько выяснить приёмы управления упряжными животными..
При учёте отдельных фактов и размещении на хро-; нологической шкале сравнительно ограниченного круга данных может создаться картина стадиальных изменений колесного транспорта, которая при очень значительном территориальном разбросе археологических материалов приобретает вид недифференцированной эволюции, какого-то абстрактного процесса изменений, обусловленных общечеловеческими идеями, лишёнными региональной этнокультурной окраски, некоего целенаправленного, запланированного заранее пути развития. При таком подходе могут потеряться многие конкретные моменты. В частности, может ускользнуть от исследования ситуация, положившая начало развитию транспорта; сочетание в едином регионе и в условиях единого культурно-хозяйственного коллектива упряжных животных, определённого уровня инженерно-технических знаний и реализации их в ранней хозяйственной деятельности, необходимых сырьевых ресурсов (напомнй об обсуждавшейся С. Пигготтом [850]
проблеме духовной древесины в связи с производством ранних телег для бычьей упряжки), а также демографоэкологической ситуации, требующей резкой интенсификации производственной деятельности.
Только исследование развития транспорта на фоне региональных культурных ареалов, границы которых транспорт периодически может преодолевать, способно дать представление об инженерно-технической и культурной эволюции, связанной с применением повозок. Вопрос об устойчивых ареалах уже был намечен выше ч. I, гл. II). Здесь же необходимо проследить последовательность продвижения транспортных средств по западной части Евразийского материка, последовательность создания культурно-хозяйственных центров, их эволюции и форм взаимодействия между ними. По сути систематизация центров, рассмотрение их отношений и иерархии создаёт основы для выяснения механизма этнокультурных и языковых контактов, а также расселений. По сути, со времени появления эволюционной теории и приложения её к историческому материалу: вначале к человеку в связи с изучением изменчивости видов, а затем — к его культуре как феномену, наполняющему реальным содержанием стадиальные концепции — основная установка делалась на изучение самого процесса изменений, на констатацию его непрерывности. Накопление же материалов показывает, что моменты (вне зависимости от их длительности в десятилетии или сотне лет — это все равно мгновения в историческом процессе) остановок, стабилизаций в ходе эволюции по меньшей мере равнозначны по историко-культурному и эволюционно-биологическому значению самому процессу пространственно-хронологических изменений. В ряде случаев даже значение таких стабилизаций в историко-культурной и лингвистической сферах в какие- то значительные временные отрезки оказывается много более существенным, чем процесс непрерывных перемен. Более того, представляется, что подобные стабилизации предопределяют последующие за ними экспло- зионные разрастания изменений. Накопление нового качества до уровня критической массы, превышение этой массы не может происходить в условиях равно-
мерного движения. Такое движение, осуществляемое в нестабильных условиях, требует для своего воплощения консолидации всех сил человеческой группы, традиционного буквализма во всех сторонах её жизни, которые могут быть подконтрольны разуму человека и осуществляемой в каждом данном периоде системе управления коллективом.
В концепции Г. Чайльда [677-679] основной упор сделан на процесс движения как эволюционного, хронологического, так и пространственного; признано, что одно от другого неотделимо. Начиная со статьи 1966 г., я старался эти два явления разделить, насколько это возможно, при явной недостаточности материала. Определённые предпосылки к этому, правда, были. Исследованы были ближневосточный очаг стабилизации транспортных средств [837]; становление древнейшего фургона [853]; венгерско-румынский сельскохозяйственный энеолитический транспорт [662]. Ныне стали возможны комплексное исследование, фиксация локальных очагов стабилизации и совершенствование транспортных средств для большинства периодов от энеолита до рубежа н.э. Характер этих очагов или зон стабилизации различен для разных периодов и регионов. Рассмотрю их в самых общих чертах в пределах системы хронологии основных культур Западной Евразии.
Естественно, что такое рассмотрение должно учитывать не только чисто географическую и хронологическую последовательность очагов-стабилизаций, но и тот фон, на котором каждый из подобных очагов складывался. Понятно, что все очаги возникли после ближневосточно-месопотамской вотчины, но, очевидно, последовательность их следует оттенить и переходом от одного вида тягловой силы к другому — от быков и эк- видов к лошадям. Немаловажно также то обстоятельство, что каждый из последующих очагов мог оказаться не только под воздействием того из предшествующих центров, из которого непосредственно произошёл, но также и тех, которые были с ним связаны в процессе становления и развития.
^Ближневосточный ареал. Появление повозок с бычьей запряжкой и запряжкой эквидов в Месопотамии — это наиболее раннее свидетельство, локализующее реально древнейший очаг становления транспортных средств (как раньше уже было указано) и возникновения их. Однако территориально этот очаг не может быть ограничен одной только Месопотамией, практически он охватывает весь ареал Ближнего Востока. Если признать, что уже в Чатал-Гуюке были зафиксированы явные следы одомашнивания крупного рогатого скота [815], то крайние пределы территории, на которой первоначально возник транспорт, нужно распространить именно на весь ареал Ближнего Востока, ибо первые достоверные находки транспортных средств тяготеют к низовьям великих рек, а вся территория в целом с VII тысячелетия до н.э. связана системой разнообразных разнонаправленных контактов (см. [45; 60; 625. С. 66 (распространение обсидиана)] (ранненеолитические памятники с однородными палеоботаническими находками)). Кроме того, становится ясно, что, хотя древнейшие повозки найдены на крайнем юго-востоке ареала, первоначальные стадии одомашнивания диких животных выявляются на западе, северо-западе и севере ареала. Это наводит, естественно, на мысль, что территория, на которой впервые на Земле появилась повозка, должна быть локализована в зонах первоначального распространения земледельческо-скотоводческих культур, где дикие виды животных способствовали постоянному поддержанию численности ранних стад одомашненного скота, а дикие злаки, естественно, сосуществовали с окультуриваемыми, в некоторой мере создавая для человека защитную гарантию на случай неурожая на древнейших экспериментальных полях, когда ранний земледелец вынужденно обращался вновь к охоте и собирательству.
Такая территория, понятно, не могла быть связана с лишенным большинства сырьевых ресурсов югом, а тяготела к зонам распространения диких предков культурных растений и древнейших предгорных поселений (к сожалению, степень исследованности территории Ирана в этом плане пока ещё недостаточна, и нельзя
исключать возможности обретения именно в долинах между горными грядами, фланкирующими нагорье, материалов, которые позволят в корне изменить представление о первых шагах эволюции скотоводческого, земледельческого хозяйства, а также его технической вооружённости, в состав которой рано включается транспорт. Такое мнение обосновывается пока только теоретически в силу того, что в Иране представлены все необходимые для скотоводческо-земледельческого хозяйства исходные компоненты, его положение по отношению к Месопотамской долине даже более выигрышно в отношении возможностей расселения, чем у западных и восточных районов, а, кроме того, древнейшие виды керамических изделий в памятниках месопотамского Ирака обнаруживают своеобразие по сравнению с западной и северной традициями). Вполне сложившиеся виды транспортных средств первой половины III тыс. обнаруживают быструю техническую эволюцию. В них намечается тенденция к быстроходности, что связано с применением повозки, преобразовавшейся в колесницу, в боевых действиях. Появление двухколёсных повозок и колесниц обеспечивает не только повышение скорости движения за счёт снижения веса экипажа (и применения вместо быков каких-то видов эквидов), но и большую его маневренность. Характерно в то же время, что древнейшая модель крытого фургона, практически неизменного по конструкции перекрытия в последующие тысячелетия, появляется в. Тепе Гавре (слой VI), памятнике, стоящем близ одной из древнейших караванных дорог Ближнего Востока, окончательно сложившейся в III тыс. до н.э. (ответвления её, идущие в Закавказье, а может быть, и Закаспий, ещё предстоит выявить). Причём не исключено, что два выступа-полукружия на передней стенке модели отражают ранний конструктивный способ прикрепления двухсоставного, подвижного по вертикали дышла, чётко зафиксированного на находках деревянных повозок из закавказских могил.
Этот ближневосточный очаг развития транспорта, можно сказать, непрерывно функционирует вплоть до наших дней. Дороги, по которым равномерно шагали
целыми селениями и поколениями первые земледельцы; по которым приучали они ходить своих упряжных быков; по которым стали в разных направлениях передвигаться торговые обозы, транспортные караваны, вьючные караваны ослов (верблюд — этот характерный и выразительный как символ признак вьючного каравана появляется здесь поздно, вряд ли много предшествуя эпохе Салманассара III, который повелел изобразить это животное на своём монументе); по которым с громким топотом во все концы мчались в облаках пыли вначале колесничные отряды и потом — лавины дикой восточной конницы, были проложены раз и навсегда, как по пророчеству Исайи: “Прямыми сделайте в степи стези Богу нашему; всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизится, кривизны выпрямится, и неровные пути делаются сделаются гладкими…” [3, 4, 40]. Действительно, здесь вместе с транспортом формируются первые образцы дорог, возникает дорожное строительство, столь мощно заявившее о себе в эпохи ассирийских и персидских монархий. Однако эта непрерывность развития — достояние всеобщей истории, в пределах которой она чётко проявляется. Наблюдения над различными видами материала, их распространением и сменой показывают, что каждая крупная устойчивая инновация влечёт за собой столь значительные суммы перемен, что требуется оценка всего комплекса явлений заново. Таким Образом, представляется, что классификационный ранг таких изменений, как начало применения лошади в запряжке, настолько высок, что территориально неизменный ареал необходимо рассматривать в качестве не просто поля для существования нового этапа развития транспорта, а как новый очаг стабилизации транспортных средств, ибо применение лошади потребовало активного суммирования ранее накопленного опыта конструирования средств передвижения и их использования и создания новых видов экипажей, качественно отличных от предшествующих и потому иначе используемых. Более того, создание экипажа под конную тягу оказало воздействие и на перемены в бычьем транспорте.
Несомненно, в пределах данного региона могли быть выделены два субареала: южный и западный, средиземноморский, побережный. Соединяли их центры, располагавшиеся на древних караванных путях (Тель Халаф и др.).
П. Кавказский ареал. Древнейшие повозки Закавказья и Северного Кавказа, относящиеся к триалетской, ба- дейской (посткуроарской) культурам [133; 415. С. 3638] и майкопской культуре [125. С. 37, 39; 315. С. 52, рис. 1; с. 54; 319. С. 54, 55; 429. С. 63], представленные исключительно четырёхколёсным вариантом. Чаще всего сохраняются деревянная рама, части осей, колёса. Встречается также перевязка рамы с помощью брусьев, размещённых накрест и проходящих от одного борта к другому. Памятники новосвободненского этапа майкопской культуры считают возможным рассматривать как трансмиссионную среду для перехода переднеазиатских культурных достижений в восточно-европейские степи. Это, в частности, связывают с распространением повозки [563. С. 23, 26, прим. 46].
Круг культур, с которым увязывается появление и употребление повозки в обряде захоронений (а это показатель стойкого её применения в быту и хозяйственной жизни, когда признаки, указывающие на использование повозки, одновременно являются и показателями культурной специфики [280. С. 42-48]); ареал, в котором данные культуры существовали и трансформировались. Это, помимо чисто хронологических наблюдений над каждым конкретным случаем, указание на наличие повозки, ставит проблему о хронологических и территориальных пределах развития транспортных средств в регионе (вне зависимости от отдельных культур и географического ареала). Начатое ещё А.А. Иессеном последовательное удревнение памятников Закавказья ведёт в наше время к разбалансированности между датами ареала Ближнего Востока и Кавказского региона. Собственно, даты играют не последнюю роль в том, что Малая Азия и Кавказ в ряде случаев начинают восприниматься как первичные центры цивилизации, хотя даже сугубо теоретический анализ демографической, хозяйственной, технической проблематики показывает,
что недостаток людских ресурсов, разобщённость мелких человеческих групп, недостаточно высокий стартовый уровень производства, удовлетворённость автаркических мелких групп своим хозяйственным уровнем, т. е. обстановка этих регионов, не соответствовует условиям, необходимым для резкого внутреннего творческого подъёма, который должен сопровождать инновационную направленность хозяйственно-культурной деятельности, точнее, даже не просто сопровождать её, но предопределять и в какой-то мере направлять.
В связи с вышесказанным возникает вопрос о двух хронологических рубежах в пределах данного (Кавказского) ареала: это конец III тыс. до н. э. (последние его века) как время оформления особой разновидности транспортных средств — повозки с подвижным сложным дышлом, предназначенной для применения в условиях пересечённого рельефа местности, а также связанной с нею треугольной двухколёсной повозки (см. ч. II, гл. I). Если даже исходить из ориентировочной даты первоначального появления колёсного транспорта во второй половине IV тыс. до н. э., то период около одного тысячелетия представляется чрезмерно кратким для столь кардинальных конструктивных изменений в транспорте и для возможности этим изменениям распространиться на очень большую территорию. Ведь приходится помнить, что изменения коснулись не просто совершенствования искусства деревообработки и умения создавать деревянные конструкции, а затронули более глубинную сферу: от статичных сооружений на незыблемом грунтовом основании (сейчас можно говорить об условности этой “незыблемости”, но для древних людей она была абсолютной) к конструкциям, подвергающимся Динамическим воздействиям и способам адекватно на них реагировать. Практически речь шла о гигантской Революции в сознании, которую очень условно можно было бы приравнять к моменту перехода от традиционной евклидовой геометрии к геометрии неевклидовой, к появлению и использованию новых видов энергетических ресурсов (пар, двигатель внутреннего сгорания, электричество, атомная энергия). Хотя до сих пор из всего этого огромного комплекса проблем оказалась за-
меченной только идея о том, что появление лошади в упряжке должно было быть подготовлено техническим совершенствованием процессов изготовления экипажей и повышением их прочности, все же вопрос о неодинаковом уровне производства в значительных ареалах рассматриваемых регионов постоянно приходилось иметь в виду. А потому переход транспорта в раннекочевое хозяйство, требующий нивелировки определённых производственных отраслей, унификации их приёмов, настолько совершенной, что практическое осуществление замысла повозки стало возможно в условиях фактически домашней хозяйственной деятельности, требовал для своего воплощения очень значительного периода времени. Косвенно это подтверждается и тем, что окончательно сложившийся в Ближневосточном и Кавказском регионах тип хозяйственной бычьей повозки не только сохранился в сельском Средиземноморье до наших дней, но и в неизменном виде перешёл в латиноамериканские страны. Представляется, что самим временем возникновения повозки и окончательным формированием локального кавказско-средиземноморского типа вездеходного грузового колёсного транспорта с бычьей тягой должен был пройти больший период времени, чем тот, который отводится на эти процессы благодаря очень одностороннему и часто умозрительному пересмотру дат. Причём датировки III тыс. до н.э. повозок из северных частей Кавказа, из местностей, граничащих с черноморскими степями, пока обосновываются не очень надёжно [ср. 125. С. 39, 40].
Второй хронологический рубеж — это начало освоения степи племенами, располагающими колёсным транспортом. Представляется, что начало этого процесса, хотя и смыкающееся в датировках непосредственно с развитием кавказского транспорта, начинает отражаться в находках несколько позднее, тем более, что здесь имела место трансмиссия из одной культуры (или нескольких) в другие. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что, несмотря на слабую изученность технического развития повозки, и фургона в том числе, в этом регионе, конструктивно новотитаров- ские и другие находки показывают большое сходство
конструкций фургонных перекрытий с теми, которые обнаружены в Лчашене. Речь об этих последних пойдёт ниже, так как в комплексах представлены также и части конского снаряжения, но самый факт сходства антуража бычьей повозки указывает на хронологическую близость, учитывая то, что культурная близость не прослеживается (в рамках единой культурной традиции хронологическое сближение требовало бы более определённой детерминированности). Дата Лчашена также поставлена в общий контекст датировок, подвергающихся непрерывному удревнению в процессе исследований. Доводя её до XIII—XI вв. до н. э., исследователи тем самым механически считают возможным удрев- нять даты комплексов более бедных, с менее развитой материальной культурой. Однако здесь возникает вопрос об оценке степени технического совершенства культуры с позиций определения её хронологического места в кругу других самостоятельных культур. Если в прошлом недостаток фактического материала делал этот приём правомерным, то теперь, особенно при возможности использовать типологические наблюдения, он граничит с произволом. Так что даже не пытаясь омолодить Лчашенские комплексы, можно реально допускать, что катакомбные памятники степей лишь немного древнее их, что вполне соответствует концепции М.И. Артамонова [25], в конечном итоге восходящей к идеям П. Рейнеке [867], значительно омолодившего всю свиту северобалканских культур эпохи бронзы и их восточноевропейских соответствий. Представляется, что в целом датировки первых регулярных рейдов в глубь степей, осуществлявшихся при участии колёсного транспорта, немного древнее XVIII—XVII вв. до н.э. А тогда не исключено, что передвижка полуоседлых горных скотоводов в степи, которые они стали заполнять искусственными горами-курганами, могла быть вызвана началом использования лошади на Ближнем Востоке, что и вынудило население с менее мобильным транспортом отступить в пустынную зону под давлением быстро перемещающихся масс населения благодаря новой технике и способу передвижения, обретшего необычную мобильность и основы воинской структуры.
- Степи Северного Причерноморья. Собственно, в применении к археологическому материалу регион этот охватывает значительно большую территорию, ибо в него включаются и степные районы Северного Кавказа. Предкавказье, Нижнее Поволжье и, естественно, вся огромная область степей, прорезанная долинами Днепра. Дона, отчасти Буга и их притоками. В физикогеографическом, природно-экологическом отношениях этот регион далеко на однообразен и в неодинаковой мере пригоден для постоянного обитания. Во всяком случае, неравномерное заселение известно здесь еще с палеолитической эпохи [49, 58, 146, 210. T. I], в долинах рек представлены были неолитические поселения. Однако это все было весьма далеко от того активного заселения этих мест, которое по многочисленным курганным могильникам выявляется здесь повсеместно от энеолитического времени и до позднекочевнического, включая в него и печенежско-половецкое, золото-ордынское, крымское и запорожское заселение [26, 135, 337, 461, 565, 621]. Если посмотреть на ситуацию с позиции сравнительно культурологических исследований, то оказывается, что в степном поясе Северной Америки до внедрения лошади в индейские культуры существовала точно такая же ситуация [263, 701, 710, 741, 742]. Причем там это положение четко объяснялось трудностями освоения степных просторов без какого-то энергетического подспорья [889]. Правомерность сравнения и степень доказательности его многократно возрастают благодаря тому, что, в противоположность наиболее часто исследуемым историко-политическим ситуациям, где степень предсказуемости результата, да и развития самого действия, определяется полифакторным набором показателей, зависящих в первую очередь от суммы, интенсивности и последовательности волевых действий определенных лиц и групп [112. С. 161-194], проблема освоения степей сосредоточивается вокруг таких материальных факторов, которые обеспечивают возможность заселения данной территории и проживания на ней (технические возможности для выполнения повозки и сырьевая обеспеченность хозяйственной деятельности и их соотнесенность с природной обстановкой
степей) и определяют необходимость такого заселения (повышение плотности населения на окружающих территориях, поиски свободных земель и новых экологических ниш). В сущности, проблема демографического перехода, сформулированная и обоснованная на современном демографическом материале [41. С. 7-14], неоднократно требовала разрешения как в истории, так и в доистории, и единственным путем, способом уйти от этой проблемы, отложить ее, оставить нерешенной, что вообще свойственно многим коллективным действиям в истории человечества, были переселения, миграции, в осуществлении которых характер средств передвижения и транспортировок издавна приобретал решающую роль. При этом сам по себе переход в новые физико-географические и экологические условия вызывал в культуре популяции столь значительные перемены, что традиционные особенности могли удержаться в нем в основном во внехозяйственных и внепроизводственных сферах. Характерно, в частности, широкое использование для погребений повозок-фургонов (плохое состояние древней древесины не дает возможности однозначно говорить о преобладании фургонов в степном погребальном обряде, но даже наличие войлочных или кожаных покрышек на могилах с определённостью указывает на большее число случаев использования крытых повозок, чем это может быть установлено по непосредственным наблюдениям над деревянными конструкциями). Ведь именно этот вид колесной повозки наиболее устойчиво утвердился в степях буквально на тысячелетия [621. С. 80, 81]. Ранее [280. С. 47, № 4] большие размеры могил и сложную их конструкцию я оценивал как косвенный показатель возможности применения колесного транспорта в погребальном обряде, а тем самым и традиционно в определенной культуре, теперь, после ознакомления с материалами из памятников, где встречаются в большем числе колесные повозки, могу утверждать, 1|то появление ям с заплечиками связано с получившим Статус традиции захоронением повозок. Обращают на Себя внимание сами размеры этих ям в соотношении с сИнхронными повозками, т. е. соответственно 3x2,5 м и 2x1,2 [304. С. 63-65, рис. 20] (здесь вдвое увеличен
масштаб и изменена по сравнению с описанием нумерация могил) [487. С. 102, 104] или около того. Кроме того, тесные связи с Кавказом, при отсутствии местных источников металлического сырья, все же не привели к изобильному использованию в погребальном обряде металлической утвари.
Конструктивные особенности повозок далеко не во всех подробностях ясны. Вопрос о способе соединения дышла с кузовом у степной повозки, пожалуй, наименее ясен. Возможность применения вращающегося, передка у этих повозок, обосновывавшегося тем, что на передке оси был укреплен деревянный диск, будто бы вращавшийся вокруг “деревянного сердечника —. “шкворня”, закрепленного на раме повозки [521. С. 3334], исключается в силу того, что колеса повозки из к. 4 м. 7 первого Долинского могильника имели одинаковый диаметр и упирались бы в раму, стопорились, если , бы ось не была скреплена с кузовом неподвижно. Для того чтобы избежать этого эффекта, был значительно позднее изобретен сложный передок с колесами малого диаметра, которые разворачивались под рамой кузова, имевшей либо сложную конфигурацию, либо закреп— лившейся наклонно в сторону задних колес, что в свою очередь требовало усложнения конструкции кузова. Однако кроме горизонтальных брусьев, образовывавших каркас для оформления фургонного перекрытия с просверленными или прожженными в них отверстиями для гибких прутьев, соединявших расположенные друг над другом рамы обрешетки (их фиксируют по четыре, а то и по пять), никаких особых сложностей в конструкции кузова нигде не обнаружено. В курганном ямном погребении у о. Холмского [434. С. 232-235] обнаружена конструкция, реконструированная как сани, у которых полозья соединены с верхней рамой точеными копыльями (“шпонками”) сложной конфигурации. Впрочем, вокруг этих “саней”, находившихся в закладе камеры, размещены четыре сплошных дисковых колеса. Так что нельзя исключить, что “сани” были всего лишь основной частью станины кузова. На концах “полозьев” были вроде бы поперечные отверстия, которые могли служить для шарнирного скрепления вер-
тикально подвижного двойного дышла с кузовом. Такое дышло встречалось достаточно часто, хотя в Отрадном (кург. 26 погр. 4) обнаружена жердь с раздвоением в виде рогатки на более массивном конце, очевидно служившая дышлом. Есть и другие указания на применение одинарного дышла, но документированы они слабо. Впрочем, указанная достоверная находка может являться подтверждением того, что тип повозки, а точнее, конструктивные особенности дышла, разработанные в период кавказской стабилизации транспорта, не всегда являлись единственным прямым прототипом для степных экипажей, часть которых могла, по сложившейся уже в энеолите дорожной сети, быть заимствована непосредственно из равнинных месопотамских районов, где так же, как и в причерноморской степи, не было необходимости в применении сложной конструкции дышла. От этих соображений необходимо вернуться к кардинальной проблеме археологических исследований транспорта: культурной принадлежности его находок и пределам датировок, Ясно, что вне зависимости от тех наименований, которые даются культурам и локальным вариантам различными исследователями, основное положение в связи с распространением транспорта в степи занимают ямная и катакомбная культуры, ибо такие локальные культуры, как старосельская [623. С. 105120], новотитаровская [125. С. 37] (по неясной причине А.И. Гей вводит правописание “новотиторовская” [ср. 124. С. 13]), “кубано-днепровская культура” (КДК) [423. С. 46, 47, 59-61], “кемиобинская” [531, с. 324, 630. С. 14-20], хотя и утверждаются в историографии с помощью отдельных особенностей в конструкции могильных ям, положении костяков, размещении и характере инвентаря, а порою и самого факта наличия повозок, но в целом обнаруживают стойкое тяготение к ямно- катакомбной, майкопской, северо-кавказской традициям. Признавая за всеми указанными разноименными вариантами культур право на этническое своеобразие, следует обратить внимание и на то, что многообразие сходных черт в них указывает на постоянство активных контактов между ними. В то же время приводимые в литературе специфические особенности этих культур
(все тот же обряд, стойкие керамические формы) обычно не принадлежат к числу показателей, отличающихся высокой типологической чувствительностью (или как, к примеру, у такой специфической разновидности глиняной посуды, как курильницы, типологическая изменчивость до сих пор не установлена окончательно). Характерна, в частности, сама по себе не очень четкая оценка повозок как культурно-различительного признака [220. С. 104, 165 (№ 63)]. Все это позволяет (и даже обязывает) оценивать хронологические рамки отдельных признаков возможно более расширительно, учитывая к тому же несомненную тенденцию к хронологическому приоритету культур Кавказа, где колесные средства транспортировок появляются раньше, чем в степях. Очевидно, поставленные В.П. Шиловым [622. С. 31] хронологические пределы для появления колесного транспорта и времени его широкого внедрения в культуру, т. е. конец Ш тыс. до н.э.—XVII в. до н.э., являются пока оптимальными, а главное, не грешат избыточной, хотя и условной точностью. К тому же обращает на себе внимание то, что в одной из очень своеобразных катакомбных могил в Ставропольском крае (Веселая Роща, кург. 16, мог. 5), особенностью которой является выполнение для погребального катафалка (впрочем, это наименование условно, так как возможно, что, как и в ряде других случаев, например Отрадное, кург. 26, погр. 4, где повозка применена для перевозки плиты перекрытия, достигавшей веса полутонны [280. С. 72, 73; 619. С. 7-369], здесь она также могла применяться для перевозки стройматериалов) обособленной катакомбы, служащей переходом от входной ямы к погребальной камере [487. С. 102-104; 749. С. 589], обнаружен каменный топор крайне характерной формы. Это топор из змеевика четких ладьевидных очертаний анфас, очень слабо выгнутый в профиле. Причем обух у него прямой, а лишь слегка опущена передняя часть с сильно расширенным лезвийным отделом, этот топор сопоставим в большей степени, чем с кабардино-пятигорскими топорами с сильно опущенным обухом, завершающимся характерной расширенной кнопкой (см- [424, рис. 14, 3; 425, рис. 47; 84, 1-4]), с третьим топо-
ром из Бородинского клада [322, табл. Ill, X; 59], что сразу же резко может изменить в сторону омоложения дату всего комплекса, приблизив ее к середине II тыс. до н.э. (специфика Бородинского клада позволяет допускать, что вещи, в него вошедшие, были разновременны, причем бронза (копья, булавка, кинжал) могла быть значительно более поздней, чем каменные изделия, традиционно связанные с Кавказом).
Появление курильницы катакомбного типа в низовьях Дуная, распространение от Румынии до Поволжья однотипных жезлов, точнее наверший из камня, очевидно изображавших в оглаженных скульптурных формах голову лошади (типологические изменения, преобладание сравнительно реалистичных изображений на западе и однотипные, доходящие до полной абстракции стилизации голов в Поволжье указывают, по всей видимости, на движение этого типа изделий с запада на восток, т. е. так же, как и древнейших дисковидных псалиев [341; то же 841], но, видимо, даты наверший значительно занижены (ср. [158. С. 3-19]), где предложена необоснованная дата — середина IV тыс. до н э.), что ясно из сравнения с датировками псалиев, которые могут быть отнесены к колесничной упряжной сбруе середины II тыс. до н.э. Обе разновидности изделий распространились одновременно в едином, но не во всадническом, а колесничном комплексе.
Вопрос о форме кузова повозок, которые не имели фургонного перекрытия, решить в настоящее время обоснованно невозможно. Б.А. Куфтин [345. С. 95] писал о том, что триалетская повозка отличалась “вертикально подымающимися стенками кузова”, реально руководствуясь лишь моделькой из Сирии, хранящейся в Стокгольмском музее. Эта бронзовая модель четырехколесной повозки имела кузов в форме ящика, у которого боковые стенки по длине намного более чем вдвое превосходили высоту. Причем передняя и задняя стенки повозки были несколько сдвинуты вглубь от края боковин. Эта модель, относящаяся, видимо, к рубежу III и II тыс. до н.э., обнаруживает по технике исполнения: сочетание литья, повторного литья, ковки и клепки деталей — большое сходство с изделиями (моделями)
эпохи бронзы в Иране и западной Индии [6. С. 97-101]. Далека она по типу от моделей из Венгрии и Румынии, но соотносить ее с кавказскими и северо-причерноморскими находками также нет оснований.
Неясным остается вопрос о типе ярма, применявшегося в древнейшей бычьей запряжке Северного Причерноморья. Видимо, это ярмо в форме длинного гранчатого бруса с полудугами на концах, быть может, даже и не расширяющимися в отличие от более поздних изделий начала железного века. Обосновать это предположение можно лишь применением ярма, подобного описанному, но имеющего еще несколько манжетовидных бронзовых оковок по всему брусу. Такие ярма обнаружены в Лчашене среди снаряжения повозок, предназначенных для упряжки быков.
Наиболее полное представление можно составить о конструкции кузова степного фургона. Известен теперь целый ряд моделей этих фургонов. Они делаются из слабо подсушенного баночного плоскодонного сосуда, у которого при положении на боку специально была смята, расплющена и затем дополнена глиной одна стенка, а потом были произведены вырезы окошек в боковых и передней стенках модели (благодарю В.А. Сафронова и Н.А. Николаеву за возможность ознакомиться с двумя неопубликованными такими моделями и с жезлом-на- вершием, близким к находке в Поволжье [373. С. 189]). Кроме того, в днище, боковых, передней и задней стенках проделано по несколько отверстий, предназначенных для привязывания с помощью ниток (отверстия очень тонкие) осей, дышла и каких-то неясных деталей: быть может, внутреннего убранства повозки. Тип повозок очень однороден. Разве только у находки из Ульского кургана очень длинное в продольном направлении и прямое перекрытие, тогда как крыша фургонов [20. С. 202, 203; 429. С. 74, рис. 4, 10] из Чограя VIII и Среднего Прикубанья выпуклая, а продольная длина немногим протяженнее поперечного размера. Более крупными, чем в Ульской повозке, оказались вырезы- окна, лазы. Они расположены здесь много ниже, чем на модели из Ульского кургана. Если, как предположила М.А. Романовская [487. С. 107], орнамент на вне-
шних стенках повозки отражает реально особенности ее сооружения (в частности, видны изображения прутьев вагонного перекрытия), то целый ряд элементов орнаментации еще нуждается в рациональном объяснении. Впрочем, известно, что в украшениях древних фургонов использовалась очень яркая роспись минеральными красками. Орнаментальная организация этой росписи основана на прямых линиях, концентрических окружностях, ромбах [520. С. 152, рис. 16]. Это напоминает оформление передней и задней деревянной стенок на повозках из Лчашенских курганов (Мнацаканян, 1960). Рассматривая модель из Чограя VII, можно заметить, что оформление нижней части передней стенки орнаментом из взаимопроникающих треугольников [20. С. 202, рис. 1] напоминает типичную организацию орнаментации на деревянных изделиях [401].
Благодаря находке модельки повозки в Элистинском могильнике [522. С. 108, табл. 5А, 2] во всем почти, кроме наличия задней стенки у фургона и желоба для помещений вращающейся оси с надетыми на нее колесами, сходной с находкой в кургане “Три брата” [520. С. 149, рис. 13], можно уверенно говорить уже о типе двухколесной повозки с фургонным перекрытием. Кроме того, факт применения осей, вращающихся в открытом снизу полуцилиндрическом углублении, может служить объяснением для находок повозок, снабженных чрезмерно большим числом колес: от 6 до 12. Не вдаваясь в астрономические и культово-магические объяснения этих случаев [623. С. 108], отмечу лишь, что дополнительные колеса могли быть помещены в качестве сменных, что практиковалось именно при использовании вращающихся осей.
Считая исходной базой движения в степи повозки с бычьей упряжкой Кавказ, естественно представить себе это движение в форме широкого веерообразного потока, достигающего, как это показал Н.Я. Мерперт [396], границ степи и лесостепи. “Веер” распластался над всей территорией восточно-европейских степей от Дуная до Урала, но чем ближе к Кавказу, тем плотнее оказывалось заселение (достаточно посмотреть на карты находок ямно-катакомбного времени в бассейнах Днепра, 177
Дона, Волги), тем устойчивей формировались, помимо радиальных лучей контактов, связи, соединяющие эти лучи в направлениях запад—восток. В частности, в одной из таких достаточно уже чётко определившихся “ветвей” контактов, уходивших далеко на восток, отмечена находка вырезанного из монолитного деревянного блока колеса в могильнике Герасимовка I, круг. 7, м. 1 [567. С. 57, рис. 1, IV], в погребении “второй обрядовой группы” (по Н.Я. Мерперту). Этой находкой документируется начало пути ямно-катакомбного населения на восток. Самый факт изготовления монолитного колеса, вне зависимости от его диаметра, указывает на подражательный заимствованный характер изделия.
Распространение повозки на север от степных массивов документировано в основном находками глиняных моделей колёс [248]. Впрочем, этот вид находок не является надёжным показателем использования транспорта, ибо сами по себе колесовидные предметы могут служить и напряслами у веретён, и балансирами у сверл. Тогда взаимосвязь с транспортом может быть и прямой, а то и опосредованной через общий прин- { цип использования вращательного движения, поэтому {строить на этом показателе выводы об использовании {транспорта можно только в том случае, если они сопровождают модели повозок или хотя бы встречаются : попарно, сгруппированные как бы для закрепления на {оси. Особое значение приобретают находки таких пар .колёс в могилах.
- Северо-запад Европы. Это определение региона крайне условно, хотя, по существу, основные находки дисковых колёс действительно сосредоточены в этой области. Впрочем И.Д. ван дер Ваальс [917], практически обосновавший выделение этого региона, указал, помимо находок в северной Германии, Польше, также и находку в Аулендорфе, на юге Германии [917. С. 75, 64, 65, рис. 22, карта]. Дисковые колёса даже при больших диаметрах их, достигавших метра, изготовлялись исключительно из монолитных дубовых плах, что, как справедливо отметил Ван дер Ваале, указывает на заимствование конструкции, её рудиментарное типологическое положение. Конечно, Голландия в период,
близкий к рубежу III и II тыс. до н. э. [917. С. 53], мо-
жет поразить воображение мощью и первозданностью
своих дубовых лесов, учитывая, что колёса вырубались
в плахах, не включавших в себя более слабую централь-
ную сердцевину дубового ствола, что эти колёса, изго-
товлявшиеся парами (только так можно было достичь
их полного равновесия и соразмерности, необходимых
для сбалансированного хода телеги), также парами ос-
тавляли лежать вдоль торфяниковых дорожных вымос-
ток, этой характерной особенности североевропейских
и великобританских торфяниковых болот, смысл кото-
рой по-прежнему остаётся не вполне ясным, ибо боль-
шинство деревянных дорог не могли, как представля-
ют исследователи, иметь практическое назначение, ибо
никуда не вели [932]. Впрочем, возможно, их использо-
вали для проезда на болотные острова и суходолы, ина-
че не доступные для транспорта, которые могли иметь
и хозяйственное значение (покосы, пашни), а также
служить местами для устройства потаённых святилищ,
организовывавших родоплеменные культы обширных
территорий [893]. Обычно такие дороги представляли
собою стлань бревен [236. С. 309-311], опирающихся
на нерегулярно вбитые клиновидные сваи или ограни-
ченных с боков подобными сваями. В случае укладки
“дорожного покрытия” вдоль движения под ним так-
же достаточно нерегулярно прокладывались попереч-
ные лаги. Ван дер Цейст и Каспари, основываясь на
изучении палинологических данных о стратиграфии до-
рожных покрытий в голландских торфяниках, предла-
гают определённую типологию развития этой системы
устройства дорожного полотна. Вершины инженерно-
го искусства в этой области были достигнуты в римс-
кое время, чему есть и документальные археологичес-
кие и литературные свидетельства. Александр Фарнезе,
герцог Пармский, в конце XVI в. в этих же краях ус-
пешно использовал опыт римских легионеров в войне с
Генрихом IV Французским. В сущности, конструкцией
болотных дорог было положено начало созданию техни-
ки мостостроения, которая достигла высочайшего раз-
вития как в каменной, так и в деревянной римской ар-
хитектуре. Причём значение мостостроения здесь было
179
увековечено титулом верховного римского жреца — великого понтифика (строителя мостов). Впрочем, по поводу деятельности в этом плане одного из выдающихся великих понтификов Рима — Юлия Цезаря возникли некоторые сомнения инженерно-технического порядка [177. С. 120, 121], что не умаляет строительных достижений в этой области по существу [14. Т. I, С. 124-129; 628; 632].
Большой диаметр колёс должен был повышать проходимость применявшейся в энеолитической Европе повозки (о которой практически нет сведений, хотя кое- какие данные могут быть получены косвенным путём). Кроме того, чем выше и больше диаметром были колёса, тем больше увеличивался коэффициент полезного действия тяги, так как уменьшалась высота параллелограмма сил, уменьшался угол между линией приложения силы тягловых животных и линией приложения тяги к грузу. В целях уменьшения этого угла ещё месопотамские инженеры стали применять изогнутое дышло, ибо закреплять прямую, горизонтально расположенную ось высоко на самом кузове было невозможно: это потребовало бы придания дополнительной жёсткости конструкции кузова, а тем самым увеличения его веса, к тому же усиливалась вибрация дышла при движении. Вообще на деревянной мостовой с поперечным покрытием из отрезков круглых брёвен вибрация и толчки в кузове ощущаются очень остро, о чём свидетельствуют описания путешествий европейских послов по русским северным дорогам. В силу отсутствия рессор у древнейшей телеги уменьшить тряску и вибрацию можно было только за счет увеличения диаметра колёс. Попарные находки колёс в голландских торфяниках, возможно, являются указанием на применение блоков, образованных из двух колёс, соединённых осью, которые не были скреплены прочно с кузовом повозки, а просто ось вращалась в открывавшихся вниз пазах двух деревянных выступов, выполненных на нижней части станины кузова. Представить себе конструкцию кузова этих североевропейских древнейших телег так же, как и определить, применялись здесь двух- или одноколки, по имеющимся данным невозможно. Какой-то свет на эти вопро-
сы могла бы пролить работа по определению достоверной ориентации контактов населения, использовавшего данный тип колёс, а следовательно, и определённые виды повозок. Ван дер Ваальс склоняется к сближению северопричерноморской степной, чему способствовало его ознакомление с данными о находках повозок в курганах Сторожевой могилы и Аккермене [552, 554]. Кстати, в обоих памятниках обнаружены двухколёсные повозки. В возможности связей непосредственно с ба- деЙской культурой, а тем самым в прямом заимствовании на север Европы повозок будакаласе кого типа он обоснованно сомневается [917. С. 64]. Впрочем, ничего не известно о том, какие именно упряжные животные применялись в нидерландской упряжке, а тот факт, что среди степных находок встречаются монолитные колёса, свидетельствует, что эти колёса были откуда-то заимствованы, но вовсе не является указанием на реальные прямые связи причерноморских степных культур с северными европейскими побережьями. Пожалуй, связь может просматриваться лишь в общем контексте археологических культур. Среднеевропейская культурная традиция, в рамках которой существовала баденская (печельская) культура, связанная с феноменом изготовления глиняных моделей повозок, генетически обособлена от объединяющих оба вышеуказанных региона кубковых культур и разновидностей культуры шнуровой керамики. Сближает культуры Северного Причерноморья и севера Европы наличие типа “шнуровых” амфор. Характерно, что амфоровидный сосуд из Ханкенберга [917. С. 23, рис. 6, нижний справа], хотя и сохраняет конструкцию, связанную с использованием овально-трубчатых горизонтальных ручек-выступов на средней наиболее расширенной части тулова, а также орнамент из вертикальных лопастей (хотя уже в количестве больше четырёх) на верхней части тулова, но отличается малыми размерами, большим сходством с кубковой керамикой. То есть при формальной его связи с общеевропейским горизонтом А шнуровой керамики [666. С. 32—35, рис. 1—3; с. 125, рис. 21] его поздний характер не подлежит сомнению [254, гл. Ш]. И хотя находки колёс на севере Европы не сопровожда-
ются керамическими изделиями, связь их с кубковыми керамическими комплексами может быть установлена на основе радиокарбоновых датировок, каменных тесел, найденных вместе с колёсами, и трасологических исследований, указывающих на следы работы подобными теслами, обнаруженными непосредственно на дереве колёс. Таким образом, есть все основания вслед за Ван дер Ваальсом признать, что колёса повозок оставлены населением, применявшим разного рода керамические кубки на рубеже III и II тыс. до н.э. В северокавказских и степных причерноморских комплексах с разновидностями поздних амфор [426, 428], сближающихся с майкопской культурой [429. С. 63] и последующими этапами, находки повозок становятся объективной реальностью. Достаточно раннее проникновение в культуры амфор (причём не шаровидных, а “шнуровых”) какого-то типа повозки подтверждается находками пар колёс в могилах Барановского могильника [251]. Правда, все эти находки, указывающие на изготовление двухколёсных моделей, сосредоточены в могилах с керамикой, для которой исходным типом были сосуды типа Атликасы, т. е. комплекс высокошейных широких кубков с низким туловом, возможно, и родственный амфорным культурам, но долгое время распространявшийся самостоятельными путями и лишь в определённых регионах и в узкие временные моменты вступавший в тесные контакты с населением амфорных и кубковых (других типов) культур. Конечно, то обстоятельство, что модели повозок утвердились в погребальном обряде именно этого (и только этого) населения, а не всей свиты культур фатьяновско-балановс- кого круга, не является доказательством незнакомства всех остальных групп этого населения с практическим применением повозок, тем более, что применявшийся балановскими и фатьяновскими племенами погребальный короб (гроб) уже сам по себе подразумевал использование каких-то специальных средств транспортировки. Более того, наличие обрушившейся катакомбы в Великосельском могильнике, очевидно, также в Злоте позволяет, учитывая компактный характер расселения, говорить о возможных контактах населения культур ам-
форного круга с такой специфической разновидностью кубковых культур, какой являлась катакомбная культура. В сущности, взаимосвязь этих культурных массивов была, очевидно, генетической, во всяком случае более глубокой, чем контакт, устанавливаемый по одной или нескольким разновидностям изделий. Контакты обосновываются через единую линию происхождения катакомбных курильниц, восходящих к полушарной миске-плошке, часто с углублением в средней части дна снаружи, т. е. к сосуду, который попросту сохранён в фатьяновско-балановской керамической традиции, где он практически является основой для выделки всех сосудов горшковидных форм. Миска, составлявшая основную ёмкость катакомбной курильницы, также являлась основанием горшковидных катакомбных керамических форм: ведь даже концентрические полуокружности, украшавшие миски, размещены в полном соответствии с расположением окружностей на боках катакомбных горшков (таких концентрических окружностей изначально было четыре, четыре полуокружности точно вписываются в пространство стенок миски, в промежутки между ножками крестовидной подставки).
Таким образом, можно заключить, что в принципе мнение Ван дер Ваальса о связи изученных им колёс с северопричерноморским степным миром — справедливо. Однако, вероятнее, эта связь не была прямолинейной, а осуществлялась через систему генетических и соседских взаимосвязей с обширной свитой кубковых и амфорных культур Восточной и Средней Европы, чьё происхождение, в свою очередь, ещё не полностью прояснено в связи с недостатком ранних датированных находок.
- Среднеевропейско-средиземноморский ареал. Он рассматривался значительным числом исследователей [218, 656, 662, 678, 679, 749, 853] исключительно с точки зрения конструкции и назначения местного типа (крайне однородного) колёсных повозок. Первые попытки определить границы ареала были сделаны Николаевой и Сафроновым [429. С. 52—54, 61], где также систематически просмотрены находки деревянных конструкций в могилах и оценены возможности их ре-
конструкции как остатков повозок. Наблюдения эти выглядят правдоподобно и значительно расширяют базу для изучения транспортных средств в этом ареале. Важным моментом является также привлечение данных И. Владара по Словакии, что несколько расширяет границы распространения моделей повозок на северо-западе. Однако представляется, что с этим же кругом находок связана и глиняная модель повозки из Па- л^Йкастро, Крит [708. С. 808, рис. 787; 410. Т. II. С. 16, 119]. Конечно, элемент внешней условности изображения здесь резко возрастает по сравнению с венгерско- румынскими находками. Неясен способ крепления осей к кузову, ибо ящик кузова со слегка расширяющимися кверху стенками, установленными на массивный помост, в свою очередь стоит на четырех сплошных глиняных дисках с внешними сторонами, разрисованными концентрическими окружностями, скорее всего символизирующими вращательное движение. Разрисовка бортов прямыми линиями, разделяющими их поверхность на прямоугольные, близкие к квадратам поля, возможно, передает в очень условной форме конструктивные особенности кузова, но интерпретировать реальные особенности изображаемой повозки не представляется возможным. Значительно лучше обстоит дело с интерпретацией реального объекта при рассмотрении модели повозки из Будакалаша, Венгрия. Независимо друг от друга к идее о возможности установления размеров реального прототипа модели пришли Николаева и Сафронов [429. С. 53а] и я [280. С. 168]. Размеры, предлагаемые Николаевой и Сафроновым для реальной повозки, послужившей прототипом для обнаруженной глиняной модели: высота бортов — 1 м, “площадь по дну была около 1,00 х 0,70 м — место для двух человек”. Мои исчисления строились несколько по иному принципу. Исходя из сходства общих габаритов модели с лчашенскими четырехколесными фургонами, а также из известного по месопотамским находкам правила, что наиболее высокая точка дышла соответствует высоте переднего борта, а, в свою очередь, высота дышла над землей определялась высотой упряжных животных в холке, нет оснований сомневаться в том, что в качестве
тягловой силы население среднеевропейских культур энеолитического времени и бронзового века использовало быков, волов, но в таком случае мы располагаем достаточно обоснованными данными об их высоте в холке и изменчивости этой высоты в европейском поголовье крупного рогатого скота от неолитической эпохи, когда начинается отделение домашнего скота от своей предковой формы — тура, чей вероятный средний рост в холке, вычисленный по длине метаподий, достигал 145 см у коров и 155 см у быков. В позднем бронзовом веке у домашнего скота этот средний вероятный показатель оказывался в пределах 120 см. У скота майкопской культуры — 132 см. В Средней Европе эти показатели колеблются где-то в тех же пределах: 123—135 см [589. С. 162-164] при среднем показателе 132 см [589. С. 164]. В 1982 г. я принял среднюю цифру 120 см, вследствие чего считал, что диаметр колес не превышает и даже меньше 60 см. Однако это занижение по сравнению со средними данными роста венгерских доисторических домашних быков, которое казалось мне оправданным вследствие интенсивности использования крупного рогатого скота в этом регионе в данное время, после нового тщательного изучения позиции в этих вопросах выдающегося советского палеозоолога В.И. Цалкина представляется мне чрезмерным и фактически необоснованным, а потому среднюю высоту кузова от земли можно принять за 130 см и высоту колес до 65 см. Тогда средняя высота самого кузова будет 90 см—1 м, что хорошо согласуется с наблюдениями моих коллег. Остальные исчисления — это вопрос чисто технический. Длина кузова в нижней части составит около НО см, ширина около 70 см. Но тогда, учитывая расширение бортов вверху, на уровне самой меньшей высоты борта соотношение длины и ширины кузова будет соответственно 145—150 х 100—110 см. Эти вычисления приобретают значимость в случае оценки назначения будакаласской и аналогичных ей телег иного, чем это предложено Николаевой и Сафроновым, которые полагали, что они использовались для военных целей. Я же, в согласии с большинством европейских исследователей, считаю эту повозку
исключительно сельскохозяйственным агрегатом, в силу появления противоположного мнения приходится обращаться к обоснованию такого вывода. Ближневосточная иконография древнейших боевых колесниц, их модели и реальные их находки указывают на то, что у них должна быть усилена и увеличена в размерах передняя вертикальная стенка кузова. Она, в первую очередь, должна защищать возничих и воинов от вражеского метательного орудия, в задней стенке либо проделывался проход, либо ее и вовсе не было: воины должны иметь возможность легко соскакивать с колесницы. Сравнительно полная иконография древневосточных боевых повозок представлена М.В. Гореликом [137. С. 195], хотя из-за мелкого масштаба изображения бывают не вполне ясными, чему способствуют также особенности ракурсов, но главное — это то, что формы кузова аналогичной будакаласской повозке и несколько упрощенным по сравнению с ней образцам из Витенберга и других памятников данного ареала здесь не встречено. Более того, кузов будакаласской повозки, судя по одинаково приподнятым в углах бортам, представляется коробом, оплетенным из горизонтальных прутьев на вертикальной основе. Этому не противоречит наличие простого зигзагового нарезного орнамента в верхней части кузова: он вполне мог передавать плетения, но при этом незаметно, чтобы переднюю стенку кузова укрепляли специально, что было необходимо при использовании в боевых действиях повозки с плетеными бортами. В общем, можно сказать, что повозки румыно-венгерской территории явно служили сельскохозяйственным транспортом. Примерный объем зерна, который мог быть загружен в такую повозку без специальной тары, составляет 100 гектолитров, что равняется весу около 650—770 кг пшеницы [579. С. 45]. Вес самой повозки, в данном случае зерновой тары, при оптимальном устройстве грузовых экипажей, достигнутом в XIX в., составлял 1/4-1/3 часть груза, т. е. вес загруженной повозки превышал 1 тонну [488. С. 645-647]. Груз, рекомендуемый древнеримскими правилами, для пары упряжных лошадей [788. Т. I], примерно в 400 кг, включая сюда и вес повозки, признавался В.О. Виттом
[104. С. 192] сравнительно л^ ким, ведь предельное усилие для ломовых лошадей, конечно, при условии рациональной упряжи и повозки достигало полутонны [488. С. 646]. Трудно рассчитать при многих неизвестных число волов, применявшихся для упряжки в древнейший европейский сельскохозяйственный экипаж [853. С, 45-60], однако реальность выполнения перевозок на таком транспорте не подлежит сомнению. В то же время распространение в Средиземноморье, в БалканоДунайском ареале исключительно древнейшего типа сельских двухосных, четырехколесных повозок [251. С. 177] указывает на независимый от северопричерноморского степного ареала самостоятельный путь их проникновения в Дунайский ареал и, вероятно, на большую древность этого процесса по сравнению с транспортным освоением степей. Сельская повозка продвигалась вместе с мирным земледельческим освоением плодородных массивов на Балканах [236. С. 115-123; 591. С. 121-177]. Однако специфика Балкано-Дунайского ареала поздненеолитических культур, если судить по керамическому материалу и его прямолинейно-геометрической меандровой орнаментации с очень сложной сетчатой разделкой фоновых пространств, наложила весьма четкий и резкий отпечаток на энеолитическуо баденскую культуру, на соседнюю с ней бодрогкере- стурскую культуру, т. е. на культуру всего ареала, где появление сельскохозяйственной повозки явилось в этот период естественным процессом, обусловленным всем ходом предшествующего развития: земледельческая культура неолитических племен Балкано-Дунайского ареала, благодаря естественному росту народонаселения и необходимости постоянного экстенсивного поиска способов устойчивого жизнеобеспечения масс населения, становится активной воспринимающей средой для адаптации технико-культурных достижений, проникающих в регион вместе с волнами нового земледельческого заселения. Характерно, что земледельческая повозка в этот ареал вторгается во вполне сложившемся виде, вплоть до того, что расчет грузоподъемности для всех прототипов моделей, как представляется, должен дать примерно близкие пределы грузоподъемности.
Правда, вес в 500-600 кг (вспомним соответствующий вес плиты над могилой 4 кург. 26 могильника в Отрадном [280. С. 73]) — это вес максимальный, но он в то же время может представлять среднегодовую норму потребления зерна для двух-трех человек на год. То есть, считая одну повозку зерна необходимым годовым содержанием семейной пары, можно допускать, что груз двух-трех повозок был достаточен для прокорма малой семьи. Учитывая, что поля обычно старались располагать в ближайших окрестностях поселков, можно обоснованно допускать, что каждая повозка осуществляла по нескольку ездок в день, а тогда допустимо, что не всякая семья должна была располагать индивидуальным транспортом. Впрочем, вычисления такого рода оказались бы чрезмерно абстрактны, если не учитывать: а) демографическую структуру населения; б) социальную его специфику; в) данные по организации поселков и структуре могильных полей, определяющие реальные, а не расчетно-гипотетические параметры первых двух показателей. Это — тема особой совершенно самостоятельной работы, выходящей за рамки исследования транспорта и этнокультурных контактов.
Итак, подводя итог проблеме распространения транспорта с бычьей (и эквидной) запряжкой, можно констатировать:
- окончательное формирование на Ближнем Востоке принципов тяги (ярмо, дышло), конструкций ходовой части повозок (оси с подвижными или закрепленными намертво колесами, т. е. вращающиеся и неподвижные оси, различными способами скрепленные с платформой экипажа, трехчастный принцип сплошного колеса с обособленной втулкой-ступицей для колес, вращающихся на оси);
- начало выработки разновидностей экипажей-контейнеров (кузовов), т. е. прямое развитие от кузова- помоста к помосту с бортами, получивших развитие, применение и распространение в двух сферах деятельности: сельскохозяйственный транспорт и боевой экипаж, и появление повозок-жилищ различных типов. Таким образом, повозки начинают воздействовать на культурную среду как земледельческих, так и скотовод-
ческих обществ, в какой-то мере даже способствуя их размежеванию;
- последнему обстоятельству содействуют и разные пути распространения транспорта по ареалу. Земледельческий вариант повозки через ожерелья плодородных земледельческих оазисов, опоясывающих Анатолию и переходящих на Балканский полуостров, распространился в Европу [ср. 397. С. 9-27; 558. С. 89145]. Эти процессы протекают и завершаются во второй половине III тыс. до н.э.;
- скотоводческая повозка формируется параллельно с нарастающим применением транспорта в военных действиях. Возможно, что в основе самой идеи ее применения лежит использование грузовой повозки в военных действиях для перевозки вооружения, различных стратегических материалов, а затем уже и сама повозка становится частью вооружения, что документально зарегистрировано уже в XXV—XXIV вв. до н.э. В конце III тыс. упрощенный вариант месопотамской повозки, а также повозки-колесницы появляется на Кавказе;
- по всей видимости, на север и отдаленный северо-запад распространяется лишь повозка с бычьей упряжкой. Причем по материалам Аладжи-гуюка уже четко определяется характер ритуального захоронения быков, точнее их голов и копыт, вполне аналогичный ямно-катакомбным обрядам. В дальнейшем был так же четко отработан и численный аспект этих жертвоприношений. Число было ритуализовано, тогда как находки попарно расположенных черепов быков в Аладже-Гуюке указывают, вероятнее всего, на реальное количество применявшихся в транспортировке животных. Отсутствие находок колес сыграло негативную роль в вопросе интерпретации колесных повозок и частей сбруи из Аладжи. Иначе вряд ли возник бы вопрос о назначении сложных бронзовых пряжек, в которых видели штандарты, ритуальные предметы, изображение солнечных символов, тогда как в действительности, судя, в частности, по четко обозначенным карабинам для закрепления ремней, они служили сбруйными пряжками, фигуры оленей и козлов, на подставках и Укрепленные на стержнях, обнаруживают глубокое ге-
нетическое сходство с изделиями лчашенских комплексов, связанных с убранством упряжных животных. Фигуры животных близки к тем, которые на лчашенских повозках скрепляли ярмо с дышлом. Однако обращает на себя внимание то, что в армянских памятниках эти приспособления предназначались для повозок и колесниц с лошадиной запряжкой;
- распространение колесного транспорта в северопричерноморские степи оказалось очень сложным процессом, Часть повозок и идея их конструкции проникают в степи вместе с майкопской (новосвободненской), баденской, предкавказской и другими культурами, сохраняющими многие черты ближневосточного наследия. В то же время создание горной повозки в самих кавказских культурах привело к параллельному распространению ее вместе с ближневосточным типом повозки в степи.
Теперь можно перейти к рассмотрению повозок и колесниц, относящихся ко времени, когда в запряжке пот является лошадь, начало этого периода вновь вынужда-» ет вернуться к северомесопотамским районам, где была изобретена колесница с лошадиной запряжкой. Вводить здесь понятие “изобретение” вынуждает полная противоположность между многочисленными открытиями человечества, где личностный элемент был сведен к минимуму, когда познаваемый объект рассматривался вне телеологического аспекта: к примеру, создание стандартных форм и размеров керамической посуды вовсе не подразумевало на их основе выработку системы мер объема, унифицирующих объемно-весовые измерения. В данном случае система мер стала одной из побочных функций структуры (соотношение структуры и функции в машине (любом механизме) рассматривал; Р. Коллингвуд [308. С. 211], резонно делая вывод, что функция зависима от структуры. Для технически воплощенного замысла такое соотношение единственно возможное, хотя сам Р. Коллингвуд пытался исследовать еще и тупиковую проблему, оценивая структуру в качестве способа функционирования, что было для него необходимо в связи с оценкой взаимосвязей в сфере духовной деятельности). Однако в области изобрета-
гельской деятельности именно структура оказывается производной от прогнозируемой функции, от телеологического акта, активно изменяющего нормальное течение технических процессов (или их предшествующее искусственно созданное направление), превращающего новую структуру в “начальное состояние (новой. — П.К.) системы” [112. С. 97, 98]. В случае с конной колесницей, начиная с момента ее появления, функциональные целевые установки являются определяющими в организации структуры и способах ее воплощения. Маневренность, прочность, безопасность для воинов, устойчивость, легкость, скорость и простота конструкции — вот набор технических установок, которые необходимо было воплотить в новом типе боевой повозки- колесницы. Причем отчетливо видно, что все усилия конструкторов направлены именно на максимальное обеспечение этих показателей, включенных в проектное задание. Характерно, что первоначальные типы упряжи, точнее сродства для обеспечения непосредственного контакта между животными и тяговыми конструкциями экипажа, остаются почти неизменными, наследуются от экипажа предшествующего периода. Как быки, так и ослы не реагировали остро, болезненно на применение ярма. Оно было использовано для запряжки разных видов животных, вроде бы оправдало себя, и потому его сохраняют первоначально неизменным в лошадиной упряжи. Меняют лишь то, что оказалось полностью неприемлемым для лошади: способ управления с помощью носового кольца. Однако выработка средств прямого, контактного управления лошадью, хотя и неизменно осуществлявшегося через морду, пасть, потребовала более чем полуторатысячелетних экспериментальных исканий, которые, впрочем, неоднократно вспыхивали и в дальнейшем. Представляется, что знание о специфических тягловых возможностях лошади распространяется в среде, где существует (во всяком случае, к начальным векам второго тыс. до н.э. Достигнут) высокий инженерно-технический уровень, позволяющий воплощать и серийно воспроизводить сложные конструктивные решения (без этих условий Применение лошадиной запряжки не могло быть эф-
фективным и в сущности не сложилось бы изначально). Такая среда сложилась на территории Ближнего Востока еще в III тыс. до н.э., что окончательно подтвердили раскопки в промежуточных районах между основными центрами месопотамской цивилизации и Средиземноморским побережьем (Мари, Эбла, ср. [171, 722 и т.д.]). Наличие таких центров показывает быстрое распространение в регионе достижений цивилизаций, как технической, так и духовной, уже в это время. Последняя форма преемственности в пределах основного ядра ближневосточной цивилизации подтверждается прямым развитием законодательной теории и практики, что выразилось в непосредственной связи законов Ур- Намму (начало XXI в. до н.э., Ур) и. вавилонским кодексом Хаммурапи (первая половина XVIII в. до н.э.). Наблюдения В.В. Струве [541] показывают (быть может, только с чрезмерным упором на отдельные фактические данные, что, впрочем, обусловлено малочисленностью таких данных и трудностями их сопоставления) резкое повышение законодательного творчества в периоды политической и военной активности. Ясно, что новеллы законодательных актов следуют непосредственно за распространением определенных видов практики на массовый уровень. Такая ситуация позволяет придавать вполне реальное значение факту отсутствия упоминаний лошади в законах Хаммурапи. Четкое отношение к лошади как разновидности собственности, владения ! отражено в древнехеттских законах. Причем новеллы (с точки зрения ближневосточного законодательства в целом), посвященные лошади, написаны по смысловому и логико-грамматическому шаблону, разработанному для быков (здесь я полностью следую за авторитетом и переводом В.В. Иванова [586. С. 279, § 57, 58, 60, 61]), совпадают даже данные о возмещениях (это же касается статьи о баранах, § 62). Таким образом, вовлечение лошади в хозяйственную жизнь проходит, а это подтверждают и другие группы документов [765, 766], в период между XVIII и XVI вв. до н. э. Вопрос о том, где и как протекал этот процесс, постоянно присутствует во всех исследованиях. Причём чем дальше, тем решительней доместикацию лошади стараются связать непо-
средственно с прямым вовлечением её в хозяйственную жизнь. Однако не следует забывать о том, насколько лошадь прихотливое, нежное (маловыносливое) и даже капризное животное. Естественно, что при такой специфике характера между одомашниванием и выведением доместицированного вида должен был пройти значительный промежуток времени. Однако данные Репина Хутора (Телегин, 1971) и других аналогичных памятников позволяют пока с определённостью утверждать, что стада лошадей были гомогенны для северопричерноморских степей ещё в IV тыс. до н.э., что не удивительно, ибо скульптуры лошади известны ещё в верхнепалеолитических памятниках. В этой связи неоднократно1 дебатировался вопрос о хозяйственном использовании лошади начиная с этого времени, ибо оформление морд ориньякских скульптур лошадей позволяет делать предположение о том, что на них надевались уздечки. Этот вопрос так и остался неразрешённым и после последней дискуссии в “Антиквити” на рубеже 1980-х годов, но и против хозяйственного использования лошади в Северном Причерноморье в IV тыс. до н. э. аргументы, кажется, есть. Прежде всего те роговые и костяные предметы, принятые за псалии (мне довелось их очень тщательно изучать в камеральной лаборатории ИА УССР по любезному предложению Д.Я. Телегина), отличаются большими размерами, часто грубой обработкой поверхности, они тяжелы и неудобны в обращении. Следы залощённости, скорее всего, от продетых в отверстия ремней на них есть. Однако такие следы не дают оснований говорить о наличии упряжной сбруи у лошадей, а тем самым о хозяйственном их применении. Более того, рассматривая данные о распространении лошади на материке Нового Света, нетрудно убедиться, что это распространение очень легко осуществлялось даже там, где не было сплошного заселения, где лошадь, вернее, знание о ней переходили от племени к племени без посредничества белого человека. Легче всего осваивали применение лошадей в волокушах, затем под вьюки и под верх. Последнее обычно начинало осуществляться после того, как индейцы видели такое употребление лошадей у соседей. В IV тыс. до н.э. в
Старом Свете проявлений аналогичного процесса не наблюдается. Кости коня, впрочем, обнаруживаются наряду с костями быка в ямных и катакомбных могилах степей [341. С. 29—31]. Однако так же, как и в случаях захоронений лошадей в могилах населения шнуровой керамики, шаровидных амфор, воронковидных кубков в Средней и Южной Европе (Беренс, 1964), вопрос об их хозяйственном и не чисто ритуальном значении остаётся открытым. И тот факт, что распространение ко, ней в европейских раннебронзовых культурах не становится интенсивным, не идёт по нарастающей, является достаточно серьёзным аргументом против хозяйственного применения лошади вплоть до конца III тыс. до н.э. Маркирующим моментом именно это время становится благодаря находкам в майкопских курганах (Бамутские курганы; курган, раскопанный Н.И. Веселовским в 1906 г. у Майкопа) металлических стержней со свёрнутой в кольцо средней частью и расширенными фигурно оформленными концами [413. С. 73—77]. Эти предметы обнаруживались в комплексах попарно. Ещё Н.И. Веселовский признавал их псалиями. Сомнения в интерпретации их назначения [563. С. 22, м. 26, прим. 28] не кажутся обоснованными, зато вопрос о дате указанных экземпляров требует специального разбора, учитывая, что подобные псалии в экспозиции Центрального музея Армении относятся к урартскому захоронению VIII-VII вв. до н.э. Вызывает сомнения очередное удревнение майкопской культуры в целом [563. С. 24].
Итак, можно признать, что близ рубежа III—II тыс. до н.э. появляется в степях, среди бродячих номадов, доместицированная лошадь, которую впервые начинают использовать в упряжке. Её применение начинает очень резко воздействовать на быт степных районов. Повышение скоростей передвижения, взаимодействия коллективов и воинских отрядов, а также ускорение всех видов коммуникаций оказывается столь чувствительным и чётко ощутимым в древних временных ритмах, что новое средство передвижений завоёвывает популярность во всех местах, где появляется^ Отсюда и трудности с выявлением исходной точки начала про-
цесса инноваций и установления (документального) его точной даты. Периодические, а с появлением лошадиной упряжки всё учащающиеся случаи столкновений с номадами (в данном случае этот термин имеет чисто условный характер, не определяя стадию социального и культурно-экономического развития соответствующих коллективов. Впрочем, давно пора снять с него хоть отчасти стадиально-формационную смысловую нагрузку, оставив по преимуществу прямой смысл: коллективы кочевников) привлекли, очевидно, к новому виду транспорта интерес военных вождей и правителей городов государств Месопотамии и всего Ближневосточного региона. На фоне технически высокооснащённого производства прямая постановка задачи обеспечения стабильной и возможно более высокой скорости [787] путём снижения веса экипажей, придания им повышенной прочности, надёжности и маневренности не только оказалась разрешена в кратчайшие сроки, но и новая модель экипажа была пущена в серийное производство, благодаря чему в течение одного поколения, а в Древнем Египте, кажется, в течение одного царствования было произведено переформирование армии, включение в неё колесничных подразделений, для которых в ходе боёв на равнинах отрабатывается особая стратегия и тактика. Это, прежде всего, возможность быстрого использования скрытых в отдалении от центра боевых действий резервов, а затем учреждение колесничного строя, создание по аналогии с пешим многошеренговым построением своего рода многорядной колесничной фаланги. Впрочем, пока ещё предстоит выяснить, имели разные ряды колесниц, от переднего до последнего, какую-то технико-тактическую специализацию или перестроения могли осуществляться произвольно, а выучка бойцов, как об этом, в частности, повествует кельтский эпос, была хотя и очень высококлассной, но всё же стандартной.
Итак, в ближневосточном очаге, центре стабилизации колесно-транспортных средств в ранний период появляются колеса со спицами. По всей видимости, Даже колесницы с четырёхспицными колесами имели обособленную ступицу, чему способствовало наличие
подобной конструкции здесь у предшествующих экипажей с бычьей запряжкой и сплошными дисковыми колёсами. Вообще, взаимовлияние конного экипажа и бычьей повозки (этот термин: carro de bois [724] оказался очень удачным, и я считаю возможным калькировать его) настолько эффективно с момента появления конной тяги, что транспорт в целом с этого времени как бы преображается. Он обретает более чёткие традиции по типам экипажей, по способам тяги. Практически с этого времени закладываются все основные разновидности экипажей, просуществовавшие до начала XX в. Сам кузов боевых колесниц приобретает очень тонкие, возможно, более лёгкие борта, являющиеся щитом для воинов. Они (особенно передок) укрепляются различными металлическими деталями, но делаются из частого гибкого плетения, тогда как дно кузова и ось делают более тяжёлыми, снижая центр тяжести повозки, тем самым придавая ей устойчивость. Конструкция дышла вызывает наибольшие технические трудности. Здесь оказывались важными и выбор древесины, прочной и упругой, и выбор оптимальной длины и толщины дышла, а также обеспечение повышенной прочности и надёжности фиксации в трёх точках по длине дышла: на месте прикрепления его ко дну кузова, если только дышло не проходило под всем кузовом до его заднего конца и не лежало на оси, на всем протяжении изгиба вне зависимости от его конфигурации, крутизны (зависящей от высоты колёс и конструкции ярма) и на месте скрепления с дышлом ярма. К сожалению, большинство конструктивных данных могут быть проверены только на реальных находках колесниц, ибо и на моделях, и на изображениях детали для исполнителя и зрителей-современников были понятны, а потому степень условности их передачи имела второстепенное значение, тогда как для исследователей наших дней повышение условности изображения — это многократное усложнение качественного уровня интерпретации. В то же время реальные находки либо плохой сохранности, либо происходят из разных регионов, имеют стойкую традиционную специфику, которая может не улавливаться на малочисленной серии при отсутствии тем бо-
лее внешнего близкого территориального и по времени материала. Все это указывает на то, что мы не обладаем пока тем необходимым для безупречно надежных интерпретаций числом находок, за которым только и открывается возможность для статистико-вариационных исследований, т. е. все оценки конструкций, их эволюции и следствий взаимного влияния производств могут пока резко меняться при появлении каждой новой находки. Казалось бы, колёса со спицами могут служить тем особенно надёжным технико-хронологическим показателем, который позволяет выстраивать типологию колесниц и достоверно их датировать. Однако вследствие того, что значительная часть колес известна по различного рода изображениям, причём часто по изображениям в повествовательных мифологических сюжетах (это особенно ярко проявляется в торевтике), то степень надёжности и этого показателя резко снижается: современники художника ездили на колесницах, у которых в колесах было 12—16 спиц, а по ритуальным текстам могло быть известно, что боги и герои использовали колесницу с четырех- и восьмиспицными колесами. То же касается и вопроса о положении оси под кузовом, размещена ли она под центром кузова, или отодвинута назад, либо, наконец, что обусловлено усовершенствованием дышла и упряжи, становится задней опорой кузова. Последняя позиция оказывалась особенно опасна при любых авариях колесниц на ходу: калечились и погибали люди и кони, но рисковать приходилось, так как жизнь не стояла на месте. Надо было защищаться и нападать, выигрывать призы на состязаниях, а колесница хоть и совершенствовалась, но, как и любая конная повозка, не могла стать полностью безопасной. Еще в 1847 г. погибает, выпав из повозки, художник-академик А.Г. Венецианов, тягчайшей трагедией кончается для Б. Паскаля падение в карете с моста в середине XVII в. Значительно более ранний пример у Гомера:
У 340-342: АЮои б’аАйтОа! ёкаирегу, ЦП лыс; илоу; те трыорс; хата О’аррата а^р;.
Т 392-394: ккеюу бе о1 ^е бесе Сиубг-а1 бе 01 пио1 арф’ц обои брацетг^, рицб<; брацётг)¥,рицд(; б’ёти Yаiаv ёАиойт)-
аитб? б’ёх б(фрою лара трохду ё(ехиИойт],…
В период выполнения перевода Илиады Н. И. Гнедичем техническая терминология и ситуационные тонкости не имели принципиального значения. Здесь же перевод нужен дословный. Вот каковы различия:
Песнь 23, стихи 340-342:
…поберегись наткнуться на камень (мету), чтобы как-нибудь не изувечить коней осью колесницы.
То же в переводе Гнедича (Гомер, 1982. С. 370):
Но берегись, не ударься о камень: можешь коней изувечить иль раздробить колесницу.
Песнь 23, стихи 392-394:
Коням его сломала богиня ярмо. О горе, его кони в сторону от дороги отпрыгнули. Дышло на землю упало: сам же он из кузова вдоль колеса скатился.
То же, перевод Гнедича (Гомер, 1982. С. 371, 372): …конский разбила ярем, и его кобылицы лихие бросились дико с дороги, и выпало дышло на землю; сам, с колесницы сорвавшись, через обод он грянулся оземь.
Характерно, что ближневосточный очаг, регион, не образовывал в различные периоды бронзового и раннего железного века определенного монолитного единства. Конечно, унификация охватила все центры городской цивилизации Двуречья, тогда как Восточное Средиземноморье и Малая Азия такого единства не имели. Здесь все определялось возникновением длительных политических объединений начиная с бронзового века. Хеттские, митаннийские, ассирийские, иранские империи, царства, княжества, сменяя друг друга, по- разному ориентируют производственные и экономические связи различных районов, а потому и неритмично, несогласованно с внутренним типологическим развитием меняется и конструкция колесниц, а отчасти и повозок (хотя последние, особенно те, которые законсервировались в условиях сельских поселений, обна-
руживают в силу чисто традиционных способов изго-
товления и применения достаточно стойкое единство
на территории всего Средиземноморья и Ближнего
Востока). Однако если в практической деятельности
внутреннее региональное единство все время наруша-
лось, то в искусстве, особенно в его монументальных
направлениях, в развитии письменности, в сближении
духовной культуры разноязычного разноэтническо-
го населения — сохранилось. Это противоречие между
техническим сепаратизмом, вызванным практически-
ми и регионально-экологическими событиями и осо-
бенностями и духовной интеграцией, обусловленной
во многом соревновательным духом, присущим самой
природе правления монархов-деспотов из различных
восточных династий: если один повелевал изобразить
себя с определёнными атрибутами, указывающими на
определённые властительские права, то следующий, а
особенно пришелец, завоеватель, правитель, вышед-
ший из низов, будет стараться, чтобы его изображения
были бы, если и не более высококачественны, то хотя
бы отличались большей пышностью интерьера, убранс-
тва, внешнего окружения, а кроме того, были бы боль-
ше по размеру, ибо соотношение государь-подданный в
монархиях Ближнего Востока наиболее наглядно отра-
жалось в использовании для владыки и его подданно-
го разных размерных модулей либо определенной крат-
ности в соотношении модуля “маленького человека” с
монументальной фигурой властителя. Но по традиции
с изображений прежнего властителя заимствовался ос-
новной антураж, а его изображение становилось ка-
ноническим, отсюда и трудности с типологией и тем
более хронологией боевых колесниц и повозок вре-
мен внедрения коня в культуру. Характерно при этом,
что, несмотря на явный разнобой в изображениях ко-
лесниц в разных локальных традициях, и в то же вре-
мя наличие в этих изображениях единой эволюцион-
ной линии, конское убранство обнаруживает реальную
стабильность и стандартность. Изобразительный мате-
риал, довольно полная иконография повозок и колес-
ниц этого региона в разные периоды представлены в
работах В. Нагеля [837], Ядина [929], С. Пиггота [859],
199
Литтауэр и Крауэлла [803]. При очень большом разнообразии в способах размещения кузова на оси, различиях в изображениях колес (диаметр, количества спиц), разнообразии видов бычьей повозки (к примеру, запряжённые быками повозки “народов моря” показывают, при сплошных дисковых колесах, все тот же тип ящичной конструкции небольшого кузова, который типичен для колесниц хеттской коалиции, боровшейся с Рамзесом II при Кадеше. Впрочем, “филистимлянские” повозки с рельефа Рамзеса III могут быть исполнены под влиянием более ранних изображений в Луксоре и Абу Симбеле, изображающих Кадешскую битву [894]) всё же оказывается, что контактные связи в регионе идут по достаточно неизменным путям, обусловленным полифакторным характером прочно установившихся контактов и связей местного населения и местных государств [881]. Пожалуй, наиболее резко из всего набора изображений и моделей выделяются модели из АмуДарьинского клада, показывающие возможный путь (или одно из его ответвлений) выработки оглобельной запряжки [257. С. 92; 691]. Непосредственный осмотр и целого экземпляра колесницы, и модели без колёс на выставке в ГМИИ в 1979 г. убеждает меня, что амударьинские повозки находятся в прямой связи с восточноазиатской традицией и, возможно, прямо предшествуют ханьским экипажам, хотя ещё очень значительно отличаются от них по конструкции кузова.
Наиболее чёткой особенностью конской сбруи для лошадей, ходивших в колесничной запряжке, оказались различные виды удил и псалиев (условно трензелей), которые обнаруживаются на всем пространстве, где была известна вначале упряжная, а затем и верховая лошадь. Конским псалиям и уздечкам в целом посвящено большое число работ. Особое значение в связи с рассматриваемой тематикой имеют работы И.А. Потратца [856, 857] и относительно небольшая статья М.А. Литтауэр [798]. В работах И.А. Потратца и Г. Мюллер-Карпе [836] дана обстоятельная сводка находок удил и псалиев. Работа М.А. Литтауэр важна в плане объяснения принципов применения этих конструкций и их значения в обуздании лошади, в превращении её в пос
лушную рукам человека, подчиняющуюся его уму и физическим усилиям живую рабочую силу. Заставить животное безупречно выполнять команды проще всего, если причинить ему боль. В дальнейшем, когда дрессировщик (возница, кучер) научится дозировать эту боль и варьировать точки её возникновения и направленность, управление становится всё более плодотворным. К лошади оказались неприменимы те средства, которые служили для подстёгивания более толстокожих животных (быков, ослов и других эквидов), т. е. металлические вилы, острия и т. п. Кнут мог понуждать лошадь к действию и использовался для этого, но управлять с помощью одного только кнута, вернее угрозы его, можно лишь очень хорошо обученной лошадью. Наиболее простые и надёжные способы заставить лошадь подчиняться заключаются в том, чтобы причинить ей боль в области морды, губ, зубов. Болезнетворным инструментом, применявшимся для этого, стали удила и псалии. Собственно, удила — это металлический стержень или набор звеньев, соединённых кольцами, которые вставляются в пасть лошади и занимают свободное пространство на челюстях между резцами и коренными зубами. Для того чтобы удила не выскакивали, не смещались во рту, отчего, естественно, болевые команды могли становиться неопределённы, многозначны, потребовалось особое приспособление — ограничители, псалии. Они закреплялись на удилах или около удил. В то же время специально для стабильного взаимного размещения удил и псалиев на лошадиной морде стали использовать различные разновидности уздечек, ременных, волосяных или верёвочных конструкций, плотно охватывавших морду лошади и соединённых с псалиями, а через них с удилами. Собственно, простейшая конструкция, применявшаяся для управления лошадью, известна по этнографическим наблюдениям среди индейцев североамериканских прерий, где удила, псалии и уздечка как бы слиты воедино, ибо всё снаряжение ограничивается вдвое сложенной ременной или волосяной петлей, которую затягивают на нижней челюсти лошади, там, где проходит обычно грызло узды, с помощью колец или карабинов соединённое с возжами или поводьями.
Первые применяются в запряжке, вторые при верховой езде. Указанная простейшая индейская мягкая “уздечка”, несмотря на свою простоту, является итогом долгих технико-биологических поисков, ибо она восходит непосредственно к строгим металлическим испанским удилам, надевавшимся на нижнюю челюсть коня и благодаря длинным, с большим плечом, металлическим рычагам, даже при небольшом усилии, приложенном к поводьям, оказывавшим сильное болевое воздействие на животное, что позволяло управлять им с очень большой виртуозностью: заставлять быстро менять аллюр, перестраиваться на другую ногу, пятиться, вставать на дыбы и т. д., что очень важно особенно в условиях сомкнутого, согласованно выступающего кавалерийского строя — индейцы взяли общий принцип этой узды, воплотив её в более простом виде.
Первоначальный тип узды был, очевидно, ременный или волосяной. Металлическими были псалии. Именно они причиняли боль, тогда как выполнение команд непосредственно с помощью узды требовало больших физических усилий. Боль же псалий причинял либо благодаря особой форме, либо потому, что на нём закреплялись шипы, прикасающиеся к губам лошади. Такие шипы могли укрепляться и на пластинах или скобах, одевавшихся на концы поводьев (вожжей). Система эта причиняла лошадям большие страдания, вызывала незаживающие раны и сохраняться долго не могла. А если сохранилась кое-где, то лишь в условиях избыточного поголовья лошадей. Поэтому продолжался поиск оптимальной системы управления. Удила появились металлические с кольцами на концах. Штанговые удила появились на Ближнем Востоке, но долго не удержались. Их применение требовало больших усилий от человека. Оптимальными оказались двухсоставные удила, части которых были соединены кольцами. При натяжении поводьев они либо упирались в нёбо лошади, либо в язык, нижнюю челюсть. Европа сохранила отчётливо следы типологического развития удил: первоначально некоторые из них скручивались из нескольких проволочек. Затем это воспроизводилось в литье [647]. Удила, как бы обвитые ниткой (воспроизведён-
ной в литье), встречаются на Ближнем Востоке. Грызла некоторых бронзовых удил снабжены шипами.
Очень разнообразны оказались системы псалиев. Они воспроизводят образы быстрых животных или хищников, всегда обращённых головой по ходу лошади. Часто на удилах кольца закреплялись в обойме, которая имела вид сжатой руки с выпрямленным указательным пальцем. Возможно, от этой формы состоялся переход к плоскому кронштейну с выгнутой дугой ребристой пластиной на нём, т. е. как бы типологическое развитие того же изображения руки, держащей лошадей (тип удил Квемо-Сасирети). Однако основные разновидности псалиев связаны со столбчатыми или круглыми формами. Круглые обычно одевались на удила и заклёпывались на них (тип из Телль-Амарны и др.). Столбчатые или изогнутые в форме греческой буквы “пси” (отсюда и фаЛИоу, хотя в основе здесь глагол фаНы — дёргать, пружинить, натягивать и отпускать попеременно) пса- лии, начиная с древнейших образцов, имеют два или три отверстия по длине. Причём часто два отверстия параллельны, а третье, в середине, перпендикулярно по направлению по отношению к двум крайним. Эта система представлена как в металле, так и в костяных роговых изделиях, те, которые до сих пор известны, обычно воспроизводят металлические образцы, хотя, по всей вероятности, изначально применялись именно костяные псалии [259], может быть, также деревянные. О восточных и западных типах псалиев уже говорилось выше, но следует считаться с тем, что сама по себе система двухсоставных удил подразумевает единство принципа и тем самым и происхождения системы удил, псалиев, уздечек. Преобладающим типом псалиев Ближнего Востока и Египта были столбчатые, дуговидные формы, хотя порою встречаются и круглые, а также сочетание столбчатых и дисковых частей в одном изделии, что становится характерно для костяных и роговых типов из балкано-дунайских памятников [341, 830, 841]. Чем дальше на восток, тем чётче и выразительней становится тип дисковых псалиев [346, 356]. Причём они наряду со столбчатыми, пластинчатыми типами оказываются распространены сплошным массивом вплоть до
отдалённого Зауралья, что заставляет вспомнить идею Т. Сулимирского [904. С. 183, 214, 272, 273 и др.] о микенском влиянии, распространившемся на восток. Конечно, тут речь должна идти не об одних микенских реминисценциях, ибо бронзы, и в первую очередь манжетовидные браслеты, указывают на воздействие в восточном направлении металлического производства унетицкой культуры (ср. [37. С. 68, 69], где, отрицая связь между боротицким типом браслетов и находками в Мытыщинском, Бирском, Владычинском могильниках, он строит единую систему датировок для западно- и восточноевропейского круга культур [37. С. 69—72]).
Для бронзового века оказались характерны все же достаточно обособленные, сравнительно самобытные очаги, где развивались конструктивно и в отношении сферы применения колесницы с конской запряжкой. Каждый из этих очагов дал какие-то специфические особенности, неизвестные, а может быть, не выявленные в других. Во-первых, это проявилось в конструкции конской узды, удил и псалиев. Само распределение ремней оголовья имеет определённые черты своеобразия, но распределение удил на одноштанговые и двухштанговые, на удила с обособленными псалиями и соединенными с ними в единую конструкцию — это объективные показатели специфики развития. Во-вторых, — в способах разрешения основной сложности конной запряжки: способа передачи тяги от коня к экипажу. Главное было уменьшить, ослабить непосредственный нажим на шею коня, перенести нагрузку на грудь. Здесь шла работа по усовершенствованию конских ошейников и совершенствованию грудного ремня (она отражена на изображениях колесниц Нового царства Египта). Создание плотно прилегающей к торсу коня защитной попоны также имело отношение к совершенствованию тяги, ибо с её помощью, посредством различных ремней, кони крепились к дышлу не только на высоте холки, но и на уровне крупа, что предупреждало отскоки лошадей от дышла. Совершенствование ошейников, как это видно по Флорентийской египетской колеснице, сопровождалось и конструктивными изменениями ярм рогаток, приобретавших все более округлённую форму по
мере утолщения кожаных ошейников и приближения их по конструкции к хомуту (хотя последний, в сущности, явился способом соединения ошейника с ярмом рогаткой (твёрдая деревянная основа хомута) в единое приспособление. Снижение высоты дышла за счёт придания возможно большего изгиба крыльям ярма, когда на египетских рельефах XVIII династии из гробницы Менхенер-Ра-снеба [3. С. 342, 708, 791, рис. 765] ярма по конфигурации сближаются с составным буком и напоминают закрученные бараньи рога (ср. [227, табл. 76], где ярма напоминают по рисунку сросшиеся и приподнятые вразлёт брови), также имеет в виду перенос усилия с шеи коня на грудь (ср. [717. С. 81, рис. 13]). Аналогичная задача разрешалась лчашенски- ми дуговидными колесничными ярмами [280. С. 61, 62]; части этих изделий см. [122. С. 172, рис. 1, 12—14, 19, 20, 29, 30]). Впрочем, был и другой путь решения этой задачи: перенос скрепы ярма с конями на середину их спины с помощью применения подбрюшного ремня, создания седелки [799], а затем и настоящего седла по мере совершенствования верховой и , в частности, форейторской езды, что прослеживается в ассирийских изображениях конца II—начала I тыс. до н.э. В-третьих, в совершенствовании способов управления лошадьми, находит выражение в создании дополнительных приспособлений, воздействующих на лошадь путём причинения ей боли. Такие приспособления в виде длинных штанг с шипастым колесом на одном из концов, укреплявшихся в сбруе с внешней (противоположной дышлу) стороны лошадиного крупа, обнаружены А. Ритом [872] и в дальнейшем подробно изучены М.А. Литтауэр [799. С. 293, 294]. Другое приспособление известно только по изображениям микенским и хеттским и письменным знакам минойского письма В (идеограммы 240—242) [250. С. 76—81]. Это двойное дышло, как представляется, за счёт сложной системы ременных амортизаторов прекращавшее вибрацию, вызываемую тряской на каменистых горных дорогах.
Впрочем, в связи с исследованием крито-микенских колесниц, возникает масса вопросов, в равной мере относящихся и к истории культуры местного населения, 205
и к его языку. Дело в том, что расшифровка текстов первоначально представила основной комплекс вопросов, связанных со снаряжением боевых колесниц совершенно однозначно. Каждому термину, казалось, найдено было древнегреческое соответствие (см. [367, 913]). Однако такое единодушие продержалось недолго. Сравнение наличных колесничных текстов с идеограммой полностью оборудованной колесницы (Id, 241) позволяет представить полную формулу записи инвентаря. Она будет иметь следующий вид (в скобках проставлены номера составляющих элементов формулы) в словесном выражении:
ko-ki-za о-ра (IVa)
e-re-pa-jo o-po-qo ke-ra-ja-pi o-pi-ja-pi (IV)
I - QI - JA —
a-ja-me-na e-re-pa-te (III) a-ra-ro-mo-te-me-na (II) araruja (V)
Здесь за основу взят текст CN.Sd 04-03 [708. С. 790; 913. Док. № 100]. Кроме того, в формулу могут вводиться следующие выражения: a-raru-ja a-ni-ja (VI); mitovesae (-se) (Illb) po-ni-ki-ja (Illa); do-ve-jo i-qo-e-qe (VII). Но тогда в условном выражении описание полностью собранной колесницы без колёс будет выглядеть так:
Стойкость формул, их подобие формулам «Илиады» и «Одиссеи» при описании различных предметов неоднократно отмечались исследователями [921. С. 99]. Однако как в геометрических формулах, так и в микенских крайне характерна учетная точность каждого обозначения, термина, подсчитываемых единиц, тогда как детали, обозначение которых видели в непонятных словах текстов: все эти «налобники», «подножки», «деревянные кони», «серпы» — не имеют указаний на численность их, никак не подкреплены графикой идеограмм и недостаточно достоверно сопоставлены с архаической греческой лексикой (ср. [367. С. 313, 314]). «Предметно-понятийный словарь» более осторожно трактует некоторые термины как «части колесницы» [474. С. 109, НО]. Поэтому пытаться переводить «до-
словно» тексты колесничных инвентарей при всей четкости и ясности их структуры пока задача невозможная. Хотелось бы только внести одно соображение, вполне основательное, учитывая специфику текстов CN.Sc! 04-13, 04-8 3; 04-14 + 04-47 и др., что ёоуе]о 1доеде должно означать, вероятнее всего, «деревянное ярмо». Характерно, что последний по времени словарь, который претендует на то, что в нем «даются только словоформы, интерпретируемые с достаточной степенью достоверности» [409. С. 130], предлагает для термина «о-ро-до» значение «наглазник», хотя в тексте не должно быть указаний на конское снаряжение, ибо описана колесница, что, впрочем, не учтено и в «Предметнопонятийном словаре» [474. С. 97, 107, 124], где у этого термина два перевода: «шоры», «наглазники». Я не берусь здесь разбирать вопрос о фонетических соответствиях и переходах, который в конце концов разрешился в лингвистической литературе таким образом, что термин «е-де-1а» был полностью отделен от представления о колеснице ьдНа и из обозначения «колесничего» [468. С. 230, 260] превратился в обозначение «слуги» [409. С. 138, 55] (здесь также указано значение «всадник», но это недоразумение (ср. [367. С. 330]). В свое время Дж. П. Карателли [670] выражал сомнение в том, что e-qe-ta обозначает «колесничего», подозревая в этом термине обозначение жреческой должности, но безоговорочно признавал относительно высокий ранг обозначаемых лиц: ведь они поименованы даже с отчеством порою — например, Яо-и-ко Ки-8а-те-п1-]о. В связи с упоминанием е-де-Га в таблицах Ад64, + 218 и в «таблицах О-КА» [831] напрашивается возможность построить, хотя бы в качестве эксперимента, ряд понятий: 1-д1-]а-е-де-1а-о-ка.
Исключить наличие внутренней зависимости между этими ассонансными терминами, связанными к тому же в единой текстовой структуре, без соответствующего анализа было бы неправомерно. Однако вопрос о микенских колесницах вообще очень сложен, ибо, естественно, они должны были быть заимствованы с материка, ибо сама идея применения боевых колесниц не могла сформироваться в условиях гористой местности
на Крите. Однако откуда происходило заимствование, неизвестно, ибо, напротив, колесничные изображения крито-микенского иконографического типа, появляющиеся в памятниках второй половины II тыс. до н.э. в Восточном Средиземноморье, определенно восходят к критскому керамическому искусству. Характерные особенности “ахейских” колесниц, помимо двойного дышла, это кузов с дополнительной площадкой сзади, а также применение колесовидных псалиев, которые к тому же обнаружены в могилах (сомнения в их назначении, высказанные Литтауэр и Крауэлом [802], необоснованны). Более того, именно колесовидные псалии приобретают широкое распространение к северо-востоку от Балкан, в Северном Причерноморье, тогда как высказанное теми же авторами [803] предположение о воздействии египетских боевых колесниц на европейский транспорт не получает подтверждения. Прежде всего ранняя гальштатская (как быланьская и другие виды повозок позднебронзового века [705]) повозка была четырехколесной, что сразу же увязывает ее с линией развития сельского транспортного экипажа энеолитичес- кого бронзового времени балкано-дунайской территории. Я подробно описывал эти экипажи [280. С. 88-106]. При изобилии металлических деталей их конструктивнее особенности по-прежнему во многом неясны. Отсюда и значительно большее, чем к технической специфике, внимание к их социально-политической роли, к возможности, путем выявления богатых могильников с колесничными захоронениями, построения наиболее подробной карты европейских владений, а также установления их взаимоотношений и иерархии. Действительно, европейская повозка вплоть до конца гальштадта предстает в двух ипостасях: как погребальный катафалк и ложе для знати и как священная повозка, служившая для каких-то достаточно строго разработанных культовых целей. Эта последняя отличалась специально выполненными цельнолитыми или спаянными из крупных частей бронзовыми колесами. Повозка была четырехколесной. На ней устанавливался котел. Назначение его по-разному трактуется специалистами. Общепризнанна его связь с выполнением обрядов очищения, но
к их числу равно относят и опрыскивание окружающих местностей горячей водой (борьба с эпидемиями и прочими массовыми болезнями или бедствиями) либо перевозку в котле священного огня. Повозка с котлом из погребения в Виксе [486] указывает на воздействие “моды” на применение культовых колесниц, также и на погребальный обряд. Впрочем, это воздействие проявилось также и в усовершенствовании колесных ступиц у повозок гальштадтской эпохи и культуры. Они, правда, начинают изготовляться из железа, особенно ободья колес, которые прибивают к деревянное шине с помощью специальных гвоздей с обширной шляпкой в форме ромба, овала, прямоугольника или квадрата. Однако самой характерной частью колеса остается ступица. От ступиц с шаровидной средней частью и длинными выступающими внутрь и наружу втулками (колеса со сплошной бронзовой основой типа Штаде) происходит переход к различного рода длинновтульчатым конструкциям [847], очень разнообразным по способам оформления втулок, которые имеют то форму ступенчатых цилиндров, то усеченных конусов, обращенных вершинами к спицам, то просто длинных ребристых или гладких трубок. Большое разнообразие техник на территориях Франции, Германии, Австрии, Швейцарии, Чехословакии свидетельствует о наличии многочисленных самостоятельных производственных центров, тяготеющих к альпийским и арденнским железообрабатывающим комплексам. Хотя оказывается, что действие этих центров, в первое тысячелетии до н.э. к тому же подвергавшихся благодаря мощным восточным и греческим импортам значительным технологическим и культурно-эстетическим воздействиям с территории Средиземноморья, в каждом отдельном случае не было продолжительным. Они сменяли друг друга (см. публикацию о Хэйнебурге [19, 773. Р. 42 и др.]), часто во времени совпадая с периодом политической активности определенного знатного рода или даже отдельного лица. В этом смысле показательно описание гальштадт- ских территорий в пятой книге Геродота (V, 9-10): “О том, какие племена обитают дальше к северу от Фракии, никто достоверно сказать не может. Области за Петром,
по-видимому, необитаемы и беспредельны. Впрочем, об одной только народности за Истром я могу получить сведения: эта народность — сигинны. Одеваются они в мидийскую одежду. Кони у сигиннов, как говорят, покрыты по всему телу косматой шерстью в 5 пальцев длины, маленькие, низкорослые и слишком слабосильные, чтобы возить на себе человека. Запряженные же в повозку, они бегут очень резво. Поэтому люди в этой стране ездят на колесницах. Пределы земли сигиннов простираются почти до /области/ энетов на Адриатическом море” (Геродот [131. С. 24, 240]). Характерно, что север Адриатики у Геродота является средоточием сведений и о западных и северо-восточных неведомых народах. Туда сходятся сообщения о гипербореях и том пути, который проходят их дары по территории “цивилизованных стран”, а этот путь совпадает с путем распространения греческих импортов, начиная с архаического периода. Судя по наблюдениям Якобсталя [761] и дальнейшим исследованиям (см. [280. С. 103, 104, 140]), становится ясно, что путь, по которому шли купеческие грузы, был в достаточной мере “секретным”, что существовала монополия на связи и контакты со Средней Европой, установившиеся еще в VII—VI веках, в период, в частности, господства Поликрата Самосского. Практически существовали два пути контактов с территорией основной части Европы у средиземноморского населения: это североитальянский, альпийский путь, оставшийся постоянной дорогой связей в этом регионе, не только в римскую эпоху, но и вплоть до нового времени. Существовали лишь варианты этого пути. Так, один из них описывал Бенвенутто Челлини в своей “Автобиографии”, а более подробно все описано в туристических путеводителях прошлого и нынешнего веков. Другой путь был морской через Адриатику, вдоль побережий и островов, который отражен в описаниях доставки гиперборейских даров на Делос (Геродот, IV, 33-35). Показательно, что Поликрат Самосский, наследственный владелец бронзолитейной мастерской, наследник своего отца, ведшего торговлю на море, захватив власть на о. Самос, создал войско, с котором старался подчинить себе островные пути через Эгейское
море (Фукидид, III, 104; Геродот, III, 39), для чего захватывал целые острова с тем, чтобы возможно большая часть перевозок проходила по его собственным владениям, охраняемым своей же армией. Естественно, что приобретавшие стратегическое значение дороги не описывали посторонние. Отсюда и слабое знание географий Европы у Геродота при том, что количество им- портов VII-V вв. до н. э. в европейских памятниках достаточно велико. Действительно велика оказывается и консолидация политической власти в регионе Западной и Средней Европы, если она оказывает воздействие и на единообразие материальной культуры региона, вплоть до кобанских областей Кавказа [305. С. 52-73; 1982, с. 148, рис. 1; 524. С. 82-103] и скифских памятников [725, 845, 846]. Близость, а то и единство культуры, подтверждающееся данными местного искусства [410. Т. 2. С. 174; 885. С. 28]. Характерно, что при полном господстве в могилах четырехколесных повозок, служивших катафалками, при широком распространении четырехколесных моделей [729. С. 138, рис. 50; с. 141, рис. 51; 410. Т. 2. С. 181] на ситулах, а также и среди моделей появляется двухколесный вариант повозки, что создает дополнительные трудности с выявлением региона, где формировались исходные типы повозок и колесниц. Единственно твердо могут быть выявлены поздние центры распространения кельтской колесницы, которые на территории Великобритании, как считает А. Стид [899], восходят к марнской культуре материка [922. С. 317-328]. В целом крайне характерным становится для периода внедрения коня в культуру и хозяйство именно то обстоятельство, что изменения технического и формального порядка (во всяком случае, в общественно-экономической жизни) происходят очень быстро на очень значительных территориях, и очень трудно бывает установить хронологический приоритет той или иной области. Правда, это чаще всего было связано с резкими политическими переориентациями, охватывающими тот ареал, в который внедрялась вначале лошадь, а потом уже повозка или колесница нового типа. Таковой оказывается ситуация на переходе от гальштадтской к латенской культуре. Она еще
становится резче благодаря тому, что колесница латен- ской эпохи становится на большинстве территорий в первую очередь боевым оружием. По Стиду [899], она уже в полную силу используется при походе галлов в Италию, на Рим (Ливий, У, 33-39 и [359. С. 262-267]). Появление же галлов в Северной Италии относится уже к V веку до н. э. [568. С. 61]. Подробнее ситуацию с распространением латенской двухколесной боевой колесницы я уже рассматривал ранее [280. С. 157-165, 144148]. Приведены были основные находки и ссылки на публикации тех находок, которое практически не могут быть реконструированы. Во всяком случае, находок такого рода сделано уже более двухсот. Они указывают на то, что колесницы применялись большими массами, что особенно ярко проявилось в культуре Хунсрюк- Эйфель [764]. В погребальных памятниках они чаще всего продолжают гальтштадтскую систему социальных характеристик, отражая определенные семейно-династические отношения, только в латенских памятниках погребаемый вождь повернут лицом к лошадям (они могут быть представлены символически одним лишь убранством. На них даже не обязательно планируют место в могилах), т. е. сам правит этими лошадьми, “направляясь на них в загробный мир”.
Начиная с первого века до н. э. вместе с активизацией римской экспансии повозки теряют свою универсальность, все резче проявляется специализация транспорта. Формируются, помимо сельскохозяйственной повозки и боевой колесницы, разные типы грузовых, ритуально-культовых, пассажирских повозок, включая сюда и повозки для разных социальных групп, для перевозок на близкие и дальние расстояния, для регулярных почто-пассажирских сообщений. Количество известных ныне римских находок повозок достаточно велико. Они обнаруживаются и на территории Италии и особенно стран Балканского полуострова [98].
Все болгарские в югославские находки римских колесниц и повозок принадлежат исключительно к императорской эпохе, впрочем, и многие венгерские находки также связаны с нею, хотя здесь может быть удастся выявить прямой переход от кельтско-латенских пово-
зок к римским типам. Характерно, что большая часть найденных повозок относится к четырехколесным катафалкам, являвшимся символом определенных прав (достаточно вспомнить постановления эпохи поздней республики и принципата о праве сенаторов на выезд в колеснице, украшенной серебром), а также семейным экипажам, служившим в богатых домах для дальних поездок. Что касается двухколесных колесниц, то трудно установить, являлись ли эти колесницы парадными, беговыми или боевыми. Для двух последних разновидностей мы знаем, что они различались по весу. Боевая колесница должна была защищать воинов, находящихся в ней, поэтому ее детали были значительно тяжелее, чем у беговой, предназначенной для колесничных состязаний. Эта последняя должна была обладать лишь тяжелой станиной, чтобы уменьшить возможность опрокидывания на крутых поворотах ипподрома. Приходится говорить о колесницах и повозках, обнаруженных в балкано-дунайских странах и относящихся ко времени Римской империи, как о римской колеснице. И. Венедиктов ввел понятие “фракийской колесницы”, принимая во внимание территорию, а не реальные особенности колесницы, отличающие ее от римских прототипов, отмечая к тому же, что украшения колесниц представлены двумя видами: более древние выполнены в италийских мастерских, а более поздние, относящиеся к Ш-1У вв. н. э., украшены скульптурой, выполненной в местных фракийских мастерских, часто в более грубом и примитивном стиле, хотя и по хорошим образцам.
Фактически на территориях, подвластных Риму, получается (исключая, быть может, Галлию и Британию) резкий разрыв в свидетельствах об употреблении колесного транспорта между эпохой эллинизма и римским императорским временем, в этот период нет данных о захоронениях с повозками, а тем самым складывается представление о том, что и транспортные средства в эту эпоху могли отсутствовать. В действительности это, конечно, не так. Исчезновение захоронений с повозками в период ранней римской экспансии может быть объяснено неустойчивостью политической власти и со-
циальных группировок на территориях, входящих под контроль Рима, ограничением прав местных вождей и династов, которое прекращается лишь в эпоху стабилизации управления в империи к III в. н.э., к тому самому времени, когда окончательно складывается и система римских дорог в Европе [717]. Применение туземных повозок в I в. до н. э. и I в. н. э. зафиксировано римскими авторами [909]. Широко применялись в боевых действиях против римлян туземные колесницы. Впрочем, применение колесниц, как и сомкнутого пешего строя, в виде фаланги и прочих построений столь же сильно связывало и ограничивало стратегические замыслы древних полководцев, как, скажем, ритуалы, связанные с выбором полей сражений в Средние века. Ведь возможность применения колесниц в сражениях была ограничена особенностями рельефа местности в большей части стран Европы. В этом смысле удивительно распространение колесниц у кельтов, вечно устремлявшихся на освоение горных местностей, перевалов и прочих территорий, где использование даже обычной повозки вызывало значительные объективные трудности. Объяснение этой прямой для Европы связи распространения ранних повозок и колесниц с горным рельефом, лишь отчасти убедительное, дается всеми исследователями, начиная с П.Рейнеке [869]. Это явление связывается с приближением центров производства повозок к древним металлургическим центрам, а учитывая условия сравнительной разобщенности населения, к этим же центрам приближались и районы применения этих повозок, вернее, даже не применения их в быту, а в погребальных ритуалах, так как бытовое использование повозок в районах, отдаленных от производственных центров, где каждой повозкой дорожили особо, не могло привести к созданию традиции захоронений повозок, эта тенденция отмечается всеми исследователями железоделательного производства в Европе [779, 855, 871]. Позиция Э. фон Мерклина [817], пытавшегося в древностях периферии римского мира выделить те детали колесниц и повозок, которые могут прямо связаться с римским производством и имеют прямые параллели в римском ремесле, более законо-
мерна, чем мнение И. Венедикова [97. С. 184], что в сбруйных и уздечных наборах Фракии отражены традиции колонизаторов (греков, римлян), а не туземного населения. Впрочем, в дальнейшем И. Венедиков [98] несколько изменил свою позицию в этом вопросе.
Самой характерной особенностью всех без исключения римских повозок и колесниц является изобилие на них металлических деталей не всегда понятного назначения, а также бронзовых украшений, отличающихся неизменной стандартностью (ср. [587. С. 165]). Впрочем, судя во наблюдениям Гаула [727, 728], А. Альфэлди [637], Э. Фон Мерклина [817], эти особенности присущи повозкам определенного назначения, каким-то образом связанным с различными отправлениями массовых публичных культов, исполнением мистерий, посвященных тем или иным божествам. Повозки посвящались Дионису, Афродите, Митре и другим божествам. При общем принципе стандартов оформления существовали и специфические для каждого типа экипажей особенности (ср. [280. С. 124-129]), чего, кажется, недоучитывают авторы публикации, посвященной молдавской находке колесничной римской детали от оформления шасси, служившей для мягкой подвески кузова [594. С. 245-248].
Римские повозки и колесницы снивелировали развитие транспорта в Европе окончательно. С первых веков н. э. не приходится в основном ориентироваться при выявлении контактов на те или иные историко-технические и художественно-стилистические особенности транспортных средств: римское массовое производство стирает различия, хотя в раннем средневековье они появляются, вернее, проявляются вновь. Особенно важным моментом представляется зафиксированное в скандинавском лодейно-курганном захоронении в Усеберге использование лошади тяжеловоза, запряженной не в оглобли, а с помощью канатов, закрепленных на хомуте. Здесь важен момент использования одноконной запряжки, применение которой начинается в Римскую эпоху о момента появления оглобель, а, кроме того, отсутствие жесткого соединения лошади с экипажем свидетельствует о возникновении в этот период надежного 215
тормоза на оси повозки, без чего использовать лошадь в мягкой сбруе для езды по дорогам даже с небольшими перепадами высот было бы опасно.
Рассмотрение огромного региона Южной, Западной и Средней Европы убеждает, что здесь развитие транспорта идет практически непрерывно, начиная с энеолити- ческой эпохи. Смена упряжных животных и появление новых видов транспортных средств не нарушают общих линий развития технической мысли. Инженерные решения достаточно четко соответствуют функциональной специфике экипажей, хотя исторические корни всего разнообразия транспортных средств находятся вне данного региона. В основном инфильтрация новых типов происходит из областей Восточного Средиземноморья, шире со всего Ближнего Востока. Собственно, та линия связей, которая намечается для транспорта с бычь- ‘ей запряжкой на территории Балкан и севера Европы, предопределяет весь процесс распространения экипажей более позднего времени. Такая же ситуация складывается и в Восточной Европе.
Наличие здесь конного экипажа в эпоху бронзы [596] подтверждается находками моделей колес со спицами (показательный экземпляр из Суворовского могильника, где моделька датируется киммерийской эпохой, рубежом второго и первого тысячелетий [425. С. 28]). Широко представлены находки остатков колесниц и их колес в скифских памятниках Северного Кавказа и степи [280. С. 78-88]. Наиболее полная сводка скифских материалов предложена С. С. Бессоновой [48. С. 102-117]. Здесь собраны данные по 17 скифским памятникам, где сохранились остатки повозок и колесниц, четырех- и двухколесных экипажей. Очень подробные данные о повозках приведены в монографии А. И. Мелюковой [395. С. 18-36], хотя наиболее ясные и четкие сведения здесь в свою очередь сообщаются о колесах. Шины этих колес, применение для их закрепления на деревянном ободе гвоздей с ромбическими шляпками указывают на большое сходство этих колес с гальштаттскими образцами. Необходимо лишь внести одну поправку в предложенные здесь реконструкции: массивные железные манжеты со сквозными отверсти-
ими в них (в Таймановой могиле в подобных манжетах сохранились сплошные массивные гвозди. Благодарю В.И.Бидзилю за возможность ознакомиться с материалами) принимались за наосники, надевавшиеся на ось для предупреждения соскакивания колеса, закрепленные будто бы чекой. Однако эти манжеты набивались на массивную часть оси, и об их расширенные закраины колесные ступицы терлись своими внутренними поверхностями. Диаметры той части оси, на которую надевались колеса, обычно близки к 5 см, а может быть, и меньше, тогда как у указанных манжет они достигают 8 см [395. С. 26]. Удается также реконструировать способ обтяжки колесного обода железной шиной. Для хорошего натяжения использовался следующий метод. На одном конце железной полосы, предназначавшейся для шины, делался острый гвоздевидный выступ, которой загибали вовнутрь и вбивали в деревянный обод, что легко было сделать при резком нагреве полосы для выполнения правильной обтяжки. Гвоздевидный выступ удерживал полосу в правильном положении по отношению к ободу и облегчал возможно более плотное натяжение шины.
Новое повышение интереса к так называемым “скифским навершиям” [454, 456] будет, очевидно, способствовать возможности реконструкций скифской повозки ([48. С. 115, прим. 5], где проводится мысль о том, что навершия являются деталями именно повозок, а не катафалков). Думаю, что текст Геродота (IV, 72) о совершении надмогильных обрядов может способствовать уточнению некоторых конструктивных особенностей повозок, так как для укрепления чучел людей на чучелах коней, по всей видимости, применялись передняя ось повозки с воткнутым в нее поперек дышлом. По длине туловища лошади можно приблизительно оценивать длину оси в 1,3—1,4 м, но тогда ширина хода повозки будет в пределах 1,0—1,1 м. В то же время Размещение чучел коней в сооружениях, попарно расположенных, из двух брусьев, вбитых в землю, между которыми выпуклостью вниз закрепляли половину обола колеса, свидетельствует об относительно малом диаметре колес скифских повозок. Учитывается плечевая
и тазовая ширина лошадей (а закрепление их в ободьях было бы бессмысленным, если бы диаметр колес значительно превышал бы ширину туловища лошади, ибо тогда чучело, набитое соломой, просто каталось бы в ободьях). Средний диаметр колес, обнаруженных в европейских скифских курганах, в 70-80 см и ширина чучел в 60 см и более — вполне удачно соотносятся друг с другом.
Применение металлических шин колес, да и самый способ их выполнения, сближают повозки скифского населения с гальштаттскими, во всяком случае, с поздними гальштаттскими, где применение металлических частей может быть минимальным. Впрочем, находки в скифском могильнике Сеятош-Векерцуг [345], да и предметы скифского искусства из Средней Европы, свидетельствуют о достаточно позднем и слабом влиянии скифского мира на эту территорию. Сходство повозок могло здесь проявляться вследствие общих переднеазиатских, шире ближневосточных истоков колесного транспорта в целом. Сарматские повозки [257. С. 92-95; 280. С. 76-78] пока конструктивно во многом невнятны. Однако высокие их колеса, отсутствие металлических шин сближают их с востоком. Причем высокий уровень деревообработки, свойственный сарматским памятникам, указывает с очевидностью, что население, применявшее сарматскую повозку, было связано в основном с горными районами и степями, в которых недостаток дерева для изделий старались восполнить качеством и надежностью выполнения продукции.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
- В самом возникновении повозки наиболее ясно проявляется доминанта хозяйственно-экономических стимулов.
- Применение повозок по мере усовершенствования техники их производства приобретает в культурах Европы повсеместный характер. Из сельскохозяйственного экипажа формируется транспортная повозка, но и боевая колесница, а также культовый экипаж.
- Ареалы Ближнего Востока и Европы характерны
тем, что повозка, а точнее колесный экипаж, развивается в них беспрерывно. Эта особенность и превращает ее в средство, в инструмент развитая культуры. Подобной ситуации не возникает на большинстве территорий Африки [790], а потому и повозки, существовавшие в Западной Африке, не оказали принципиального воздействия на культуру тех регионов, где были известны.
- Развитие колесного транспорта в каждом отдельном регионе имеет стартовые момент и стартовый ареал, когда этот ареал достигает полного развития, наступает период иррадиации признаков, т. е. очередная транспортная стабилизация (безразлично, с бычьей или с лошадиной запряжкой будут повозки) оказывает воздействие на территорию, значительно превышающую реальные политические права того или иного вождя, правителя, царя.
- Закрепление в культуре транспорта, способность населения воспроизводить его по соответствующим образцам указывают на высокий производственно-технический и военный потенциал соответствующей страны.
низацию, и в уздечных наборах проявляется отдаленное, хотя и ярко заметное, воздействие запад но-азиатских образцов. ,
- В VI/V/—III вв. до н.э. — по характеру уздечных- наборов, а отчасти по особенностям боевого снаряже-. ния воинов, захороненных в чжаньгоских и циньских могилах, можно отмечать внедрение верховой езды в северных районах Китая.
- В III веке до н.э. — уже определенно появляется i конница с регулярным строем, что подтверждается, в; частности, находками в могилах групп статуй пли статуэток, изображающих войсковую колонну в походе.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Таблица разновидностей контактов древних китайских
этнокультурных групп и их хронологии
| № п/п | ’ ’ —Периоды Характер контактов”—•— | Инь | Си Чжоу | Чунцю | Чжань- го | Цинь | Хань |
|---|---|---|---|---|---|---|---|
| 1. | Торговля, обмен | Е | Е X | + X | + X | ||
| 2. | Заимствование достижений культуры или изделий | X | X | X | Е X | X | X |
| 3. | Заимствование производственных технологий и видов производств | X | X | X | Е X | X | X |
| 4. | Межэтнические браки | + | + | + | |||
| 5. | Длительные договорные отношения | В | Е И | Е И | в Е | X | X |
| 6. | Длительные военные конфликты | В Е | Е | Е X | В X | в+ X | + X |
| 7. | Заимствования религиозных обрядов, ритуалов | X | X | + X | |||
| 8. | Объединение разноэтничных групп в племенные союзы и раннегосударственные образования | Е | X | X | + X | ||
| 9. | Переселения и расселения групп на новых территориях | Е X | X | + X | X | + X | + X |
| 10. | Формирование транспортных артерий и караванных дорог | X | X | X | X | в+ X | в+ X |
| 11. | Следы номинальных, реальных либо условных устойчивых связей | в X | Е + X |
+ — письменные источники;
х — археологические материалы;
[3 — контакты в пределах современной территории Китая.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Древний повествователь (Бытия, гл. II, 1-9), рассказавший трагическую историю строительства Вавилонской башни, отметил наиболее показательный признак, определяющий возможности и пределы контактов человеческих групп и межличностных взаимоотношений: единство или хотя бы взаимная понятность языка как средства общения. Однако чем глубже мы входим в суть проблемы, тем в большей степени выясняется, что язык — это лишь внешнее символическое выражение этнических и этнокультурных отличий. То, плохо определяющееся во внятных показателях, понятие, которое зашифровано под наименованием “этнического психического склада”, тем более оказывается неуловимым в археологическом материале. В то же время лингвистические данные, история языков ставят достаточно жесткие и четкие пределы для возможностей смешения языковых культур разного типа. Лежащие в их основании логико-грамматические схемы (не говоря о более глубоких основах, которые могут не проявляться в самом языковом материале) в конце концов либо разрушаются, либо одна лингвистическая система должна возобладать над другой. Остается в основном от разрушившейся грамматики либо определенный набор калек или устойчивых на бессознательном уровне речений, пословиц, рифм, анаграмм, фонетических особенностей речи, либо определенный как бы осадок в лексике другой грамматической системы, обусловленный хозяйственно-экологической спецификой унаследованных слов, а часто социальными их приоритетами (романские, норманские заимствования в английской речи, охарактеризованные еще В. Скоттом). Причем механизмы процессов взаимодействия языковых групп, Причины возобладания одних и упадка других пока нельзя считать достаточно ясными. Тем более трудно вы страивать надежную причинно-следственную систему связей для всех этих процессов на протяжении более Дем пяти тысяч лет индоевропейской истории.
Культурологические наблюдения показывают, что обычный процесс вхождения инноваций в культуру на-
рода связан с очень длительными сроками. И пока новшество не вошло в традицию, т. е. не стало частью не только материальной, хозяйственной, но и духовной культуры, оно всегда осознается как элемент чужеродный и потому вызывающий подсознательный протест. Естественно, что условиях компактной взаимодействующей среды, в которой сами культурные связи обрели уже достоинство традиции (таких регионов — культурных провинций, вслед за А.П. Окладниковым, в Евразии определенно можно насчитывать более десяти), утверждение инновации в одной из взаимодействующих культур облегчает ее вхождение в весь в целом провинциальный мир (в Европе это наглядно проявилось в распространении римской культуры и ее опосредованных влияний). Однако и в такой ситуации лишь немногие бесспорно полезные новшества, в основном связанные с жизнеобеспечением (новые виды пищевых продуктов, способы устройства домов, их обогрева или охлаждения) или войной (более мощное и надежное оружие, гарантирующее победы, средства, гарантирующие скорость, скрытность, массированный характер маневра) внедрялись в культуру ускоренными темпами. Во всяком случае, период их неприятия резко сокращался. К числу именно таких новшеств принадлежали колесный транспорт, а затем и верховая езда. Именно поэтому по отношению к данным инновациям повсеместно приходится подходить с учетом того, что этнические и языковые барьеры по отношению к ним легче теряют свою непроницаемость, а потому, в конце концов, в них обнаруживается тенденция к надэтническим, внеэтническим группировкам. И прослеживать, скажем, по средствам передвижения пути расселения определенных этнических групп дело мало надежное. Неважно, что нам известно, когда индоевропеец призывал своих богов прибыть на колесницах с мощными конями (РВ, 8.20; 8.94 и др.), чтобы принять предлагаемые жертвы. С теми же призывами обращались к богам и героям одновременно и на семитских, И на других языках (“что долго не идет конница его, что медлят колеса колесниц его?” (Книга судей израилевых, гл. 5, 28)). Практически с определенными технически-
ми новшествами начинает связываться интернационализация производства, его отрыв от узкой этнической среды. С этим, правда, связывается один неизбежный, но в значительной мере схоластический вопрос: с какой стадией социально-экономического развития может быть связана тенденция к надэтническому развитию технического потенциала? Привычным кажется, что такого рода явления возможны лишь в рамках ранних цивилизаций, т. е. обществ не только с развитой общественной структурой, с формирующимися классами, но и с устойчивой территориально-поселенческой иерархией, городскими поселениями, ремеслом, отделившимся от земледелия и т. д. Однако набор подобных устойчивых показателей для ранних обществ де обеспечивал длительной устойчивости самих подобных обществ. И прогресс сменялся регрессом, а цивилизация — упадком. Тогда, казалось бы, все обретенное в условиях цивилизации должно было забываться и погибать под давлением упростившихся социальных условий, резкого упадка производства. В действительности, эволюция техники с момента появления металлических орудий и устойчивых производственных комплексов оказывается практически непрерывна. Более того, при той популяционной насыщенности, которую обнаруживает Ближневосточный регион (Европа в этом плане с ним несравнима, ибо население здесь, в силу природной специфики, более равномерно, притом определенно в меньших массах, распределялось по значительно большим площадям), внедрение технических новшеств (того же гончарного круга, ткацкого станка, печей для стандартной выделки керамики, даже монументальных храмовых сооружений) не требует особого усложнения социальной структуры, ибо каждый поселок имеет автаркические тенденции, становится прообразом и микромоделью ближневосточного полиса. Таким образом, внедрение повозки (как и прочих значительных технических новшеств) — это формирование нового образа Жизни. Он может быть основан на кочевании, на длительных миграционных передвижениях, на расширении земельных владений, в пределах которых формировались новые виды регулярного общения (укрупнение
сельскохозяйственных общин, расширение брачных домов и т. д.). Конечно, первый момент появления транспорта — это нарушение политического равновесия на определенной территории, т. е. почти обязательное возникновение конфронтации автаркических коллективов. Однако даже само возникновение нестабильности резко ускоряет внедрение новшества, вслед за чем происходит новая стабилизация отношений. При этом возможен вариант непринятия, новшества, несмотря на его очевидную выгоду, в силу специфических условий, в частности, в связи с отсутствием возможности прокорма больших стад и табунов, -необходимых для организации транспортных передвижений (резкое увеличение табунов лошадей именно в раннем периоде использования их для верховой езды в раннескифское время: Ардан, Ульский аул и др. указывает на трудности организационного порядка. Обучение животных для использования в транспортных целях не только трудоемкий процесс, но и дело, связанное с большой выбраковкой скота, с повышением его смертности. Именно на этом примере наиболее наглядно проявляется вся условность термина “прибавочный продукт”, “получение прибавочного продукта” в отношении к ранним культурам. Допустим, избыточный продукт был произведен, но он мог весь поглощаться работником либо попросту погибать. Так вряд ли правомерно тогда говорить о выработке прибавочного продукта). Во всяком случае, такая модель известна для юго-запада США, где культуры независимых, разноэтнических, различающихся по языку и нравам пуэбло практически не могли принять лошадь и быков в силу того, что все площади вокруг поселения были отданы под сельскохозяйственное аграрное производство. Скоту негде было кормиться. Подобная же ситуация веками препятствовала активному распространению лошади в Китае: отнимать у населения плодородные земли под пастбища было невозможно, ибо и так народ постоянно жил под угрозой голода, а для лошадей хороший выпас особо важен, иначе, как это и имело место на практике, начиналась деградация пород, вымирание лучших образцов племенного скота. Таким образом, уже под самыми ранними случаями внедрения
транспорта и непосредственно связанных с ним видом крупного тяглового скота просматривается достаточно четкая система, которая сама по себе имеет организующий характер и в каких-то моментах способна к саморегуляции. В свою очередь такое сложное комплексное новшество, как транспорт, подразумевает и дальнейшее расширение технического потенциала, ибо вызывает дифференциацию отраслей (и внутреннее совершенствование каждой из них) в пределах деревообрабатывающего, металлообрабатывающего и ряда подсобных производств (выделка кожи, утилизация погибших животных, чем, в частности, объясняется рост обработки кости, совершенствование косторезного ремесла, которое в раннескифских культурах оказывается особенно активным и начинает в сфере искусства воздействовать на деревообрабатывающие и другие отрасли). В сущности, это оказывается цепным процессом.
По сути, речь в вопросе о распространении и освоении индоевропейского праязыка, а в дальнейшем и древних индоевропейских языков должна идти о специфической культурной среде, которая ни в коей мере не могла быть сверхспециализированной жестко устойчивой, каковой бывают, как традиционные цивилизации с четко регламентированным образом жизни, с хозяйственно-экономической структурой, разработанной до мелочей, настолько четко и подробно, что любое нарушение в какой-то одной области хозяйства, быта, техники, идеологии должно вести (и вело) к трансформации, разрушению всей системы, так и человеческие коллективы (в самом широком понимании этого термина от общины до раннегосударственного образования), испытавшие или испытывающие экологическое, территориальное или политическое угнетение, вследствие чего не утративший своей культурноэтнической самобытности народ собирается воедино и путем опять же строжайших запретов и регламентации стремится законсервировать весь тот материальный и духовный опыт, носителем которого он себя воспринимает. Именно последний случай может быть связан с ритуально-магическим оформлением всех хозяйственных и социальных структур, с организованным мифологическим мировосприятием, когда миф становился руководя-
щей и организующей идеологической и духовной силой, поглощающей все остальные формы идейно-социальной активности. Представляется, что такая ситуация в обще- гстве не была исходной, она была вынужденной и порождалась угнетенным состоянием коллектива. Недаром этнографически она фиксируется в условиях взаимодействия самобытных туземных культур с европейскими колонизационными силами. Р. Бенедикт, Б. Малиновский, Э. Рэдклиф-Браун, К. Леви-Стросс, В. Н. Топоров строят свои концепции именно на подобном материале, распространяя его историко-культурную роль на все без исключения предшествующие глубинные периоды древности, хотя, как представляется, в истории существовало вовсе немного ситуаций, когда социально-этнические процессы угнетения одних народов другими могли приводить к такой этнокультурной замкнутости угнетенных (возможной к тому же лишь в достаточно благоприятных хозяйственно-экологических условиях, ибо иначе народ, не способный круто изменять свое мировосприятие, а соответственно перестраивать весь цикл жизнеобеспечения и перенастраивать механизмы самосохранения, был обречен на сравнительно быструю гибель). Причем все такие ситуации производны. В то же время ни в одном арийском гимне, ни в одном обращении к богам и героям не звучит какая-либо нота безысходности, даже гимны Яме как богу погребения, богу смерти лишены этого оттенка: его призывают, чтобы научил, чтобы подарил свой опыт человека, опередившего остальных.
Трйхреальных древнейших, равноправных по назначению, почти синхронных центра индоевропейского расселения известны теперь. Один представлен ведической традицией, сохраненной в позднейшей записи и, как консервативная система, вошедшей в быт индийского народа. Два других — ахейский и хеттский — известны по аутентичным документам. Строгий учет своему людскому потенциалу, своим материальным возможностям вели ахейцы. Хетты старались воплотить в слове все, что окружало их и интересовало. В этом смысле очень широкая духовная близость прослеживается у них с творцами Ригведы и более поздних текстов. И не только текстов: плавные формы скульптур, изображения богов, образы
животных, каноничных в своей статике, отличных от традиционных ближневосточных изображений, отсутствие призеров царственного самолюбования в текстах, рельефах и графике, свобода самовыражения — все это может быть сопоставлено через более позднее индийское традиционное искусство. Ничего этого не было в “индоевропейской” Европе. В течение тысячелетий жила она своей обособленной, дробной этнокультурной жизнью. Повозка (и боевая колесница особенно) нарушила этот уже устойчивый народный быт. Ex Oriente lux в данной ситуации не вызывает сомнений. По существу, принципиальные формообразующие ареалы для повозки и колесницы ограничиваются в широком смысле (включая сюда и Закавказье) Ближним Востоком. Далее представлены зоны стабилизации: северопричерномор- ско-северокавказская, днепровско-донско-поволжская, южноуральская (не исключено, что она не была самостоятельной, а всего лишь находки обусловлены активной подвижкой на восток определенных групп ямно- го населения), балкано-дунайская, средиземноморская и среднесевероевропейская. Конечно, каждая из них вносила что-то свое особенное в конструкцию экипажей, в способ упряжки, в типы упряжки, в разведение и тренинг упряжных животных. Появление верхового коня (все же регулярное использование конницы начинается не ранее рубежа I тысячелетия до н.э., сколь бы древними ни были эпизодические сведения об использовании лошади под верх) вносит значительные коррективы и в способ применения колесного экипажа: снижает его роль в военной активности. Повозка с переднего края нападения перемещается в тылы, в обоз. И лишь в обороне она надолго становится одним из оснований для организации оборонительных временных укреплении. Появление верхового коня делает более мобильными многие воинские походы и мирные перемещения. Отсюда еще один вид унификации производственной культуры. Трансевразийский уровень унификации материальной культуры впервые намечается уже в скифское время. Конь и всадник [245] играют в нем значительную, во всяком случае, заметную роль. Повозка как символ единения воинских сил, как
знамя, как центр боевого строя все же не теряет своего значения. Ибрагим ибн Якуб сохранил какое-то европейское предание о повозке как символе власти царя, но, как это часто бывает в арабоязычных источниках, довольно трудно установить, к какому времени и культуре относятся его сведения: они могут восходить даже к скифской эпохе, как, к примеру, тексты Марвази о тюрках, заимствованные у псевдо-Гиппократа. Также от культуры к культуре, от народа к народу, из одной языковой семьи в другую перекочевывает и сам колесный экипаж. Его ценность самоочевидна, и связанный с ним “инновационный синдром” не бывает сильным и длительным.
Теперь несколько слов об историко-технической стороне вопроса. Особо важной она оказывается в связи с тем, что в сознании и установках исследователей устойчиво проявляются две противоречивые тенденции, с одной стороны, неопровержимый языковый материал (он действительно неопровержим, если один и тот же набор звуков имеет одинаковое или сходное значение в языках, отделенных друг от друга почти всем пространством континента Евразии, либо одна и та же фонетическая основа может быть хотя бы реконструирована для столь же отдаленных языков, то сомневаться в существовании контактов между соответствующими группами населения не приходится, тем более что фонетико-семантические соответствия могут иметь (и чаще всего имеют) регулярный, а не эпизодический характер. Когда эти соответствия обнаруживают свойства системы, появляются основания для достоверной лексико-статистической разработки основ глоттохронологии) подтверждает наличие контактов, а с другой — идеи стадиальности, автохтонизма, неверие в творчество, способности человека, неисчерпаемое разнообразие его самостоятельных творческих решений (иначе необъяснимо, как можно не видеть, что технические задачи независимые цивилизации обязательно решают различными способами, а потенции человека ограничены лишь его биологическими особенностями и разрешающими возможностями применяемых им в своей инженерно-технической деятельности материалов) часто принуждает исследовате-
лей сомневаться в самоочевидных вещах и допускать возможность появления одинаковых видов экипажей в разных местах независимо друг от друга, тогда как конструкция колес, их трехчастность, наличие ступицы, способ ее закрепления, способы соединения на штырях частей колес, использование дышла, однообразные формы ярм, методы соединения оси с кузовом и т. д. указывают на единство конструктивных принципов, лежащих в основе древнего экипажа. Для повозок с бычьей запряжкой характерен длительный процесс создания и оформления, а затем уже распространение, поэтапно отмеченное длительными стабилизациями, в условиях которых шла новая доработка конструкций экипажей, апробация новых видов материалов, их обработки, способов пригонки частей, тогда как конная колесница явилась реальным одноразовым изобретением, одним из первых, пусть и безымянных творческих открытий, не только мгновенно преобразующих технический потенциал целого народа, но и находящих прямую реализацию в политической жизни, политической истории большей части материка. Этот же экипаж произвел подлинную революцию в скоростях передвижений, а шире в возможностях обмена информацией, регулярности и интенсивности общения. Причем поразительны сами сроки освоения трансконтинентальных дорог. Если не считать того периода, когда применение конной боевой колесницы ограничивалось в первой половине II тыс. до н.э., даже более узко в течение ХУП-ХУ1 вв. до н.э., территорией Ближнего Востока, то весь последующий период распространения (конечно, и позже оставались территории, где колесница даже не использовалась, где, как к примеру в Аравии, не было лошадей) занимает немногим более двух веков (ХП-ХШ вв. до н.э.), а ведь за это время не только состоялось знакомство с колесницей, но была создана дорожная сеть, определились привычные маршруты связей.
В целом же ясно, что сама по себе проблема колесного транспорта имеет скорее историко-технический и вообще подсобный характер, разрешаясь преимущественно в работах, подобных исследованиям Лефевра де ля Ноэтт, Ру, Слеезвика, тогда как на переходе в изучение
историко-культурного фона развития транспорта выявляются культурологические проблемы, определяющие поступательное движение прогресса, вступление чело-, вечества на путь построения мировой цивилизации.
ЛИТЕРАТУРА
- Абрамова З.А. Палеолитическое искусство на территории СССР. М.; Л., 1962.
- Абрамова З.А. Изображения человека в палеолитическом искусстве Евразии. М.; Л., 1966.
- Авдиев В.И. Военная история Древнего Египта. М., 1959. Т. 2.
- Аверкиева Ю.П. Индейское кочевое общество ХУ111-Х1Х вв. М., 1970.
- Аверкиева Ю.П. Индейцы Северной Америки. М., 1974.
- Агравала Р.К. Медные клад^из Раджастхана, Харьяны и Уттар- Прадеша - исследование взаимосвязей // Древние культуры Средней Азии и Индии. Л., 1984.
- Акишев К.А. Саки азиатские и скифы европейские // Археологические исследования в Казахстане. А.-А, 1973.
- Акишев А.К. Исследование петроглифов бунтарского Алтая II АО. 1981. М„ 1983.
- Алексеев В.П. Антропологическая характеристика скульптурного портрета из Шестаквского могильника // СА. 1974. № 4.
- Алексеев В.П. Историческая антропология. М., 1979.
- Алексеев В.П. Опыт антропологической оценки скульптур Халчаяна и Дальверзина И СА. 1982. № I.
- Алексеев В.П. Историческая антропология. М., 1988.
- Алексеев В.П., Гохман И.И. Антропология Азиатской части СССР. М., 1984.
- Альберти Л.Б. Десять книг о зодчестве. М., 1935. Т. I.
- Амброз А.К. Проблемы раннесредневековой хронологии Восточной Европы // СА. 1971. № 2-3.
- Амброз А.К. Восточноевропейские и среднеазиатские степи V - первой половины VIII в. // Степи Евразии в опоху средневековья / Археология СССР. М., 1981.
- Андреев Ю.В. Раннегреческий полис (Гомеровский период). Л., 1976.
- Андреева М.В. К вопросу о южных связях Майкопской культуры//СА. 1977. № 1.
- Андреева М.В. Об изображениях на серебряных майкопских сосудах//СА. 1979. № 1.
- Андреева М.В. Глиняная модель повозки из погребения катакомбного времени // СА. 1984. № 3.
- Анучин В.А. Географический фактор в развитии общества. М.,1982.
- Ардзинба В.Г. Ритуалы и мифы Древней Анатолии. М., 1982.
- Аристотель. Афинская полития. М.; Л., 1936.
- Аристотель. Политика // Сочинения в четырех томах. Т. 4. М., 1984.
Рис. 1. Карта распространения археологических памятников с повозками с бычьей запряжкой и дисковыми колесами (•), колесниц, запряженных лошадью (ф), наскальных изображений повозок и колесниц (+)
00
Рис. 2. Схема, указывающая основные направления исследований колесного транспорта в XIX— XX вв. Горизонтальные стрелки указывают на взаимосвязи работ, следующих друг за другом хронологически. Вертикальные стрелки — на взаимосвязь работ, освещающих разные исследовательские направления. Штриховкой обозначены области наиболее интенсивных исследований
ОО о\
Рис. 3. Схема А. Одрикура (1948) (слева), показывающая развитие двух- и четырехколесных повозок. Перечеркнутые стрелки указывают на нереальность отмеченных связей. Достоверные звенья эволюции повозки (справа)
ил 00
Рис. 4. Принципиальные схемы повозок: а) с бычьей запряжкой и их колес; б) повозок с конной запряжкой (справа)
Рис. 5. Типы изображений боевых колесниц Месопотамии. В центре — повозка из могильника в Кише
се чо
I — последовательность и взаимосвязи колесных средств передвижения: А — транспорт с бычьей запряжкой и запряжкой эквидов; Б — транспорт с лошадиной запряжкой;
П — развитие форм бычьих и конских ярм до начала I тысячелетия до н.э.;
Ill — развитие системы конструкций колес
Рис. 6. Последовательность развития и взаимосвязи
колесных средств передвижения
I — схема способов запряжки пар и четверок коней, а также принципы осуществления тяги. Развитие форм металлических удил в культурах
- — Древнего Востока, Кавказа, Европы;
- — Сибири, Средней и Центральной Азии.
(На схеме представлены типы удил, применявшиеся для упряжных лошадей, а также отдельные разновидности сбруйных пряжек.)
Рис.7. Древние способы запряжки и средства
управления конем
Рис. 8. Повозка из кургана в Триалети (по О. М. Джапаридзе)
Рис. 9. Повозки из Лчашена, модели колесниц из бронзы, изображение сельской повозки в средневековой армянской рукописи
Рис. 10. Повозки из Лчашена. Реконструкции по публикации А. О. Мнацаканяна
Рис. 11. Грузинская сельская повозка (по М. К. Гегешидзе)
Рис. 12. Калмыкия. Элистинский могильник, кур г. 5. Повозка в мог. 9
Рис. 13. Реконструкция рамы кузова повозок (Первый Лолинский могильник) кург. 4, мог. 7: передняя ось не могла вращаться, она задевала бы борта рамы и заклинивала вращение колес на оси
Рис. 14. Глиняные модели двухколесных повозок из курганов Калмыкии и реконструкция фургона и оси с надетыми намертво колесами
Рис. 15. Глиняные модели повозок: Венгрия, Северное Причерноморье
Рис. 16. Роговые псалии бронзового века, столбчатые и пластинчатые
Рис. 17. Критские детерминативы для обозначения колесниц, наскальные европейские изображения повозок и колесниц. Галльский рельеф
Рис. 18. Бронзовые колеса ритуальных повозок. Европа
Рис. 19. Бронзовые модели культовых повозок. Европа
Рис. 20. Бычьи ярма бронзового века. Средняя Европа, Египет
Рис. 21. Захоронения повозок в Граденине, ЧССР
Рис. 22. Ступицы, оковка шипы, чеки колес. Поздний бронзовый век. Европа
Рис. 23. Ступицы европейских повозок. Поздний бронзовый — ранний железный век
®®@й^
Вис. 24. Захоронения повозок в скифских и сар-
матских могилах
Рис. 25. Детали колес и реконструкция. Удила. Могильник Сентеш-Векерзуг
Рис. 26. Повозки в могилах и типы могил марнской культуры
Рис. 27. Украшения римских провинциальных повозок
Рис. 28. Планы могил с остатками повозок из Шишковиц, Болгария
Рис. 29. Реконструкция римской провинциальной повозки (по И.Венедикову)
Eifr
Рис. 30. Сейминско-турбинское вооружение: Сейма, Турбино, Ростовка
Рис. 31. Сейминско-турбинская культура: 1 — отливки частей втульчатого оружия; 2 — втульчатый кельт; 3 — разновидности кельтов; 4 — Галичский идол; 5 — лыжник, едущий за лошадью; 6 — схемы построения фаланги; 7 — наконечник “сарис- сы”; 8 — наконечники фехтовальных копий; 9 — навершия ножей в виде голов лошадей, козлов и баранов; 10 — место сейминско-турбинских памятников среди сибирско-казахстанско-восточноевропейских культур бронзового века: андро- новские памятники (1), абашевские (2), срубные (3), северная граница единой прото культуры (4), зона сейминских памятников (5), карасукские миграции (6), самусьско-сейминские миграции (7), главные самусьско-сейминские могильники (8), костяные псалии (9), наскальные изображения колесниц (10), повозки в курганах (II); 11 — типы застежек, 12 — монеты-ножи, монеты-кельты
Рис. 32. Азиатские наскальные изображения колесниц: А - Казахстан; Б - Средняя Азия; В - Алтай; Г - Монголия; Д - египетские (а), хеттские (б) колесницы
Рис. 33. Детали пазырыкской повозки
Рис. 35. Письменные обозначения колесниц в надписях эпохи бронзы
ю
о
Рис. 37. Чжоуские детали повозок и топор позднеиньского времени
Рис. 38. Классификация основных разновидностей композиций на керамике типов баньпо-мяодигоу. В горизонтальных графах (I—VII) показано в направлении сверху вниз усложнение основных членений композиции. В вертикальных колонках (1—9) показан в направлении слева направо рост числа деталей оформления
422
Рис. 39. Керамика Мяодигоу.
А — схемы разновидностей сложной орнаментации сосудов; Б — ритмика узоров этих схем; 1 — сосуд из Дахэцуня, 1а — схема его орнамента; 2, 3—композиция орнамента на мисках из Баньпо, За — ритмика узоров этих композиций; 4—6 — разновидности сеток, на основе которых построены орнаментальные композиции неолитической крашеной керамики Китая
Рис. 40. Изображения на керамических и бронзовых изделиях.
1:1,2 — разновидности изображений рыб, 4, 6 — фантастических личин, 3, 5, 7 — черепах на неолитической керамике (Баньпо, Мяодигоу, Цзянчжай), 8—18 — на бронзовых сосудах. II: схемы членения орнаментального поля на неолитических расписных мисках и горшках (вид сверху); деление поля на 1 — восемь отделов, 2 — шесть, 3 — четыре, 4 — три отдела. Ill: 1—6г — разновидности основных композиционных построений на расписных горшковидных сосудах из ганьсуских неолитических памятников. IV: 1—7а — разновидности орнаментов, выполненных в медальонах на тех же сосудах
Рис. 41. Орнаментация на изделиях бронзового века.
I: 1—3 — баран, 5, 6 — лошадь, 7, 9 — бык, 4, 8,10—16 — фантастические животные и стилизованные изображения на инь-чжо- уских бронзовых сосудах. II: 1, 1а — план и профиль колесницы при изображении ее в современной графике, 2, 3 — соединение обеих этих проекций в идеограммах инь-чжоуских надписей, 4 — изображение боевой колесницы на сосуде эпохи Чжаньго, 5 — идеограмма, изображающая ярмо-рогатку. Ill: 1а—1д — разновидности мелких меандровых узоров, заполняющих фон изобразительных полей на инь-чжоуских бронзовых сосудах, 2а— 2в — передача в письменной графике инь-чжоуского времени типов триподов и треножников. IV: а — изображение фантастического зверя, глотающего солнце, в круглой скульптуре, б — тот же сюжет в графике (пример особого пути в поисках передачи объемных изображений в графике. Стелы окуневской культуры Хакасско-Минусинских степей). V: 1а—36 — некоторые разновидности дополнительных узоров на бронзовых котлах
Рис. 42. Формы скифо-сакской керамики
Рис. 43. Распространение скопления скифских курганов, захоронений вождей (тип “Герроса”, по Геродоту) (I), изображения китайских колесниц и их детали (П).
ОГЛАВЛЕНИЕ
От редактора 3
Предисловие 4
Введение 12
Часть I Палеокультурология, этногенез, региональное деление Евразийского материка (неолит—ранний железный век) 26
Глава I Общество и культура (палеоэкология в археологии и лингвистике) 26
Глава II Типология древней материальной культуры Евразии (неолит—железный век) 57
Глава III Материальная культура в диагностике процессов доисторического этногенеза 90
Глава IV Орнаментальные традиции населения Евразии и их локальное развитие 115
Заключение Древнее производство и этнокультурология 132
Часть II Возникновение транспортных средств и распространение их в западном ареале Евразии 138
Глава I Происхождение колёсного транспорта 139
Глава II Развитие колёсного транспорта, последовательность его распространения в западном ареале 158
Часть III Распространение транспорта на восток, начало формирования трансазиатских путей этнокультурных и экономических контактов 220
Глава I Сибирская фаланга эпохи бронзы 224
Глава II
Колесничные сюжеты в наскальном искусстве Азии 251
Заключение Восточный регион — специфика развития 274
Часть IV
Восток Азии: колесный транспорт в развитии культуры 277
Глава I Происхождение иньских колесниц 281
Глава II О хронологии иньских памятников Аньяна .291
Глава III
Фазы и специфика формирования этнокультурной общности в бассейне Хуанхэ и периоды освоения колесничной и верховой езды в древнем Китае 318
Заключение
Таблица разновидностей контактов древних китайских этнокультурных групп и их хронологии 330
Послесловие 331
Литература 341
Список сокращений 379
Список иллюстраций 381
Научное издание
Павел Михайлович КОЖИН
ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ КОНТАКТЫ
НАСЕЛЕНИЯ ЕВРАЗИИ
В ЭНЕОЛИТЕ-РАННЕМ ЖЕЛЕЗНОМ ВЕКЕ
(ПАЛЕОКУЛЬТУРОЛОГИЯ И КОЛЕСНЫЙ ТРАНСПОРТ)
Редактор Н. В. Давыденко
Художник/7/7. Писарева
Оператор верстки Д.Г. Томилов
Отпечатано с оригинал-макета, подготовленного автором,
минуя редподготовку в «Дальнауке» ДВО РАН
Изд. лиц. ИД № 05497 от 01.08.2001 г. Подписано к печати 24.12.2007 г.
Формат 60x84/16. Печать офсетная. Бумага офсетная.
Усл. п. л. 26,75. Уч.-изд. л. 27,96. Тираж 300 экз. Заказ 168
Отпечатано в типографии ФГУП Издательство «Дальнаука» ДВО РАН
690041, г. Владивосток, ул. Радио, 7